Теперь ты мне веришь?

Окси резко сел, недоуменно глазея на пустую холодную Славину половину. Наверное, Карелин ушёл на студию. Хотя, странно, как он вообще смог встать с постели после такого секс марафона? А, тем более, далеко уйти. Воодушевленный этими мыслями, Мирон снова потянулся и встал с кровати, надеясь обнаружить Славу на кухне или в ванной. Но его нигде не было. Мирон прошёлся по всей своей квартире, надеясь, видимо, что Гнойный возникнет из воздуха. Потом додумался взять в руки мобильник, попытавшись дозвониться до своего бойкого и ласкового абонента, но тот оказался вне зоны. Ладно, возможно, он поехал на студию вот только что и пока в метро – недоступен. Оставив сообщение, Мирон со спокойной душой пошёл в душ. У него оставалось два дня выходных, которые он теперь планировал провести с Машновым в койке, о чем и сообщил тому в сообщении. Выйдя из ванной, он достал из холодильника кусок оставшейся лазаньи и, поставив её разогреваться, обернулся к кухонному столу, на котором лежал свернутый листок А4. Мирон на секунду замер. Он не заметил это, когда заглядывал сюда в поисках Славы. Сомнений, что это оставил Карелин, не возникало. И Яновича затрясло. Он дрожащей рукой взял листок, заранее готовясь к худшему, потому что оставленные после горячей ночи записки никогда не сулят ничего хорошего. На секунду зажмурившись, развернул, тут же впиваясь жадным взглядом в на удивление аккуратные строчки: "Мирон Янович, я хотел попросить у тебя прощения за всю хуйню, что я сделал. За то, что доставал тебя все эти годы, за троллинг и диссы. В особенности за шантаж. Я не имел на это права. Прости. Я так хотел разбить ебало Шокку, так хотел удержать себя от этого отвратительного поступка, но не смог. Прости меня, Окс. Я хотел привлечь твоё внимание, вызвать в тебе хоть что-то, кроме презрения, но, похоже, усугубил все к ебёной матери. За этот месяц я пытался хоть что-то переменить, но, похоже, это невозможно. Моей изначальной целью и единственным желанием было стать ближе к тебе, а другого варианта я не придумал. Я обещаю, что больше никогда тебя не потревожу. Я смогу переболеть, пережить эту влюблённость. Мне жаль, что я так и не смог стать достойным тебя. Прости, пожалуйста, ещё раз за все доставленные неудобства. А ещё спасибо! За то, что хоть на мгновение заставил меня почувствовать себя взаимно любимым. Я знаю, что это была игра, но она была настолько реалистичной, что я смог на несколько мгновений отключиться от реальности, поверив тебе. Спасибо. Ты потрясающий актёр, с нетерпением буду ждать фильм с тобой. Твоя бесконечно преданная фанатка Сонечка Мармеладова :* P.S. Я видос удалил в первый же день. Да и не собирался его никуда публиковать. Я просто хотел побыть с тобой. P.P.S. Пообещай мне, Мирон, что обязательно будешь счастлив, ведь ты, как никто другой, этого заслуживаешь". Лист выскальзывает из ослабевших пальцев. Мирон застывает посреди кухни каменным изваянием, потрясенно пялясь в пустоту. Через пару минут оцепенения он срывается с места, залетает в комнату, открывает шкаф и снова замирает. На полке, которую он выделял Славе, лежат только его собственные аккуратно сложенные вещи. Он ещё раз обходит квартиру, убеждаясь, что Карелинских вещей нигде нет. Нет валяющихся носков, горы кружек с засохшими чайными пакетиками, даже запаха, кажется не осталось. Только аскетичная чистота, как до этого совместного месяца, будто и не было тут никакого Славы. Будто Окси выдумал все это... Боже, нет! Мирон возвращается и дрожащими руками открывает холодильник. Полки забиты продуктами, а на двери в лотке между яйцами все ещё торчит записка, которую Слава оставлял ещё до Мироновской болезни, когда утром сорвался на студию. Федоров берет её в руки и ещё раз проходится взглядом по написанному: "Буду ближе к вечеру. В кастрюле суп, питайся правильно, Оксан". Он поглаживает пририсованное в конце сердечко и улыбается – эта записка и полный еды холодильник подтверждают, что Слава все-таки тут был. Что он Мирону не приснился. Федоров тяжело вздыхает, поднимает прощальное послание с пола и