Things That Happen After Eddie Lives

Эдди даёт показания. Адвокат спрашивает, что он делал, когда встретил мистера Бауэрса в гостевом доме Дерри, и Эдди отвечает, что умывался, но не уточняет, что смывал с лица рвоту прокажённого. И что произошло потом? — Я поднял голову и увидел в зеркале Бауэрса. С какой стороны? Справа или слева? У Эдди на лице теперь шрам — видимо, чтобы лучше вспоминалось. И что случилось после этого? — Он бросился на меня, — отвечает Эдди, — и я не понял сначала, что произошло, потом я увидел своё отражение в зеркале и понял, что из моего лица торчит что-то длинное и чёрное, я понял, что это нож, и начинал кричать, потому что меня закололи ножом, а Бауэрс стоял прямо за мной и улыбался так, как будто гордился собой. — Протестую! Домыслы. — Мистер Каспбрак, пожалуйста, ограничьтесь описанием того, что чувствовали и испытывали вы, а не того, что, как вам кажется, чувствовал усопший. Эдди делает глубокий вдох и исправляется: — Он улыбался и смеялся. И что за этим произошло? — Я спросил, ‘Зачем ты это сделал?’ — вдруг Эдди понимает, что стоит с поднятой к лицу рукой, будто взявшись пальцами за ручку воображаемого ножа. И что ответил усопший? — Я не помню, — признаётся Эдди. Его грудь сдавливает. Это не тот ответ, которого ждал мистер Дивер, он уверен в этом, но ничего лучше он предложить не может. — Я не помню, сказал ли он что-нибудь. Он смеялся… как ребёнок, я видел все его зубы, и он хихикал сквозь них, и я… — он сглатывает, глубоко вдыхает, но легче ему не становится. Он продолжает. У него нет астмы. — Я не мог нормально открыть рот, потому что у меня в лице был нож. И я начал пятиться к ванне. Почему к ванне? — Не знаю. — Дыши. Задержи воздух. Выдохни. — Наверное, я хотел поставить между ним и собой какую-то стену, но не было больше стен, и я думал, что не успею добраться до двери, и он меня достанет— — Протестую! Свидетель не может оценивать намерения усопшего. Вдох. Лёгкие Эдди раздуваются, как воздушные шары, как два красных воздушных шара в его грудной клетке. — Ваша Честь, на свидетеля напали. Свидетель не утверждает, что мистер Бауэрс хотел напасть на него, если бы он попытался покинуть комнату, он вспоминает то, что чувствовал в тот момент, а чувствовал он глубокий и всепоглощающий страх. — Мистер Каспбрак, с вами всё в порядке? — Да, — отвечает Эдди. Он сильный. Он не хрупкая статуэтка, он бегает так же быстро, как и другие мальчики, он бегает даже быстрее, он бежит от своих проблем. Не так быстро, как Билл Денбро — где-то в Англии, где-то далеко, где он не может помочь Эдди, — ездит на своём велике, Билл Денбро может обогнать самого дьявола, но Эдди тоже был быстрым, он мог бегать, всё, что он делает сейчас — только бежит… Вдруг Бен поднимает руки на высоту своей груди, ладонями вверх. Он делает вдох, и его плечи заметно поднимаются. Задерживая дыхание, он складывает ладони вместе, а выдыхая — снова разводит их. Эдди моментально понимает, чего он хочет, и второй раз вдыхает уже вместе с ним. — Мистер Каспбрак, вы готовы продолжить? — Да, — говорит Эдди. Какой же он лжец. — Я отклоняю возражение, — говорит судья. — Господин прокурор, было бы очень кстати, если бы мы могли продолжить с немного большей аккуратностью. Могла бы так же защита опустить излишнюю сентиментальность? Да, Ваша Честь. Эдди смотрит на Бена и дышит вместе с ним. Возле него пучок рыжих волос Бев покачивается, когда она, подбадривая его, кивает. — Я начал пятиться к ванне, а он всё смеялся, и я… — он чувствует улыбку на своём лице и пытается убрать её, но его губы лишь слегка дёргаются, не слушаясь его. — И знаете, когда кто-то вам улыбается, вы инстинктивно начинаете улыбаться в ответ? И поэтому я улыбаюсь ему, и половина моего лица не работает, и всё начинает болеть, и там много крови, я