Теперь ты мне веришь?

Утром Славу ждало дежавю. Он принёс Яновичу еду в постель, а тот, опять залипал в стену с пустым выражением лица. – Так и не отошёл? – спросил Машнов, ставя на тумбочку поднос. Реакции не последовало, и мужчина продолжил, – это не дело, после такой активной нагрузки ничего не жрать! Я тебе супчик приготовил, ну попей хотя бы, – он нежно погладил чуть тёплую щеку. Мирон прикрыл глаза и едва приподнял уголки губ в улыбке, ледяными пальцами накрыв руку Гнойного, тихо ответив: – Я не хочу, прости, зай, – Славина рука дрогнула, а взгляд замер. Он смотрел не на Мирона, а, будто ему за спину. Окси нахмурился. Он понял, что Карелин так отреагировал на ласковое прозвище, поэтому сразу же сфокусировал на нем взгляд, чтобы не пропустить ни одной эмоции, и забеспокоился, увидев на любимом лице страх, – ты чего? – Федоров привстал, опираясь на руку, – что с тобой, Слав?! Машнов зажмурился и покачал головой: – Ты посчитаешь меня психом... – Ещё большим, чем я? Вряд ли. Выкладывай. – Ладно, – Слава перевёл дыхание, и, открыв глаза продолжил, – это началось с того дня, когда я спалил ваш с Хинтером разговор... – он встал с корточек и присел на кровать и посмотрел на замершего Мирона, – жри суп, иначе хрен что скажу дальше! – Ты уже начал! – Ничего не знаю! Горячий томатный бульон с рисом ещё никому не вредил! – Слава! – Янович возмущённо пихнул его в плечо. – Мирон! – Машнов перехватил его руку, – ты от недоедания даже пихаешься как девчонка! Либо жри, либо я ни слова тебе не скажу. И, если ты думаешь, что меня разжалобит твоё обострение, то я это в рот ебал! Буквально! Окси раздраженно схватил большую чашку с бульоном и, возмущённо сопя, сделал глоток. Потом ещё один. И ещё. – Вкусно, – признал он, пялясь в красную жидкость. Чуть перемешав суп ложкой, подняв на поверхность фрикадельку в форме сердечка, перевёл удивлённый взгляд на мгновенно смутившегося Гнойного, – ты просто чудо, констатировал Мирон, улыбаясь, откусил половину котлетки и ткнул ложкой в губы Машнова, – вторая половинка сердечка твоя. Карелин похлопал ресницами и все же схомячил свою часть, прокомментировав с набитым ртом: – Манипулятор! – Не больше, чем ты, – парировал Федоров, делая ещё пару глотков вкуснейшего томатного супа, – теперь рассказывай! – Хорошо, – вздохнул Слава, – так вот. Я тогда сам не понимал, что делал. Когда услышал вас там, моё тело сработало рефлекторно. Я просто хотел спрятаться и подслушать, но рефлексы решили все за меня... – Карелин поморщился и предупредил, – сейчас буду оправдываться, – снова вздохнул и продолжил, – я тогда восхитился тобой. Ты так ему отвечал, был таким сильным и охуенным, что я понял, почему ты игнорировал меня все это время. Я тряпка, я недостоин тебя... – Мирон открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Машнов грубо его перебил, – заткнись и пей! Это правда. Только слабак решился бы на шантаж. Я честно пытался себя удержать. Но, даже зная, что ты уже пережил подобное, я все равно пошёл на это, следуя своим слабым эгоистичным порывам, – Слава покачал головой, осуждая самого себя. Мирон только хотел снова перебить, но Слава приложил указательный палец к его губам, не позволяя молчанию прерваться. Федоров послушано молчал, ожидая продолжения. А Машнов рассматривал катушки на нежно-голубом постельном белье. – Я тогда ехал в такси от клуба, – спустя пару бесконечных минут проложил Карелин, – и на перекрёстке увидел подростка. Такой долговязый тощий пацан, знаешь... Обычный такой, в узких джинсах и моей мерчевой толстовке. И я подумал: "Бля, этот пацан сейчас под машину сиганет!". Хотел уже было выскочить, но меня остановил плеер в руках этого парня... – Слава замолчал, принявшись судорожно хватать ртом воздух. Не на шутку перепуганный Фёдоров поспешно отставил кружку и обхватил лицо Гнойного руками, обеспокоенно заглядывая в глаза. Слава тут же опомнился, чуть тряхнув головой, что, впрочем, не