Теперь ты мне веришь?

Мирон слонялся по квартире из угла в угол, не зная, куда себя деть. Слава должен был вернуться два с половиной часа назад. И, если первые полчаса Окси трепался с Ваней по рабочим вопросам, то оставшиеся два не знал, за что хвататься, бездумно переставляя вещи с места на место, залипая в телефоне и утыкаясь в подушку, на которой спал Слава. Странная хуйня творилась с Яновичем последнее время. Неужели он настолько привык к присутствию Машнова в своей жизни, что начинал скучать, если тот где-то задерживался? Это полнейший бред! Совсем недавно он Гнойного терпеть не мог, даже сидеть в непосредственной близости считал зашкваром. А теперь полюбуйтесь! Стоило Карелину позаботиться о нем во время болезни, и – пожалуйста! Мирон не может отвести от него взгляд. А ещё, видимо, скучает, учитывая, что Славы нет с самого утра, вовремя он не явился, хотя чётко назвал, когда именно вернётся, и Мирон не знает, куда приткнуться, потому что привычные вещи и действия вдруг теряют смысл… Янович хватается за голову, в очередной раз опускаясь на кровать, откидываясь на спину и рефлекторно утыкаясь в пропахшую Гнойным соседнюю со своей подушку. И тут же, осознав свои действия, резко вскакивает, садясь со своей стороны, стараясь даже не смотреть на Славину половину. Подумать только! Его кровать уже делится на две половины! Его привычный порядок теперь вызывает дискомфорт, потому что рядом нет Машнова! Он, черт подери, скучает, раз, снова заваливаясь на бок, неконтролируемо притягивает к себе эту трижды проклятую Карелинскую подушку, обнимая её руками, скручиваясь вокруг в клубок. Это точно идиотизм. Так маяться из-за какого-то Гнойного! Опомнись, Мирон! Он снова вскакивает, за секунду преодолевая расстояние до ванной комнаты, поспешно плещет холодной водой в лицо и тяжёлым взглядом рассматривает своё отражение. Так не может быть. Просто не может. Гнойный его шантажировал, вынудил вместе жить, гулять ночами и спать в одной постели. Мирон должен был ненавидеть Карелина, но теперь, когда пытался, в подсознании всплывали воспоминания о трепетной заботе, нежных поглаживаниях по голове, мягких поцелуях в висок, утешительном ласковом шёпоте, который успокаивающе проникал сквозь температурный бред прямо в сердце. Блядь! Машнов пробрался-таки через каменную стену, которую Мирон выстроил вокруг своего сердца. Он поклялся себе, что больше никто и никогда не залезет ему так глубоко под кожу, и вот, мерзкий Гнойный ломает его личное пространство своими острыми панчами, глупыми шутками, тупой клоунадой, навязчивостью, внезапным игнором, отвратительным шантажном, бескрайней нежной заботой и, наконец, атмосферой уюта, стимулирующей творческий процесс. Отрицать это было глупо, но Мирон не мог снова довериться, не мог и не хотел, тем более... В замочной скважине поворачивается ключ, заставляя Яновича прервать свои мысли, он вылетает из ванной быстрее, чем того хотел бы, ругать себя не хватает времени, потому что пространство заполняется Славой: его запахом, неуклюжестью и улыбкой. И запахом алкоголя... Карелин вваливается в квартиру, улыбчивый и чуть поддатый. Ставит пакеты на пол и шагает к Мирону, стискивая того в объятиях, и Федоров пытается сдержать довольный вздох, ответно устраивая свои ладони на широкой спине, от чего Слава ощутимо вздрагивает и отстраняется, чего раньше не было. Он как-то странно смотрит, очевидно напряжённо улыбается, но все так же нежно гладит большими ладонями по плечам, и мягким голосом говорит: – Прости, что задержался, просто Андрюха тиранил нещадно, – он как-то резко опускает руки, быстро разворачивается и, подхватывая пакеты, скрывается на кухне, тараторя, – зато я прикупил продуктов, щас сварганю тебе вкусняшку на скорую руку! Мирон с минуту приходит в себя от такого странного поведения Машнова и следует за ним на кухню, замирая на пороге. Слава как-то нервно суетится, вытаскивая продукты из пакетов и раскладывая их по местам. Янович скрещивает руки на груди, приваливаясь плечом к косяку, наблюдая за метаниями парня. На губах непроизвольно расползается улыбка. Карелин, бросив на него взгляд, тут же почему-то бледнеет, сразу же отворачиваясь и начиная суетиться вдвойне усерднее, рассеянно лепечет: – Ты не переживай, я все уберу! Пока ты пожрешь, тут станет чисто, будто ничего и не готовили! Федоров хмурится. Что-то не так. Происходит какая-то хуйня, которую он не понимает. Карелин какой-то