Теперь ты мне веришь?

Но мысленного диалога с самим собой не получается, потому что звонит Женя, и они обсуждают миллион рабочих вопросов, которые скопились, пока Мирон отключал телефон на время болезни. За работой Янович не замечает, как проходит время, поэтому, когда Слава кричит с кухни: – Эй, Оксан, тащи сюда свой зад, все готово! Федоров удивлённо смотрит на часы, отмечая, что пропиздел с Женей почти два часа. Быстро прощается, вскакивая из-за рабочего стола и направляясь на кухню. По дороге зачем-то тормозит у зеркала, смотря на свое отражение. Бля, он так болезненно выглядит, ещё и одет в растянутую домашнюю футболку, такие же треники и древнюю толстовку, которая давно из белой навсегда стала серой. Благо, хоть носки без дырок! Он наскоро скидывает толстовку, чтобы хоть немного лучше выглядеть, что не особо помогает... Блядь, какого хрена? Мирон видит, как его глаза в отражении в ужасе расширяются. Он сейчас серьёзно парится, как выглядит, собираясь на свидание с Гнойным?! Что, нахрен, переключилось в его мозгу? Янович раздраженно растирает ладонями лицо и снова смотрит на своё отражение. Он так и не обдумал всю хуйню, а сейчас времени уже нет. Поэтому на кухню он заходит с крайне недовольным выражением лица, хмурый и пытающийся подавить внутреннюю панику. И замирает. В небольшом помещении темно, свет исходит только от массивных красных свечей, которых он насчитывает штук десять. На столе две тарелки с порцией лазаньи и горкой салата; два бокала и бутылка вина. Но все это великолепие не задерживает его взгляд более чем на несколько секунд, потому что все внимание переключается на стоящего посреди кухни Славу. Он переоделся в более узкие джинсы и тёмную – в полумраке не понятно, чёрная она, или нет – рубашку, даже на вид дорогую, расстёгнутую на пару пуговиц. Мирона словно парализует. Все мысли мгновенно вылетают из головы, а в горле пересыхает. Карелин почти демонически красив в играющем свете огоньков. Федорову на секунду становится неловко, ведь он в бомжатско-домашней одежде не первой свежести, но вся неуверенность разбивается о взгляд Машнова. Слава смотрит на него так, будто ничего красивее и лучше не видел в своей жизни. Мирон, стараясь подавить смущение, произносит: – Вау. На это Карелин неловко закусывает губу и отводит взгляд: – Ну, ты же любишь всю эту вычурную элегантность, вот я и взобрался на эту гору со дна своего андерграуда... – он пожимает плечами и указывает рукой на стол, – прошу. Мирон как-то, по своим ощущениям, неуклюже садиться за стол, все ещё не отрывая взгляда от Гнойного. Замечает, что тот от такого пристального внимания начинает нервничать, поэтому принимается рассматривать тарелку, констатируя: – Выглядит охуенно! – он снова смотрит Славе прямо в глаза. – Ты никогда не готовил мне лазанью. – Случая не было, – Машнов пожимает плечами, – это трудоемкое блюдо, но я готовлю его так часто, что уже наловчился делать это быстро. Он открывает вино, разливает его по бокалам и, наконец, опускается на свой стул, тут же поднимая свой, – я хотел... – Слава опускает глаза в стол, пару секунд медля, потом тихо произносит, - я хотел порадовать тебя после болезни. И счастлив, что ты согласился на это, – он неуверенно обводит взмахом руки стол, едва не затушив пару свечей, стоящих рядом. И замолкает, не зная, как продолжить тост. Мирон едва заметно улыбается, наблюдая за ним. Что-то ему подсказывает, что Слава совсем не это хотел сказать, но он чокается своим бокалом с его: – Спасибо, Слав. Это очень красиво. Они отпивают вино и Карелин, наигранно злясь, говорит: – Давай жри, а то остынет, все труды насмарку! – Приятного аппетита! – улыбнувшись, отвечает Мирон и резво принимается за свою порцию. – И тебе, – отвечает Слава и, пару минут позалипав на жующем Яновиче, берет в руку вилку. Вечер на удивление лёгкий. Слава больше не смотрит странно, Мирон не парится из-за всякой хуйни. Они оба просто наслаждаются, обсуждая всякое, изредка пригубляя вино, споря и смеясь, найдя, на удивление, множество точек соприкосновения интересов и их расхождения. Атмосфера до того тёплая, что даже спорить почти до хрипоты им приятно. На половине бутылки Слава, вдруг, отставляет свой бокал и жестом заставляет сделать Мирона то же самое. Федоров удивлённо смотрит сначала на бутылку, потом на собеседника, вопросительно выгибая бровь, на что Машнов тут