помешало Яновичу держать её в чаше ладоней. – Этот плеер был моим, – он отстранился от Мирона, вручая ему в руки отставленную кружку, – это был первый плеер, который мне подарили. Старый и потертый. Он люто изнашивал все диски, которые я тогда слушал. В основном это были те, что я сам записал, контрабандно скачав с инета в жутком качестве кучу панк-рока, – Машнов усмехнулся воспоминаниям, – но один диск был особенным. Я впервые увидел клип в компьютерном клубе, потом подсел так, что было не оторвать. Копил, как мог. Экономя карманные и, даже, подбухивать перестал! Это тогда была прям жертва! Но все ж купил твой "Вечный жид", – Слава улыбнулся, качая головой, – заслушал до дыр, дрочить даже на голос начал... – он смущённо почесал затылок, качая головой, – короче, когда моё такси отъехало, я обернулся, увидев, как этот мальчишка шагает под несущийся джип. Это был я. Я в подростковом возрасте... – Слав... – Я не договорил! Хотел слушать, так завали и не перебивай! – Машнов раздраженно посмотрел на открывшего рот Мирона, недовольно морща очаровательный курносый носик. Янович с трудом подавил умилительную улыбку и поднял руки, мол, сдаюсь, после чего изобразил, как застёгивает рот на замок и выбрасывает ключ. И вопросительно приподнял бровь, чуть наклонив голову. Слава на это только закатил глаза, но тут же посерьёзнел и продолжил, – с тех пор я его очень часто вижу. И он все время мертвый. Разной степени разложения, но с одинаковыми пустыми глазами... Я знаю, что он олицетворяет. Я ступил во тьму, решившись на шантаж. Я убил себя, решившись на шантаж... – Все, заткнись! Замолчи! – не выдержал Мирон, снова обставляя кружку и кидаясь к Славе с объятиями, – хватит винить себя! Слышишь?! Я люблю тебя!.. – Мир... – Карелин обхватил руки Окси своими и отстранил его от себя, – не надо, прошу... – он с силой закусил губу, будто сдерживая рыдания, – не надо. Ты не здоров. Это все пройдёт, как только твоя голова встанет на место... Хотя бы немного пожалей меня, пожалуйста!.. И Мирон замолчал, шокировано пялясь в любимые голубые глаза, что так умоляюще-беззащитно на него смотрели. Он все понял. Слава считает себя недостойным его. Это очевидно. Он привык к жестокому Мирону, не щадящему его чувства. Он привык к бесконечному игнору и презрительной ненависти. Он привык переступать через собственные чувства, чтобы угодить Оксимирону. Он настолько сильно любил его, что готов был пренести себя в жертву. И принёс... Слава, Славочка... Один единственный способ заставить тебя поверить - тот, что Мирон задумал тогда в ванной. Теперь к нему прибавилась ещё одна важная поправка. Мирон вздохнул, полностью переключаясь с депрессивной фазы на маниакальную, всеми возможными силами контролируя, чтобы не выдать себя. В голове очень кстати всплыло Славино: "Ты же хороший актёр"... И Янович поднял стеклянный взгляд на своего возлюбленного, с почти физической болью проигнорировав то, как Гнойный дёрнулся в этот момент: – Ладно, будь по-твоему, – ледяным голосом сказал он, перехватывая своими руками, руки Карелина, которые до этого нежно сжимали его запястья, – только поклянись мне!.. Слава беспомощно замер, болезненно сведя брови: – В чем? – не раздумывая спросил он, и Мирона внутри обдало холодом. Да, его решение было правильным. Слава умрет, если его отпустить. Нежность не работает, поэтому нужно дожимать силой. Хватит его жалеть, иначе они так и не пересекут эту черту. Только надо так, чтобы он не догадался... – Ты мне поможешь, – сказал Мирон безапелляционным тоном. Дождался, пока Слава беспомощно кивнёт и промямлит тихое “клянусь”, задавленный его тяжёлым взглядом, – у меня есть специалист в Лондоне. Он не раз вытаскивал меня из состояний... Ты едешь со мной. – Что?!.. – Ты поклялся, – Мирон жестко прервал все возможные возмущённые флипы. – Я не... – Машнов неуверенно опустил взгляд, кусая губы, – зачем тебе это? – Ты же сам сказал, что в моей привязанности к тебе