помню, как она бежала по щеке, и я смеюсь — знаете, такой смех, когда кто-то рядом на вас злится? Как будто, если подыграть, всё будет в порядке. Просто подыграй, и всё пройдёт. Он всадил мне нож в лицо, а я засмеялся. И вдруг он чувствует, как на его лице появляется дурацкая улыбка, а грудь распирает от хохота; он понимает, что у него едет крыша, и поэтому смотрит на Ричи. Ричи всегда улыбается, когда ему страшно, но сейчас он не улыбается. Он просто смотрит на Эдди, наблюдая за тем, как тот сходит с ума перед полным залом людей. — Так вот, я смеюсь и залезаю в ванну, и я просто… — он задёргивает перед собой воображаемую шторку. Это было глупо, и он это чувствовал в тот момент, но примерно в ту же секунду он начал осознавать, что кровь, бегущая по его щеке и шее, скорее всего, его. — …и я смеюсь. Кто вообще так делает? — Мистер Каспбрак? — И я думаю, я же здесь лёгкая мишень, и я не знаю, что делать с ножом в щеке, но, эй, у меня же есть нож. Он у меня в щеке, но он есть. И я понимал, что нельзя вытаскивать из лица ножи — это как когда в тебя стреляют из лука, нельзя вытаскивать стрелу, потому что на наконечнике есть шипы, которые не дают ей выйти обратно, но нельзя и просовывать её дальше сквозь руку или ногу, потому что так будет хуже, но я не могу придумать, что сделать с ножом, и мой мозг просто выдаёт ‘засунь уже всю руку в рот и вытяни нож,’ потому что я думал, что меня убили, я не понимал, что происходит. Но в моей щеке нож, и я не могу— Он начинает задыхаться, его рот растянут в улыбке и ожидании смеха, который не идёт. — Я не могу закрыть рот. В смысле, я не могу закрыть нижнюю челюсть, потому что между моими зубами лезвие. На самом деле оно скользнуло по дёснам и зубам и повернулось, как мне сказал доктор в больнице, оно не вошло полностью до конца, но Бауэрс на меня набросился, и вдруг у меня в щеке оказалось лезвие, и мне нужно было вытащить это оттуда. Так что я… — он поднимает руку и вытягивает из своего лица воображаемый нож. — Мистер Каспбрак. Мы осознаём, что это для вас весьма болезненное воспоминание, но могли бы вы придерживаться линии событий и не… Нам не нужно знать о том, как правильно обращаться с ранами. Могли бы вы просто рассказать нам, что было дальше? И нам нужно, чтобы ваши ответы заключали в себе слова, а не жесты. Да, да, ведь Эдди хороший мальчик. Иногда его нужно направлять, он ведь такой хрупкий. — Я вытащил нож и просто держал его в руках кончиком к шторке ванной, потому что я ждал, когда он отдёрнет её, и я… — он кидает взгляд на стенографиста и пытается описать то, как он размахивал воображаемым ножом. — …Я думал, что выставлю нож перед собой, я думал, что, вот я поставлю этот нож между ним и собой, и тогда он меня не сможет достать, и я буду в безопасности, и он просто уйдёт. Не знаю, зачем он сделал это, он мог— он мог ударить меня ножом в шею— Его горло сжимается. — Он мог убить меня прямо там, но он этого не сделал. Я просто стою в ванне за занавеской, хохочу во весь голос, и вдруг на меня падает эта самая занавеска. Эдди переводит взгляд на Ричи, и тут судья объявляет перерыв, чтобы Эдди снова взял себя под контроль. Но Эдди чувствует, как проваливается — под ним умирает шутка, — при виде лица Ричи. Его глаза огромные, широко распахнуты, выражение на лице серьёзное, и вид у него точно такой же, какой был, когда он вскочил на ноги и побежал к Оно, чтобы оторвать одну из Его ног. Если бы судья видел это лицо, он бы понял, что Ричи готов убить за Эдди. Он ударил Бауэрса топором, когда увидел его сверху на Майке, но, — и это старое воспоминание, наполовину покрытое слоем рвоты, как и примерно вся жизнь Эдди на данный момент, — это лицо Добро пожаловать в клуб Неудачников, дебил!, это Ричи, который крутит в руках биту, и Ричи сейчас сколько угодно может