нервный и дёрганный, хоть и пытается это скрыть. Мирон, не отдавая себе отчёт в собственных действиях, шагает вперёд и, перехватывая Славу посреди кухни, серьёзно смотрит ему в глаза. Визуальный контакт длится несколько долгих секунд, за которые Янович успевает заметить с трудом подавляемую панику, но Гнойный быстро берет себя в руки, растягивая губы в привычной издевательской ухмылке: – Что такое, Оксан? Так хочешь меня, что не в силах терпеть?! Ну, подожди, я хотел все по красоте сделать!.. – он на секунду замолкает, отводя взгляд, потом снова смотрит Мирону в глаза, каким-то болезненным, как Окси кажется, взглядом, и игриво продолжает, – хотя, если ты не сильно голодный, давай прям тут! Я готов! Он поворачивается спиной, упирается ладонями в раковину и призывно выгибает спину, отклячивая задницу. У Окси тут же темнеет в глазах и перехватывает дыхание. Странно. Такого с ним, по отношению к Гнойному ещё не было. Но реальность такова, что возбуждением простреливает по всем нервам, концентрируясь в члене. С окончания болезни прошло не так много, и Янович только сейчас заметил эту реакцию. До этого возбуждение было механическим, больше чисто физическая реакция, но сейчас его ебнуло нешуточно. Он смотрел на длинную фигуру Гнойного и по какой-то ещё не осознанной причине видел не неуклюжую длинную цаплю с оттопыренной жопой, а сексуально прогнувшегося парня, призывно двигающего бёдрами из стороны в сторону. Бля-я-ядь! Мирон не выдержав, шагнул вперёд, обхватывая бёдра ладонями и упираясь в промежность вставшим членом. Слава снова странно вздрагивает, но Окси затуманенным сознанием думает, что от возбуждения, и это его ещё больше распаляет, он неконтролируемо лапает Карелина, задирая футболку и наскоро спуская спортивки. Оглаживает бледные ягодицы, с наслаждением слушая тихое мычание Славы, где-то в подсознании отмечая, что ни разу не слышал от него никаких звуков во время ебли. И это неуверенное мычание сквозь очевидно сжатые губы пронзает Окси новой волной возбуждения. А ещё он впервые хочет доставить партнеру удовольствие. Он одной рукой оглаживает живот, спускаясь к члену, который, неожиданно, висит без намёка на возбуждение. Однако Мирон не успевает ничего сказать, даже прореагировать, хотя бы осознать – Слава ловко выпутываются из его объятий, смотрит огромными глазами, в которых ясно читается испуг: – Т-ты чего?.. – он тут же мотает головой, приходя в себя, и поспешно падает на колени, вцепляясь в бёдра Мирона, – Сонечка все поняла! – Машнов прижимается губами к паху через ткань, обдавая горячим дыханием бросает такой взгляд из-под ресниц, что у Окси снова темнеет в глазах. – Прости, папочка, Соня сегодня не сделала работу по дому, может она искупить свою вину? Мирона кроет, будто он ебаный подросток, а перед ним на коленях стоит звезда школы, на которую он тайно дрочил. Он блаженно запрокидывает голову назад, рефлекторно хватаясь за мягкую шевелюру, притягивая Гнойного к своему паху, но тут же замирает, осознавая. Он опускает голову именно в тот момент, когда Карелин, ловко дёрнув его штаны вниз, обхватывает губами хер, тут же глубоко заглатывая. И теперь Мирон видит. У Машнова слезы в уголках глаз, он, очевидно, давится, но упорно борется с рвотным рефлексом, стараясь заглотить даже больше, чем это вообще возможно. Видно, что это не доставляет ему особого удовольствия, и Мирон, с пару секунд понаблюдав за этим сомнительным зрелищем, мягко обхватывает ладонями лицо Карелина, снимая его со своего члена, хочет тут же опуститься на колени рядом, но не успевает. Слава вскакивает, снова поворачиваясь спиной и приспуская штаны на заднице, выпячивает её как прежде: – Давай, выеби Соню! Мирон медлит, пялясь на Славу задумчивым взглядом. В голове упорно пульсирует какая-то мысль, но так и не формируется во что-то осознанное, просто Окси вдруг понимает, что Гнойный не хочет этого секса... Вернее, нет, он хочет, но удовольствие от него получить не стремится. Вообще. Только доставить его Мирону вопреки своему. Или что происходит?.. – Слав, – тяжело вздохнув, зовёт Мирон, подтягивая штаны и заправляя все ещё возбужденный член. Машнов снова вздрагивает, резко повернув к нему голову. "И снова тот же взгляд, что же это такое?.." – думает Мирон, подходя к Карелину, подтягивая и его штаны тоже, краем глаза отмечая, что тот все также не возбуждён. – Слав, я... – он тяжело вздыхает, стараясь собраться с мыслями, но