Теперь ты мне веришь?

Федоров резко сел на кровати, оглядываясь по сторонам. Схватился одной рукой за мокрый лоб, второй сжимая наволочку на подушке. Ебать, что за сон. Блядь, нет. Слава! Мирон пошарил по кровати в поисках мобильника, нашёл, снова прошерстил соцсети, убедившись, что аккаунты Гнойного удалены, и снова набрал его – все также недоступный абонент. Значит, не приснилось. Окси взял валяющиеся рядом мятые записки, снова их перечитал и болезненно сморщился. Потёр красные глаза и, встав с постели, сомнамбульно побрел на кухню. На автомате достал из холодильника порцию лазаньи, обнаружил уже остывший кусок в микроволновке, флегматично положил новый кусок на старый и разогрел все вместе, потом навалил в тарелку салат и, сев за стол, принялся лениво ковыряться вилкой в еде. В голове вспыхнуло недавнее свидание. Элегантный Слава, будто демон-соблазнитель из преисподней. Такой охуительно красивый! Редко видный в Питере августовский звездопад, отражающийся в чёрных зрачках. Тихий хриплый голос, проникающий в самую душу. Строчки стихов, которые – теперь Мирону это очевидно – были собственного Славиного сочинения и посвящены ему. А ведь именно этот голос и запах, что уже едва улавливался на подушке, спасли тогда температурящего Яновича от кошмаров. Присутствие рядом именно этого мужчины стимулировало капризную музу Оксимирона. Именно с ним Федоров почувствовал то, что никогда и ни к кому не чувствовал. Именно его Мирон проебал. Именно Мирон его не был достоин. Окси снова закрыл лицо руками, откинув вилку. В голове продолжали всплывать воспоминания о Славе. Все его перфомансы, доебки, диссы, шутки и стёб. Все эти взгляды, которые Янович игнорировал, но, как теперь оказалось, все равно подмечал и, даже запоминал. Каким же идиотом он был! Как по-ублюдски вёл себя с этим восхитительным мужчиной! Блядь, как можно быть таким мудаком?! Как?!!! Мирон вспомнил, как Ваня позвал его на тусу друзей-знакомых. Зная, что Охра не может без своего Фаллена, Окси закономерно поморщился, страдальчески вздохнув: "Там опять будет этот клоун!" – возмутится он тогда – "Я уже заебался слушать поток его бесконечного бреда!" Но Ваня умолял, сетуя, мол, как так, ты же мой лучший друг, какого, собственно, рожна, заебал сидеть в четырёх стенах, все равно ничего не пишешь, пиздуй, расслабься. "А этот клоун, авось, смажет твою ржавую творческую телегу маслом своей хуйни!" – заржал Евстигнеев – "Давай, мы ждём!" И ведь как в воду глядел! Слава, действительно, мотивировал мироновскую музу. Сразу после баттла и во все последующие встречи Окси чувствовал прилив вдохновения. Только всегда игнорировал его, переводя вспыхнувшую энергию в раздражение, презрение и игнор. И в ту встречу он настроился на эти чувства, но, внезапно, Слава тоже не обращал на него внимания. Он сидел, уткнувшись в мобильник, поздоровался со всеми из окситабора, кроме Императора, которому не то что руку, которую Мирон мог бы пафосно проигнорировать, не протянул, как это обычно бывало – даже не взглянул в его сторону. И Мирон только сейчас понял, насколько его тогда это задело. До этого Слава уже менял линию своего поведения с ним. С тролющего постироничного дегенерата, на милого приветливого вежливого парня. Теперь вот, очевидно, была стадия игнора. Что ж, Мирона это не расстроило. Он, подавив удивлённо-обиженную волну внутри, вздохнул с облегчением, впервые расслабляясь в присутствии раздражающего Гнойного. Тот, кстати, в своём показном похуе долго не продержался, через пару месяцев снова начав вежливо подъебывать, выкидывать всякие тупые панчи, чтобы позлить и привлечь внимание. Мирон вспомнил тот день, когда состоялся их последний с Димой разговор. Шокк мучал его уже много лет, но совсем недавно, наконец, женился. Встретил