садится за стол. Перечитывает содержимое ещё раз, на секунду зажмуривается до боли, потом раздраженно сминает обе записки в единый ком и швыряет в дальний угол, упираясь локтями в столешницу, закрывает ладонями лицо, пальцами трёт сначала ноющие виски, потом – неожиданно защипавшие глаза. Точно. До конца оговорённого месяца оставалось от силы дня три. Мирон еще не обдумал все, что происходило, но сегодня, засыпая после крышесносной ночи потрясающего секса, он чётко осознал, что не хочет, чтобы их со Славой отношения заканчивались. Он хотел провести эти последние дни в постели, а потом сказать Машнову, что ему поебать на шантаж, компромат и все остальное, просто пусть Слава остаётся рядом. Но у Славы, похоже, были свои мысли на этот счёт. Вот теперь накрывает осознание: Янович ничерта не знал о том, что происходит на самом деле. И, если с самого начала их знакомства он не хотел ничего знать, то этот месяц все поменял. Мирон усмехнулся, вспоминая слова в записке. Гнойный смог изменить его отношение к себе. Смог влезть под кожу, проникнуть в мысли и занять в, казалось, каменном сердце почётное место. И ушёл так же внезапно, как ворвался, оставив внутри тянущую тоску и сожаление. И Мирон сам был в этом виноват. Все эти диссы, подколы, клоунада – были лишь попытками обратить на себя внимание. Попытками стать чуть ближе, заслужить хоть толику человеческого отношения от холодного и недоступного Оксимирона. "Он любил меня все это время, а я относился к нему, как к пустому месту", – Мирон снова тяжело вздыхает, отнимая руки от лица, и берет телефон, открывая поочередно все соцсети. Мысли сейчас танцуют в голове непонятными осколками, отказываясь собираться в единую картинку, как в сломанном калейдоскопе. Нужно обдумать все и привести голову в порядок, прежде чем принимать какие-то решения, в первую очередь понять своё отношение к Славе. Поэтому Мирон встаёт из-за стола, поднимает комок из двух Славиных записок, бережно прижав его к груди, и направляется в комнату, бездумно пялясь в экран смартфона. Надо снова написать Славе, пригласить на разговор, вытрясти ответы на все вопросы. Федоров заваливается на кровать, первым делом распрямляя листки и кладя их себе на грудь, после чего начинает копаться в открытых приложениях, вбивая в строку поиска известные ники Славы. И натыкается на удаленные аккаунты. Вконтакте, в инсте такой страницы не существует. Мирон психуя, снова пытается звонить, но, абонент по-прежнему недоступен, а отосланное сообщение не доставлено. И теперь понятно, что он намеренно выключен, возможно, даже выкинут в мусор. Сука, почему?.. Мирон блокирует моб, отбрасывает его куда-то себе в ноги. Потом переворачивается на бок, пару секунд гипнотизирует соседнюю со своей подушку, передвигается на Славину половину кровати, утыкаясь в неё лицом, вдыхая все ещё хранящийся там запах. Запах Славы. Господи, почему Мирон такой идиот? Он проебал того единственного человека, рядом с которым ему было комфортно. Того единственного... Янович трется щекой о подушку, вдыхая глубже. Едва сохранившийся запах Карелина успокаивающе действует на мысли, приводя их в порядок. Мирон засыпает, а снится ему все то, что он пережил со Славой... *** – Боже, Окс, ты еблан! – Машнов возмущается, стряхивая градусник. – Империя не развалится без твоего непосредственного участия! – Слава досадливо поджимает губы, отводя болезненный взгляд в сторону, кладя прохладную руку Яновичу на лоб, – ладно уж, Сонечка проследит за твоим здоровьем! – Карелин укутывает Федорова в одеяло и командует, – так, щас сделаю тебе супер-средство! Дальнейшее мелькает в лихорадочном сознании Яновича отрывками. Вот Слава одевает ему носки с горчичниками; вот аккуратно придерживает, отпаивая своим отваром с привкусом имбиря, мяты, мёда, лимона и красного вина. Вот он касается губами горячего лба, мягко приговаривая: "Тише, тише, родной. Сейчас станет легче. Я с тобой, мой Мир". Мирон открывает глаза, ему уже чуть легче, но горло нещадно дерёт, а ослабленный организм периодически сотрясается мелкой дрожью, но он упорно тянется к