говорить, что впервые убил человека, а потом ещё и проблевался. Но Эдди знает, как выглядит Ричи, когда хочет кого-то убить. Прокурор придирается к его Я не знаю и Я не могу вспомнить. — Потому что мне было очень страшно, и я могу рассказать вам только то, что я помню. После опротестования домыслов, мистер Дивер одобряюще кивает, когда он это говорит. Когда Эдди заканчивает со своими показаниями, суд вызывает какого-то парня из судебной экспертизы, который говорит, что они нашли кровь изнутри ванны и с другой стороны занавески. Это, как он говорит, соотносится с рассказом о том, как нападавший (Бауэрс) кинулся в сторону ванны (Эдди) и был насажен на нож (проткнут им) через занавеску. Эдди возвращается в гостевой дом и пакует вещи. Потом он звонит Майре, чтобы сказать, что скоро приедет, и попросить её разблокировать его карточки, чтобы он смог купить билеты домой. Она предлагает купить всё сама, но он отказывается и говорит: — Нет, я уже еду в аэропорт, там попрошу кого-нибудь из операторов купить билет, мне просто нужно чем-то заплатить за место и багаж. Это враньё. Он врёт своей жене, чтобы только выиграть ещё немного времени. Потом, полностью одетый, в своём костюме он ложится на кровать, свесив ноги в туфлях. От края кровати — которую Ричи всё-таки заправил по требованию Эдди, потому что Эдди ни за что не притронется к этому пледу без панической атаки, которая и настигает его прямо сейчас, это не астма, это просто страх, он дважды выжил после битвы с Оно, но его убьёт страх, он убьёт его прямо здесь, в номере отеля, — он пристально смотрит в ванную, озарённую ярким солнечным светом, льющимся сквозь окно. * Ричи отвозит Эдди в аэропорт. — Можешь попрощаться с моей машиной, — говорит он. — А ещё тебе нужен кто-то сильный, кто поможет с твоими дурацкими чемоданами, поэтому старый бледнолицый комик, который только что потянул спину, к твоим услугам. Кстати, о сильных людях, посмотрите вообще на Майка — а он библиотекарь! Когда Ричи сказал ему об этом — на случай, если Майк вдруг не знал о том, кем работает, и что у него нет никакого права быть таким мускулистым, — тот спокойно ответил: — Книги тяжёлые. — Как и знание, — серьёзно добавил Бен, после чего все засмеялись. Но Ричи везёт Эдди в аэропорт, потому что у Эдди на лице снова этот далёкий взгляд, будто он всё ещё здесь, но одновременно с этим ему ко лбу приставили пистолет, и Ричи думает не уезжай вместе с да, я бы тоже уехал. Если бы не вся эта тягомотина с судом, он бы убрался отсюда. Свинтил. Исчез. Чёртов Бауэрс, всегда всё портит, даже после своей смерти. Ричи паркуется возле места высадки пассажиров и говорит: — Всё, мы на месте, спасибо, что воспользовались услугой от двери-до двери от Персональных Водителей Тозиера, — он машет рукой в сторону заднего сиденья. — Мне выйти, чтобы ты попрощался? — Это не настолько хорошая машина, Ричи. Ответ Эдди удивительно плоский. Это машинальная ремарка вместо настоящей реакции, как будто Эдди даже не слышал его. Ричи кладёт ладонь себе на грудь. — Тш-ш-ш, она же тебя услышит, — он беззвучно говорит боже правый и с шутливо оскорблённым выражением лица оглядывается. — Тебе помочь затащить твои двухсоткилограммовые чемоданы и заплатить восемь тысяч долларов в багажных расценках? — В багажных расценках это сто двадцать пять долларов… — А как же— — …плюс налоги. — Господи прости, анализ риск… — Ричи притворяется, что забыл, как называется работа Эдди, и добрые десять секунд издаёт странные шипящие и скрежещущие звуки. Эдди всё так же смотрит на аэропорт так, будто перед ним огромная свалка. Ричи сдаётся. — …ов оплачивается настолько хорошо, да? Эдди кривит лицо. — В смысле, я не осуждаю, — говорит он, однозначно осуждая, — но прямо перед приездом сюда у меня случился нервный срыв прямо на сцене, и весь