Гнойный снова его перебивает: – Не хочешь? Ну, на голодный желудок, правда, как-то не дело! Машнов отводит взгляд от Мирона и отходит, возобновляя бурную деятельность: – Я вообще хотел состряпать романтический ужин, но потом подумал, что это будет неуместно... – он на пару минут замер перед холодильником и посмотрел через плечо на Яновича, тут же отворачиваясь, – так что давай я сейчас быстро что-то изображу. Если только у тебя нет особых пожеланий! Мирон чувствует, как начинает болеть голова. Возвращается привычное раздражение, но теперь оно вызвано непониманием ситуации. Карелин ведёт себя непривычно. Будто боится Федорова. А ещё эта херня с отсутствующим возбуждением. Слава же сам хотел его, даже к шантажу прибегнул, а по итогу оказывается, что никакого удовольствия от этого не испытывал. От количества вопросов, растущих в геометрической прогрессии, Мирон устало помассировал пальцами ноющие виски, что не осталось без внимания Славы. Машнов тут же повернулся к нему, обеспокоено заглядывая в глаза: – Что такое, Окс? Ты побледнел, – он одной рукой мягко притягивает его к себе за талию, прикладывается губами ко лбу, второй рукой ласково глядя затылок. – Температуры вроде нет, но ты ещё не до конца поправился! После такой лихорадки надо лежать, а ты вскакиваешь! Ты же ещё в отпуске! Империя не развалится, если ты уделишь время своему здоровью! – Тебя забыл спросить! – раздраженно огрызается Мирон, тут же жалея об этом, потому что Слава сконфуженно отстраняется, скомкано извиняется и возвращается к прерванной готовке. Янович с минуту гипнотизирует его напряженную спину и уже мягче продолжает: – Ты что-то говорил о романтическом ужине? Я не против. Машнов дёргается, будто ему врезали по лицу, что опять шокирует Окси. – Л-ладно... – испуганно лепечет он, потом делает глубокий вздох и более собранно и спокойно продолжает, – я как раз планировал чуть запариться, но хотел, чтобы это было сюрпризом, – он снова смотрит на Федорова странным взглядом, – было бы неплохо, если бы ты съебал в комнату, пока я тут колдую. – Дожили! – наигранно возмущается Мирон, стараясь разрядить обстановку и подавить в себе волнение, вызванное этими странными взглядами, которых точно не было за все время, что они знакомы. У него будет время это обдумать, потому что отрицать не имеет смысла: Слава стал его волновать больше, чем Янович того когда-либо хотел. Но эти размышления стоит отложить. Пока понаблюдать ещё за Гнойным, собрать больше информации. Романтический ужин кажется хорошей идеей, которая напрочь вытесняет мысли о том, что в их ситуации никакой романтики быть не может, потому что Мирон тут жертва шантажа вообще-то! Но это все меркнет перед перспективой провести нормальное свидание со Славой, лучше узнать его и... И Мирон хихикает от этих мыслей, ведь никогда и подумать о таком в контексте Гнойного не мог. И хихикает, кажется, вслух, поэтому быстро переводит в шутку: – Уже из собственной кухни гонят! Я ведь могу помочь! – Ага, – Слава едва заметно досадливо поджимает губы, но тут же переключается, поддерживая шутливую атмосферу, – криво нарезать, мистер перфекцехуист, и сжечь! Ты хорошо ебешься, но готовку оставь профессионалам! – Я ещё рэп хорошо читаю! – уже серьезно возмущается Окси. – Покажи мне идиота, который внушил тебе эту чушь, и я добавлю ему пургена в еду! – ржёт Гнойный, потом утешительно гладит Мирона по голове. – Ну-ну, батенька, прими эту истину со смирением и пиздуй в комнату. Так уж и быть, Сонечка устроит тебе романтик! Карелин криво усмехается, подмигивая, и тут же полностью погружается в процесс готовки, становясь, вдруг, таким... Мирон не может себе объяснить, ведь толком ничего не меняется. Просто внутри вспыхивает что-то необъяснимое и странное, тут же, впрочем, исчезая, поскольку ещё не имеет достаточной силы и благодатной почвы, но определённое желание оставляет. И Федоров, повинуясь этому порыву, прижимается к Славе со спины, обнимая руками за талию, и горячо шепчет на ухо: – Я буду ждать, Слава, – и тут же отстраняется, направляясь к выходу из кухни, на секунду обернувшись в проёме, заметив, как Карелин судорожно цепляется руками за столешницу и тяжело дышит. Мирон хмурится, но уходит, никак не комментируя. Это ещё одно наблюдение в список. И обдумать всю сегодняшнюю хуйню Янович собирается прямо сейчас. Чтобы разобраться в себе, понять Славу и быть готовым к обещанному романтическому ужину.