же острит: – Прибереги свою сексуальную бровь для постели, у нас ещё запланировано одно мероприятие. – Какое? – Оденься как можно теплее, – Слава загадочно щурится, – это сюрприз. – Ладно, ща, – Мирон встаёт из-за стола, убегая в комнату. Он надевает на себя толстовку и возвращается обратно, – я готов! Машнов скептическим взглядом проходится по его фигуре и недовольно закатывает глаза, констатируя: – Долбоеб, – он ставит последнюю тарелку в раковину и, хватая Мирона за локоть, утаскивает его в комнату, причитая, – я же сказал: как можно теплее!! В спальне Слава усаживает Мирона на диван и открывает шкаф, бесцеремонно там роясь. Федоров уже хочет возмутиться, как Машнов подходит к нему с несколькими тёплыми шмотками: – Напяливай! – он сгружает все это добро в руки Яновича и сваливает из комнаты, возвращаясь через несколько минут запакованным как луковица. Мирон за это время тоже успевает надеть вторые штаны, тёплую кофту на футболку и ещё куртку с капюшоном сверху. – Ты объяснишь, наконец, зачем так укутываться? – возмущённо спрашивает Фёдоров. – Мы, будто на северный полюс отправляемся!! – Терпение, Оксан! Все под контролем, кроме твоих ног! – Чего, бля? – Сядь! Янович плюхается на кровать, шокировано выпучив глаза. Карелин приседает перед ним на корточки и одевает поочередно шерстяные носки на его ноги, после чего встаёт, напяливает на лысину шапку и накидывает сверху капюшон, предварительно чмокнув в нахмуренный лоб: – Хочу, чтобы мой Окси не замёрз! Он поднимает его с кровати за руку, и они, надев кеды, вываливаются из квартиры. Мирон понимает, куда его тащит Слава всего через пару секунд: – Мы что, на крышу? – Быстрее шевели своими коротышками, а то все пропустим! Они вылезают на крышу и Мирон тут же ощущает на лице и руках колючую прохладу: – Я так понимаю, мы запаковались, чтобы провести тут какое-то время?.. – Иных причин, чтобы так одеваться в августе я не знаю, – глумливо усмехнулся Слава, останавливаясь и указывая рукой в небо, – лучше посмотри. Федоров переводит взгляд на небо и замирает. Не то чтобы он никогда не видел звездопад – во многих других странах это зрелище было куда красочнее, чем в мрачном Петербурге. Ведь увидеть подобное в северной столице в принципе невозможно, но сегодня, видимо, звёзды сошлись... И осыпались, а нависающие тучи и облака отступили, позволяя лицезреть эту красоту, будто говоря, что настало время чудес. И Мирона переполняет восторг настолько, что он буквально готов радостно скакать, творить безумства, писать треки и тут же их зачитывать. Он переводит восхищённый взгляд на Славу, залипая на его профиле. На красивом, чуть вздернутом носике, на губах, растянутых в блаженной улыбке, на играющих в глазах отблесках звёзд. Мирон ловит себя на том, что безумно хочет поцеловать Славу. Эта мысль настолько поглощает его сознание, что он не может отвести взгляда от лица Славы и непроизвольно тянется к нему. Машнов это замечает и отстраняется, тут же, впрочем, нежно обхватывая ладонями лицо Яновича, даря такой долгожданный поцелуй. Мирон едва успевает подавить блаженный стон, как обнаруживает у себя во рту таблетку, а такие нужные сейчас губы отдаляются и растягиваются в нежной улыбке. Янович удивлённо фокусирует взгляд на хитрых глазах напротив и, будто сквозь вату, слышит: – Глотай, – Слава высовывает язык, демонстрируя на нем такую же таблетку и, подмигнув, проглатывает её. Мирон рефлекторно поступает точно так же и интересуется: – Ты же, вроде, за ЗОЖ?.. – Да, но это особенный вечер, не парься! – Карелин как-то странно поджимает губы, болезненно зажмуриваясь. Всего на секунду, после чего переводит на Яновича неожиданно серьёзный взгляд, смотря, кажется, прямо в душу. – Я хочу запомнить это. Мирон не успевает придать словам значения, как Карелин достаёт из-под своей куртки шерстяное одеяло и, сделав пару шагов назад, стелет его на крышу: – Заваливайтесь, Ваше Величество! – и растягивается на одной половине двуспального пледа. Окси ложится рядом, плотно прижимаясь к тёплому Гнойному. Они лежат некоторое время, любуясь падающими звёздами, ожидая прихода. Слава читает удивительно красивые стихи, тихим низким голосом пробираясь в самую душу. Мирон вслушивается в интонации, старается вникнуть в слова, но смысл ускользает вместе с нарастающим эффектом таблеток. Остаётся только голос и ощущение тепла. Мирон на минуту прикрывает