мой тур отменили, так что, наверное, я просто привык, что мне платят за каждое выступление. Это пригодится, между прочим, когда я сяду, а Стив, Бен и Билл иногда будут переводить мне деньги, чтобы я смог купить сигареты и Доритос— — Ты не сядешь, — перебивает его Эдди. — Я убил человека. Если честно, прямо в момент убийства Ричи было хуже, чем сейчас. Не то что бы он прямо плохо себя чувствовал от того, что убил того, кто пытался убить Майка, — нет, спасибо, им хватило этого в восемьдесят девятом, — но в ту секунду он не совсем понимал, что делает. Топор казался просто пафосным камнем в той их драке тридцать лет назад, и так случилось, что этот камень был привязан к палке. А ещё Ричи сослужил городской библиотеке Дерри плохую услугу, отправив один из их экспонатов в раздел улик по делу об убийстве — но Билл говорит, что Майк всё равно ворует эти экспонаты у коренных американцев, так что пофиг. Нет, он уверен в том, что то, как тут же напряглись его плечи и взбунтовался желудок, это естественная реакция на убийство чего-то, хотя бы отдалённо похожего на человека. Ричи может выбить всё дерьмо из клоуна,— да когда угодно, он хоть прямо сейчас готов, чтобы точно хватило до конца жизни, — но вообще-то Ричи не сильный, он зависит от общества, которое не даст ему умереть в одиночестве где-нибудь в баре на востоке Лос-Анджелеса. И он уверен, что в тот момент организм просто сказал ему ну, дорогой, ты выкинул сейчас свой договор с обществом, поэтому мы просто— и заставил его выблевать всё съеденное за последние два или три дня. Но, чёрт возьми… Эдди там, на трибуне, похожий на Ричи, не отрывающий взгляда от Ричи, Эдди, смущённый своим приступом астмы, но в то же время висящий в вакууме того ощущения, когда тебе уже абсолютно насрать, кто на тебя смотрит, потому что после случившегося ужаса ты имеешь полное право… Конечно, Бауэрс с самого начала был психованным, но Ричи далеко не так стыдно за то, что он сделал, как бы хотелось показать Диверу. Эдди одновременно пожимает одним плечом и нервно дёргает головой. — Да, но умысла-то не было. И да, ты совсем не смешной. — Странный флекс во время моего суда, но ладно— — Нет, заткнись и послушай. Я говорю, ты несмешной, я хорош в своей работе, но только в том плане, что ей легко обучиться и я занимаюсь этим уже достаточно много лет— заткнись, Ричи… — бросает он, потому что Ричи стопроцентно пошутит про занимаюсь этим, — …но вспомни, что сказал на ужине Майк. Каковы шансы, что из всех нас Билл зарабатывает на жизнь писательством, из всех вещей на свете, Бев продаёт свои вещи по всему миру, Бен… Люди ненавидят ту сраную телебашню и всё равно считают Бена гением… А ты… Он машет в его сторону раскрытыми ладонями. Его руки отличаются от тех, что помнит Ричи — неудивительно, ведь Эдди больше не тощий тринадцатилетка, — но костяшки его пальцев и основание большого так выделяются, что сразу ясно — это точно руки мужчины, и они постарели без Ричи. Ричи видит всё прямо там, на ладонях Эдди. — …ты даже не пишешь свои шутки сам, это такое себе занятие, и всё равно ты как-то умудряешься этим зарабатывать, и я не верю, что тебя выпускают на сцену в этом барахле. И я устроился в жизни вполне хорошо, но единственный, кто ничего не получил — это Майк, и это потому, что Майк остался, ему пришлось остаться. — Хочешь сказать, что Оно подкупило нас, выманило из города, а потом грохнуло парня и написало на мосту его кровью ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ, потому что передумало? — безэмоционально спрашивает Ричи. Эдди качает головой. — Нет, не Оно. Что-то другое. Как будто… — он кладет руку себе на голову чуть выше лба, приглаживая волосы. Мышечная память Ричи настолько убойная, что ему приходится сжать руки в кулак, чтобы не дотронуться. Глаза Эдди огромные