виновато расстройство. Специалист разберётся в этом. И твоё присутствие для этого необходимо. Слава задумался. Вырвав руки из Мироновсокого захвата, он встал с дивана и подошёл к окну, глядя на пейзаж. Падал мокрый снег, тут же тая, образуя лишнюю грязь на улицах, оседая пушисто-белой насыпью только на машинах и сухих деревьях. Карелин поморщился, представляя, насколько холодно сейчас в Англии - на севере материка. – Такая себе смена обстановки, – констатировал он, скрещивая руки на груди. – Нормальная, – холодно парировал Мирон, не дав загнать себя в угол - там иной воздух. – Ага, – скептически усмехнулся Слава, покачав головой. Замолчал на несколько минут, и, впившись короткими ногтями в плечи, надломленным голосом продолжил, – ладно, поехали. *** Два дня суматошных сборов, охуевающие Вани, которым вручили Филю на передержку, не менее охуевающий от такого счастья Гриша, тут же, впрочем, признавший своего пушистого друга, что жил с ним в тот приснопамятный шантажный месяц, и вот они уже в самолёте, отрываются от земли в Пулково до Хитроу. Мирон все это время сидит в телефоне, кому-то пишет, куда-то звонит, дома уходя в другую комнату, а в самолёте просто строча несколько сообщений в минуту. Слава, если и слышит разговор, то почти ничего не понимает. Он знает английский, но у Яновича выправленный оксфордский акцент, поэтому Машнов едва ли его понимает. Да и не стремится, честно говоря. Какой смысл? Их история скоро закончится... Слава чувствует облегчение от того, что Окси перестал претворяться, играть в любовь, в которой зачем-то себя убедил, становясь снова таким, каким был до того шантажа. Конечно, он все так же не отпускал от себя Славу, будто, если тот вдруг пропадёт, вселенная прекратит существование. Карелин понимал, что это просто фаза. Она пройдёт - все закончится. Блядь, нет! Каждый раз, когда Машнов об этом думал, ему хотелось рыдать. Вместе с облечением он чувствовал почти панический страх. Его буквально рвало на части от боли. Вот так, хотел ты, чтобы все это прекратилось, твоя мечта сбылась! Это вот-вот прекратится, ебаный неудачник. Вы прилепите в Лондон, сходите к мозгоправу, потом Оксимирон пошлёт тебя куда подальше. Потому что ты как был никем для него, так и остался. Да, Слава знал, что так будет. Он знал, что сделает. Он решил это, когда давал Федорову шанс. И вот, когда развязка уже близка, он так не хотел этого! Господи! Да пусть этот самообман длится вечно! Слава на что угодно готов, лишь бы остаться рядом с ним!.. – Ты в порядке? – спросил Мирон, блокируя телефон и убирая его в карман, одновременно накрывая своей рукой, вцепившуюся в подлокотник дрожащую руку Карелина. Машнов приложил другую руку к левой стороне груди, сжав в кулаке толстовку, и, тяжело дыша, смотрел в иллюминатор, как удаляется земля. Черт, кажется, он перегнул с этой своей игрой в игнор. Гнойный выглядел так, будто готов выйти вместе с куском стены самолёта, так, будто ему физически больно... Но, повернувшись, он натянуто улыбнулся, ответив: – Все ок, просто немного боюсь летать, – и поспешно отвернулся обратно. Нет-нет-нет! Только, блядь, не это! Мирона затопило нежностью и любовью, а это было последним, что сейчас нужно. Пожалей он сейчас Славу, ничего не изменится. Да ещё и больнее ему сделает. Господи, сколько же можно его мучить?! Но, если сейчас Окси не подотрет свои сопли и не доведёт дело до конца, возвращаться в Россию ему придётся одному... Или он утопится, нахуй в Темзе, чтобы просто не быть без него. Только бы все получилось... Мирон мысленно обратился ко всем возможным богам, чтобы те дали ему силы продержаться. Все получится, только держись. Не обнимай его, не целуй, контролируй свои взгляды. Пусть считает тебя помешанным до последнего, и тогда все получится. Только держись... И Окси с усилием убирает руку с чужой руки и кивает: – Три с половиной часа лететь, потерпи, – и снова достаёт телефон, спасительно в него утыкаясь.