лежащему на прикроватном столике телефону. Медленно, будто через вату, но дела надо решать, сейчас только бы дотянуться... И, когда остаётся пара сантиметров, мобилу ловко перехватывает Слава, садясь рядом: – Так-так-так, Окси, какого рожна? – он наклоняется, прикасаясь губами ко лбу. – Пока сбилась, – констатирует он, отстраняясь, – а вот это придётся отключить! На строгий тон и серьёзный взгляд Янович лишь морщится и хрипит, превозмогая боль в горле: – Верни, мне работать надо... – У тебя, кажется, отпуск?.. – Слава хмурится. – Отрубай моб и не выёбывайся! – он впихивает смартфон в руки Федорова и чуть склоняет голову набок, скорчив недовольно-осуждающее ебало, на которое Мирон лишь закатывает глаза, – и не закатывай глаза! В твоём таборе что, нет заместителя?! На сцене есть, а в руководстве не нашёл? – Машнов издевательски усмехается и угрожающе продолжает, – отписывайся и отключай, или я сам это сделаю. Янович вздыхает, быстро что-то строчит в телефоне, потом отключает его и отдаёт Гнойному: – Счастлив? – Нет, – Карелин забирает моб и откладывает его подальше, – я буду доволен, когда ты попьёшь куриный супчик, ещё одну настойку и снова ляжешь спать. – Я не хочу спать больше! – попытался возмутиться Мирон, безуспешно отворачиваясь от Славиных рук. Машнов снял с него толстовку и только схватился за футболку, как Янович завопил: – Какого черта ты делаешь?!! – Я, кажется, сказал тебе не выебываться?! – огрызнулся Машнов, отстраняя его руки и стаскивая футболку. – Нужно сменить одежду пока температура спала. Завали ебало и выполняй то, что я тебе говорю, если хочешь быстрее выздороветь! Или мне, блядь, выложить видос?! Мирон тут же присмирел, перестав отбиваться и опустив взгляд. Без одежды снова пробрала дрожь. Он чувствовал, что температура вот-вот повысится, поэтому повиновался большим ласковым ладоням Гнойного. Тот быстро обтер его тёплым влажным полотенцем, потом растер спину и грудь спиртом, запаковал в свежую футболку и другую толстовку. Потом посадил, закутав в одеяло, и заставил свесить ноги с кровати, чтобы попарить в горячей воде с растворенной горчицей. – Подыши, – когда Мирон допил куриный бульон, Карелин всучил ему кастрюлю с кипятком и растворенным в воде эвкалиптовым маслом, набросив на голову большое плотное полотенце, – десять минут. За это время Слава пару раз подливал в тазик кипятка, чтобы не остывало. Потом вытер мироновские ноги, поочередно растер их спиртом и запаковал в носки. Отобрал кастрюлю, заставил выпить шот какого-то лютого зелья и, уложив Яновича обратно в кровать, подоткнул одеяло со всех сторон: – Ну, вот и все! – он мягко поцеловал его в лоб. – Через пару дней такой терапии будешь как огурчик! Мирон что-то невнятно промычал, вопреки своим словам, засыпая. – Люблю жидов, которые подмыкивают, – усмехнулся Гнойный, снова прикасаясь своими нежными губами к его виску. – Выздоравливай, моё солнышко, – ласково прошептал Карелин, с болью в глазах вглядываясь в любимое лицо. Заснувший Мирон этого, к сожалению, не увидел. Ночью опять началась лихорадка. Температура под сорок и бред. Мирон метался по кровати, кричал, отбиваясь: – Не трогай! Нет! Дима, мне больно! Пожалуйста, не надо, нет!! – он бился в истерике, путаясь в одеяле, не зная, как Слава в этот момент рыдал, пытаясь поймать его, зафиксировать в одном положении. Запомнил он только нежные тёплые объятия и срывающийся хриплый голос: – Тише-тише, маленький мой. Его здесь нет. Он больше не тронет тебя, обещаю! Я с тобой, зайка, я рядом! Тебя никто-никто не побеспокоит больше! Любимый мой, родной, ну успокойся, Димы тут нет, только я. Я рядом!.. – и Окси тогда заснул, убаюканный этим волшебным голосом и мягкими теплыми ладонями, гладящими спину и лысую голову. Он уткнулся в торс Машнова, мгновенно успокаиваясь, прекращая метаться и дрожать. Лихорадка шла на убыль, температура спадала. Прежде, чем окончательно успокоиться, Янович поглубже зарылся носом в чужую шею и едва слышно прошептал: "Слава...". Тогда, проснувшись, Мирон не помнил этого, а сейчас будто в мозгу прострелило вспышкой молнии.