и невероятно честные. — …как будто что-то в глубине моей головы, одна из мелочей, которые я забываю… — Ты помнишь Билла? — спрашивает Ричи. Его тон сухой, но на деле он очень переживает. Эдди отмахивается от него. — Конечно, чёрт возьми, я помню Билла, я только что тебе же сказал про него, но Стэн… Но Стэн — разумеется. Всё всегда приходит к Стэну. — Что Стэн? — Майк говорил, что он был чуть ли не лучшим бухгалтером на всём Юге, — отвечает Эдди. — Я не знаю, сколько бухгалтеров в принципе есть на Юге… — Бухать-лтеров, — встревает Ричи, и Эдди разумно его игнорирует. — …но он же был молодым, понимаешь? Он был молодым, и женился он рано, и он… — Эдди замолкает и, закрыв глаза, начинает трясти головой. — У тебя приступ? — интересуется Ричи. — Хочешь закусить мой кошелёк или ещё что-нибудь? — Рич, Стэн был старше нас или младше? Ричи моргает. — Что? Эдди открывает глаза и поясняет: — Либо Стэнли был старше нас, и мы с ним были в одном классе… Как с Беном, ну, ты помнишь… — он выставляет оба указательных пальца и изображает нечто похожее на двух карпов кои, извивающихся друг вокруг друга, на символ инь-ян, напоминая про чередование классов в средней школе Дерри. У Эдди короткие квадратные ногти, аккуратно подстриженные, без следа грязи под ними. — …или он был младше нас и перескочил через класс, но я не могу вспомнить, через какой. — Он был одного с нами возраста, — отвечает ему Ричи. — Нет, точно, одного, я же тем летом был на его бар-мицве, когда ты ещё лежал в больнице. Там было круто, он тогда сказал блять перед всеми прихожанами церкви своего отца, а потом реально уронил микрофон, Эдди, Стэну было тринадцать, а его яйца уже были размером с тыкву, ему нужно было стать комиком… — А ты уверен, что отец Стэна был раввином? — спрашивает Эдди. Ричи дважды моргает. — Ну, он стоял там, наверху, и на нём был такой большой понтовый шарф, так что да, я надеюсь, что он был раввином, я нихрена не знаю про евреев. — Есть ещё… Другие вещи, которые не сходятся, — говорит Эдди. — Нет, я знаю, что вещи не сходятся, — возражает Ричи, — мы всю свою жизнь говорили о, тут что-то не сходится, а потом отодвигали в сторону, чтобы у нас не взорвались мозги и мы не закончили где-нибудь в смирительных рубашках среди бессвязного бреда о клоунах и— — Рич, Бен же хорошо учился в школе. Да, он был новеньким, но учился он очень хорошо. Бауэрс ненавидел его, потому что Бен не давал ему списывать. — И? Бен из тех бесящих людей, к которым мысли как будто сами приходят — даже в детстве, даже до того божественного вмешательства, о котором бубнит Эдди. Бен всегда знал ответы, он просто знал, как построить плотину, и как построить клубный дом, и как сделать то, что простоит тридцать лет, пока он сам не упадёт на неё, загнав себя же в угол — совсем не так, как Ричи, который знал ответы до тех пор, пока перед ним не оказывался экзаменационный бланк. Ричи всегда был хорош в теории, но в момент истины он всегда проёбывался. Родители Бена никогда не пихали ему в лицо тесты и не говорили Я просто не понимаю, Ричи и не отсылали его в свою комнату. — И какого хрена Бен делал в летней школе? — восклицает Эдди. Ричи моргает один раз, затем два и говорит: — Думаешь, у нас фальшивые воспоминания? Типа, то, что, как нам кажется, мы помним, на самом деле враньё? — Нет, я хочу сказать… — Эдди снова мотает головой. — Если бы мы начали забывать, я бы сказал, что это Оно, а если бы время выправилось и всё сложилось, я бы сказал, что мы убили Оно и всё возвращается к нам, но я не понимаю, почему ничего не сходится, не понимаю, почему я так путаюсь, не понимаю, что это место сделало с нашими головами и почему я не могу понять, что реально, а что — нет… Ричи видит, как Эдди накручивает себя, видит, как его взгляд сползает куда-то на бок, и он становится