глаза, потом переводит взгляд на Славу. Черт, его снова хочется поцеловать! Немедленно! Желая воплотить задуманное, он приподнимается на руках, неуклюже переваливаясь на Машнова, и замирает. Темнота поглощает черты лица, но в черноте расширенных зрачков отблесками проносятся падающие звезды. Мирон, словно заворожённый, почти вслепую тянется к губам, но попадает куда-то в скулу. Карелин увернулся. – Давай переместимся в спальню, Окси, – хихикает Слава, поднимаясь. И Мирон следует за ним. За его руками, что помогают подняться, поддерживая. За его губами, что влажно скользят сначала по шее, потом – по каждому миллиметру тела, освобождаемому от одежды. За его чуть гнусавым голосом, которым тихо озвучивались ласковые слова: – Ты такой прекрасный, Окс! Волшебный мой! Очаровательный! Самый-самый лучший! Стони громче, пожалуйста, я хочу запомнить твой голос. Закрой глаза, не смотри, просто чувствуй... – чуть холодная ладонь ложится на лицо, закрывая обзор, когда влажный рот смыкается на головке. Губы скользят дальше, а свободная рука мягко обхватывает шею, – я покажу тебе сегодня все оттенки удовольствия... – жаркое дыхание согревает остывающий мокрый член, – только закрой глаза, милый. Позволь полюбоваться на твои космические ресницы. Отдай чуть-чуть контроля, потом я его обязательно тебе верну, – Слава несколько секунд ждёт, пока Мирон доверчиво расслабится в его руках, потом возвращается к минету, поглаживая шею Яновича рукой, больше обещая что-то жёсткое, но пока просто усиливая ощущения этим острым предвкушением. Но кончить не позволяет, в самый последний момент сжимая член у основания. После чего забирается верхом на своего визави, самостоятельно насаживаясь резко и почти без подготовки. Замирает на несколько мучительных минут и начинает медленно двигаться, упираясь ладонями в грудь. Мирон распахивает глаза как раз в тот момент, когда Слава хмурится, болезненно искривив красивый рот. И, после первого движения, решает, что лежать бревном не дело. Он обхватывает ладонями талию Машнова, на секунду словив дежавю – именно так он обхватил его на баттле, отстраняя от себя. Теперь же, наоборот, притягивает, заставляя наклониться к себе, рывком переворачивая на удивление гибкую тушу Гнойного на спину, тут же захватывая руками изящные – боги, какие же красивые! – запястья Карелина, прижимая их к кровати, и заглядывает в шальные от наркоты глаза: – Сонечка хорошо себя вела и заслужила награду! – О, Боже мой! – Слава облизывает губы и игриво щурится, ухмыляясь, – моя мечта сбылась! Главная группис сегодня получит своего звёздного мальчика! Давай, Окси, еби Сонечку, как в последний раз! Мирона простреливает волной дрожи вдоль позвоночника. Он зажмуривается и с силой сжимает зубы, чтобы сдержать оргазм. И, открыв глаза, снова встречается взглядом со Славой, на секунду посмотрев на его губы, которые тот без конца облизывает, потому что наркота сушит. Желание поцелуя опять простреливает искрой в мозгу. Мирон припоминает, что они ни разу не целовались. Тот эпизод на крыше не в счёт, потому что, хоть и был инициирован самим Машновым, промелькнул настолько быстро, являясь, по сути, только передачей таблетки, не более. И сейчас это кажется жутко несправедливым. Как так: Мирон безумно хочет смять эти губы своими, почувствовать вкус этого ядовитого пиздливого рта, а он каждый раз ускользает от него... Как ускользает и сейчас: Слава снова уворачивается, запрокидывая голову, от чего Мирон впечатывается губами в бледную шею рядом с кадыком. И Янович не успевает возмутиться, потому что Карелин призывно двигает бедрами: – Не отвлекайся, Оксан. Мирон на это лишь раздраженно рычит, прикусывая нежную кожу на шее, заставляя Славу возбужденно дёрнуться. Теперь член Машнова встаёт, упираясь в живот Федорова. – Так вот, что тебя возбуждает, – шепчет Мирон, тут же снова смыкая зубы на беззащитном горле, – сегодня я хочу, чтобы моя Сонечка кричала от экстаза! Он выходит из горячей задницы и, поспешно проложив дорожку поцелуев по дрожащему телу, жадно заглатывает Славин член, предусмотрительно, прижав его бёдра руками. Не беспочвенно, потому что Слава тут же дёргается, пытаясь убежать от внезапной ласки, но Мирон держит уверенно и под ошарашенным взглядом, приподнявшегося на локтях Карелина, уверенно заглатывает почти до конца, подавляя рвотный рефлекс. Да, за время общения с Димой, Мирон