женщину, которая готова была терпеть его всю жизнь, отъебавшись от Федорова раз и навсегда, передав ему флешку с записью их горячего секса, где был виден только Мирон, скулящий от удовольствия на члене, после обсасывающий его под пошлые Димины комментарии. Из-за этой хуйни он, уже ушедший из Вагабунда, вынужден был спать с ненавистным Шокком несколько долгих лет. У него даже не стояло, а Дима наказывал его, если узнавал, что его Оксанка изменяла ему хоть с кем-то. Хинтер кричал, избивал, угрожал, ебал без подготовки, заставляя Мирона молиться, чтобы все это скорее закончилось. И вот спустя десять ебаных лет появилась Ная, которая любила Шокка так же сильно, как тот любил её. Федоров готов был целовать руки, ноги и следы этой прекрасной терпеливой женщины, но она знала только то, что они с Хинтером последний раз общались десять лет назад на той вписке с Жиганом и его ребятами с пистолетами. Дима трахнул его ещё несколько раз, а потом отдал, наконец, компромат. В тот день Слава тоже включил режим игнора, что снова расслабило Мирона. А когда заветная флешка оказалась у него в руках, Янович вообще повеселел, принявшись на радостях бухать как не в себя. Гнойного в поле зрения не было; Порчанский, к сожалению, посидел недолго, через полтора часа свалив к жене; Вани самозабвенно тискались, лизались и, наконец, свалили в сторону туалетов, лишь Марк остался рядом, поддерживая каждое чоканье. Правда, пока Мирон решал свои вопросы с Шокком, Маркул успел наебениться, поэтому довольно быстро сложил руки на столе, уронив на них тяжёлую белобрысую голову, оставив Яновича бухать в одиночестве. Впрочем, Окси тогда не расстроился, уткнувшись в моб, продолжил в одиночку потягивать вискарь. Приближающего Славу он заметил краем глаза, но взгляда от телефона не поднял, хотя строчки на экране расплылись, внезапно перестав быть такими интересными, а слух, напротив, обострился. Машнов спросил у Марика про ебущийся где-то Ваняцест, забрал ключи и, щёлкнув дезориентированного Маркула по носу, направился к выходу. Мирон поднял голову, отрываясь от телефона, и посмотрел обернувшемуся Славе прямо в глаза. Взгляд Гнойного был такой непередаваемый. Тогда Мирон презрительно скривился, не желая иметь с этим имбецилом ничего общего. Он считал Карелина плохим клоуном, которого приходилось терпеть, чтобы не расстраивать Ваниного Фаллена, печаль или недовольство которого превращали Евстигнеева либо в задумчивое не реагирующее ни на что изваяние, не способное ни к какой работе, когда его благоверного не было рядом; либо в сюсюкающего подкаблучника, также не способного к какому-либо адекватному виду деятельности, пока находящийся рядом ебаный Светло, не сменял гнев на милость. Мирона раздражал такой Охра. Он сначала немного ревновал, что его лучший друг перестал беспокоиться только о нем, но позже успокоился, когда после их с Ваней глупой ссоры, Фаллен притащил Евстигнеева к Федорову практически за ухо, мудро сообщив, что ссориться с другом из-за херни – полная хуйня. Друга нужно беречь, ведь может случиться так, что в один прекрасный день его не станет, а любые сказанные в запале слова могут оказаться последними. Светло тогда очень странно поджал губы, смотря куда-то в пол, но мирившиеся Мирон и Ваня не предали этому значения. И вот, в тот самый момент, смотря в глаза Карелина и ещё не зная, что через две замечательных спокойных недели он заявится с компроматом и возмутительным предложением, Мирон почувствовал волну чего-то такого, что просто так не объяснишь. Это было знакомое ощущение, возникающее только в присутствии Машнова. Что-то, чему он раньше не придавал значения. Как не придал и в тот раз, даже несмотря на поспешно отвернувшегося и сбежавшего Гнойного. Теперь же он понимал, что это чувство было влечением.