меньше слушателем и больше аудиторией (свидетелем), он тянет руку и кладёт ладонь на здоровую щёку Эдди, чтобы вытянуть его обратно, приговаривая: — Эй, эй, эй. Эдди побрился перед полётом, потому что — ну конечно же, и на нём рубашка, потому что — конечно же, ведь Эдди из тех людей, которые принаряжаются для того, чтобы сесть в самолёт, в отличие от Ричи, который счастлив, если ему удаётся занять место в самолёте без придирок бортпроводников по поводу того, что он, видите ли, слишком пьян, чтобы лететь. У него гладкое лицо, но Ричи чувствует грубое на ощупь пятно то ли высохшего мыла, то ли крема для бритья, то ли ещё чего-то на его шее под челюстью. Он всё ещё удивлён, что Эдди в теории может отрастить бороду. — Я реален, — говорит он. — Я существую. И то, что ты… — он водит рукой, показывая на салон машины и на аэропорт позади них. — …что ты видишь, и что ты слышишь, это реально. Всё кончилось, и мы можем опять доверять нашим мозгам, ясно? Эдди вдруг улыбается, его щека округляется под ладонью Ричи. — И как тебе это чувство? — смеётся он. У Ричи нет на это ответа. Если так подумать, Ричи уже доверял своей голове до этого, а потом позвонил Майк и открыл ему глаза на то, как неправильно было доверять себе, а потом Оно говорило прямо в его голове, внутри, так что кто бы говорил— Улыбка сползает с лица Эдди, на нём расслабленное выражение и теперь — теперь Ричи просто держит руку на его лице. И это, — честно, это то, что он уже делал, но тогда он ещё что-то говорил, и заставлял Эдди смотреть на него, не обращая внимания на ужасы вокруг, и вот так это чувствовалось в тринадцать лет, и так хотелось, но не зналось, как узнать это. На его грудную клетку что-то давит, он не может полноценно вдохнуть (где блядский ингалятор, когда он так нужен?). У Эдди всегда было милое лицо, он был милым ребёнком, каким не был Ричи (спасибо, Беверли), но теперь у него длинное лицо, длинный нос, длинная челюсть, острый подбородок, тяжёлые брови, те же глаза, длинный тонкий рот. Отметина, на которую он сначала накладывал тонны антибиотика, а теперь крем от шрамов. Это и губы — единственное, что имеет цвет в его лице. Ричи не может отвести взгляд и медленно осознаёт, что они смотрят друг на друга. Это оно? Это неизбежно? Это случится вот так, на въезде в аэропорт перед тем, как Эдди полетит домой к своей жене? Если это последний раз, когда Ричи видит Эдди, он должен испытать удачу, должен взять сколько может, он должен наклониться и… В окно стучат. Эдди подпрыгивает, а Ричи роняет руку и разворачивается. Это патрульная. Она указывает на дверь аэропорта и стучит пальцем по запястью с воображаемыми часам. — Остановка разрешена на четыре минуты, джентльмены, — приглушённо из-за стекла доносится её голос. Ричи поднимает ладонь. — Понял, принял, — он опускает руку, как только она отходит. — Ненавижу копов, — бормочет он себе под нос. — Ричи. Повернувшись лицом к лобовому стеклу, Ричи лишь косит глазами вбок, чтобы взглянуть на Эдди. Как будто он может спрятаться. Эдди говорит: — Я вернусь. — Ладно. — Нет, серьёзно, я вернусь. Я буду здесь, когда они— — Свяжут меня и повезут в Шоушенк? — радостно вопрошает Ричи, откидываясь в сидении назад. — Твоя работа — стоять в коридоре и кричать Он уже висельник! Понял? Эдди закатывает глаза и отстёгивает ремень безопасности. Он двигается как-то странно, будто он не уверен, что делать со своими плечами, и вдруг он поднимает обе руки и тянется через салон, чтобы обнять Ричи. Ричи моргает, немного сбитый с толку, а подбородок Эдди впивается в его плечо. — Я вернусь, — повторяет он. — Ладно, — отвечает Ричи. — Я буду здесь. С бубенцами — правда, не скажу, где. Эдди фыркает ему в ухо, и его дыхание скользит по шее Ричи. По его спине пробегает дрожь. Эдди вздыхает. — Ладно. После этого