приноровился сосать, но Славин агрегат был настолько впечатляющим, что Окси с трудом подавил блаженный стон. Тут же пообещав себе позже самому присесть на этот божественно длинный и толстый хуй. Впрочем, сейчас он хотел другого, поэтому сосредоточился на минете, ритмично двигая головой и, убедившись, что Слава не собирается дёргаться, одной рукой потеребил его яйца и опустился к жаждущей дырке, сперва погладив её пальцами, а после погрузив их в жаркое нутро. Славин стон зазвенел в ушах приятной искрой, тут же перетекшей сладкой дрожью в собственный член. Блядь, это было божественно! Мирон никогда не слышал Славиных стонов. Он никогда не думал, что этот голос будет его так возбуждать. Он никогда не хотел Карелина настолько, чтобы в груди ныло и сжималось неясное, мешая дышать, кончики пальцев покалывало от желания прикоснуться, а губы – от желания поцеловать. И если это и было действием экстази, то лишь наполовину. Мирон все ясно осознавал. Наркотик лишь добавил его ощущениям и эмоциям яркости, но не создал их из воздуха. Отрицать было бессмысленно – Гнойный привлекал его в физическом и эмоциональном плане. И в эстетическом, иначе, как объяснить, что Янович пялится на типично-сельское ебало Машнова с благоговением, практически любуясь. Но сейчас все эти мысли выбивали из головы стоны Карелина и желание доставить ему удовольствие. Спустя несколько минут Слава предоргазменно затрясся, снова стараясь отстраниться, упираясь руками в голову Яновича, но Мирон не позволил ему это сделать, перехватив одной рукой запястья Карелина, второй ритмично двигая в заду, задевая простату, довёл Машнова до оргазма, проглатывая все и блаженно жмурясь, не отводя взгляда от дрожащего Гнойного, так же ярко кончив, быстро забрался сверху: – Хочу тебя поцеловать, – сообщил он, медленно наклоняясь. Слава пришёл в сознание мгновенно, широко распахнув глаза, тут же перевернул Яновича на спину, так резко, будто ещё минуту назад не испытал крышесносный оргазм: – Яныч, ты реально умеешь ебаться, – хитро ухмыльнулся Машнов, – но, я хотел твоих стонов, наебщик! – он опустил взгляд на его член и показательно медленно облизнулся. – Соня хочет твой член в себе. Согласись, удобно ебаться под таблетками? – Удобно, Славочка, – согласился Мирон мурлычущим голосом, – быстро восстанавливаешься. Я снова хочу тебя! – Да, папочка, – перебил Слава, сползая с Федрова и становясь в коленно-локтевую, – давай же, император, выеби меня! – он ведёт бедрами из стороны в сторону, сильнее прогибаясь в пояснице. И Мирон не выдерживает, вскакивая и пристраиваясь сзади. Уже привычно оглаживая ладонями едва выпирающие рёбра, талию, поясницу и бледные ягодицы, Окси вгоняет хуй в жаждущую дырку, с трудом подавляя свой стон удовольствия, наслаждаясь несдерживаемым чужим. Эта ночь самая яркая в жизни Мирона. Он назвал бы её лучшей, если бы осознавал всю силу своих чувств к Машнову, но на тот момент он ещё не проанализировал всю хуйню, что творилась с его мыслями и эмоциями. Он уже чётко знал, что определённо хотел в ближайшее время дать Славе себя выебать. И это желание точно не было спровоцировано экстази, потому что Янович не первый раз пробует этот наркотик. Он знает его действие на свой организм, поэтому чётко различает собственные чувства от навеянного наркотрипом эмоционального бреда. Они ебались в эту ночь почти без остановки. Стимулируемое таблетками возбуждение захлестывало с новой силой через рекордное время после очередного бурного оргазма. Большую роль для Мирона сыграли доселе неизведанные реакции Славы на его ласки. В какой-то момент Янович даже укорил себя, мол, как он мог так долго игнорировать этого восхитительного мужчину. Он бы уже давно мог насладиться этим прекрасным телом. Давно бы засыпал под звуки ставшего родным голоса. Давно бы таял от прикосновений больших и надежных ласковых ладоней. Давно бы плавился от горячих поцелуев и осыпал бы своего отзывчивого Гнойного ответными. Нежно бы ласкал, ловя экстаз только от бурной реакции на свои действия. Вся эта идиллия снилась ему после этой божественной ночи, ощущаясь настолько реалистично, что хотелось, как только проснется, немедленно претворить эти мечты в действие. Но этому не суждено было случиться... Мирон открыл глаза, блаженно потянулся и, преисполненный предвкушения, протянул руку на соседнюю сторону кровати, натыкаясь на пустоту.