он выходит из машины, идёт к багажнику и начинает перетаскивать свою сотню чемоданов к рамке досмотра. Ричи сидит в машине, извернувшись так, будто собирается сдавать назад. Если патрульная вернётся, его незакрывающийся рот наверняка заработает ему кучу неприятностей, но у него отличный вид на Эдди, который нервно вытряхивает из кошелька карточки и вскидывает руки, намекая на то, что работнику аэропорта лучше быть поаккуратнее с его багажом. И потом, с билетом в руке, Эдди разворачивается. Ричи, который никогда в жизни не был бойскаутом, салютует ему тремя пальцами, беззаботно и нагло. Эдди грустно улыбается ему. Уголки его рта едва приподняты, а его глаза огромные, и в них какое-то мягкое выражение. Он машет рукой и проходит через автоматическую дверь. Ричи смотрит, пока не уверяется в том, что Эдди ушёл, а потом поворачивается обратно и глубоко вздыхает. Он оглядывается по сторонам в поисках патрульной и, не заметив её, выезжает с подъезда к аэропорту на краткосрочную стоянку. Ему приходится описать целую петлю вокруг аэропорта, потому что нахер Бангор, пока он ещё здесь. Он заезжает на парковку, находит место, паркуется, но не глушит машину. Он расстёгивает ремень безопасности и хлопает себя по телу ладонями, пытаясь собраться, и приговаривает: — Ладно, хорошо. Потом он смотрит на маленькие часы на панели управления, — Эдди хотел быть в аэропорту за три часа до вылета, потому что, ну конечно же, — маленькие белые цифры на чёрном фоне. Из огня да в полымя. — Ладно, — говорит он. — Я… признаюсь… в прошлый раз я немного переборщил, — он говорит тихо, на случай, если в окно снова кто-то постучит и на этот раз спросит, не тот ли он комик, Рич Тозиер, который сидит в машине и разговаривает сам с собой. — Если есть что-то, что мне нужно знать… Что-то, что ты хочешь сказать мне… Я слушаю. Ладно? Ладно. Он медленно поднимает руку и нажимает на кнопку включения радио. Оно включается не сразу, — наверное, связь на парковке аэропорта не отличается качеством, что многое говорит о работе диспетчеров, не так ли? — но спустя секунду он понимает (он знал, что это случится), что звучат Rilo Kiley — он далеко, и ты нашёл его, и по телефону ты молишь его ‘Детка, я люблю тебя, я уйду от неё и приеду в Калифорнию’. Ричи замирает на месте. Он вдруг понимает, что сжимает зубы так сильно, что всё его лицо болит, и ему кажется, что его сейчас стошнит. Но это ведь хорошо, да? Это благой знак, такие ещё существуют в мире, они творили магию, когда были детьми, и почему бы им не делать этого сейчас? Магия была, потому что Оно было живо, или это была их реакция, как иммунитет, как, как, как… — И твой муж никогда не уйдёт от тебя, он никогда не уйдёт от тебя ко мне. Ричи сверлит взглядом радио, которое вещает ему о том, что это песня под названием Любит ли он тебя? — но оно говорит ему… говорит ему… Медленно, дрожащими руками он выключает радио. Потом он прижимает обе ладони ко рту и носу и, точно зная, что двери закрыты и он уже сошёл с ума, начинает хохотать. Он смеётся так долго и громко, что по его лицу текут слёзы, и он откидывается назад, и машина всё ещё не заглушена, и кондиционер гудит, и Ричи вдруг начинает причитать, Иди к чёрту, к чёрту! Чего ты хочешь?! Тебе ещё не хватило? Кто ты? Что ты? — пока вдруг не осознаёт, что монотонные приговаривания переросли в крик. И вдруг из него выходит Голос. — Черепаха не могла нам помочь, — говорит Ричи. Но это не Ричи. Ричи испуганно прижимает пальцы ко рту. Он не знает, что это значит. Он не знает, что это за голос. У него болит горло, и это не только оттого, что он орал до хрипоты. Он делает глубокий вдох, опускает руки, открывает рот и... — Я написал тебе письмо, — говорит Голос с помощью его зубов, его языка, горла и лёгких. Ричи ждёт. Но больше ничего не происходит.