Победитель получает всё

Mayu Итак, первый пошел. Янтарная прозрачная жидкость в стакане, если сквозь него посмотреть на свет, кажется золотистой, только пахнет отвратительно – хоть стреляйся. Но сейчас мне плевать на это. Залпом выпиваю содержимое бокала и со стуком ставлю его на стол. Дело осталось за малым – надо теперь некоторое время ни о чем не думать, а через пару таких порций приступить к самоанализу. Ни в коем случае не раньше, а то рехнуться недолго. Хотя разве кто-то еще думает, что я в своем уме? Второй стакан. За тебя, Юджи! Чтоб ты был жив и здоров, твою мать! Как бы скучно и спокойно я жил, не повстречайся ты однажды на моем пути. И, знаешь, сколько всего между нами было, ссор и гадостей, скандалов и обид, только сейчас я впервые жалею, что не послал тебя еще тогда, пару лет назад. Что связался с тобой и остался. А теперь такое чувство, что мне от тебя никуда не деться. Третий. Я пью за нас, за тебя и за меня. Как не хотелось бы это признавать, но по отдельности нас нет давно, мы с тобой вместе, хотя со стороны и не скажешь. Неотрывно слежу за собственными пальцами, вычерчивающими на столе непонятные рисунки, а после поднимаю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд на какой-то картине на стене. Получается с большим трудом, и я прихожу к выводу, что можно заняться самокопанием. Начнем с того, что мне неприятно вспоминать, как я ударил тебя. Вдохнув поглубже, медленно выдыхаю сквозь зубы… Ладно, признаю. Мне стыдно. Но стыдно самую малость, потому что ты сам виноват. В глубине души вновь пытается заворочаться оскорбленное достоинство, приправленное негодованием, но как-то вяло и без энтузиазма. Может, выпивка действует. А, возможно, не так уж сильно я был оскорблен, как показывал. Как сам думал. Черт, наверное, надо извиниться перед тобой. Могу, конечно, представить, что ты наговоришь в ответ, и все твои ехидные ухмылки уже вижу. Будешь теперь три дня стонать и изображать муки боли, а припоминать этот инцидент так вообще не перестанешь. Но все равно. В детстве родители говорили, что если тебя обидели словом, сдачи надо давать тоже словами, а не в драку лезть. А что я сделал? Хотя… Горько усмехаюсь и, взяв бутылку, наливаю себе снова. Как же тогда давать тебе сдачи? К стенке прижать? С трудом удается подавить смешок. Бред. Придет же такое в голову. А извиниться все же надо. Сейчас еще немного выпью, поднимусь к тебе, скажу и уйду в свой номер, не дожидаясь, пока ты придумаешь колкие ответы. И обязательно сегодня, потому что завтра точно не соберусь с силами, и тогда появится в нашей с тобой истории очередное пятно. Зачем же ты сделал это, Юджи? Чтобы публику повеселить или мне нагадить в очередной раз? Мелькнувший было вариант, что тебя потянуло ко мне, захотелось обнять, давлю на корню. Если так, делалось бы это не на сцене. Хотя, с другой стороны, желания – они и есть желания. Когда хотят, тогда и появляются, и как-то им ровно, где человек в это время находится. Делаю еще один глоток, когда передо мной вырастает силуэт бармена. Рассмотреть его лицо не получается, перед глазами все плывет, когда грубоватый голос достигает сознания. - Вам на сегодня достаточно. Пора остановиться. И я в ответ тихо смеюсь. Действительно, Юджи, нам пора остановиться. Остановиться и разобраться, потому что дальше так нельзя. Сегодня ты по почкам получил, а что в следующий раз будет?.. Кто-то трясет меня за плечо, и я огрызаюсь в ответ. Реальность вокруг пляшет, и в какой-то момент кажется, что я словно лежу на дне лодки, которую качает на волнах. Приставучий персонал куда-то отвалил, я даже не уловил, как давно это произошло, только радуюсь несказанно. На мое плечо снова опускается рука, и я поворачиваюсь, чтобы высказать все, что думаю об этом бармене и его заведении, об этой гостинице и обо всем городе тоже, когда вижу, что это ты стоишь за моей спиной. Слова так и остаются непроизнесенными, а я усиленно вспоминаю, что хотел сказать тебе. Что-то важное и именно сегодня. У тебя какой-то тоскливый взгляд, так смотрят на тяжелобольных людей, которых и жалко, и не поможешь ничем. Я почему-то уверен, что ты должен быть зол на меня, и хочу спросить, так ли это, но даже просто ворочать языком не получается. Не то, что говорить. Тянешь меня за руки, и я поднимаюсь. Веки опускаются сами собой, и я бы рад открыть глаза, да только задача оказывается непосильной. Ты прижимаешь меня к себе, и я опускаю голову на твое плечо, понимая, что пахнешь ты как-то не так. Не так, как обычно. В замутненном сознании проскальзывает мысль, что сейчас ты просто не надушился своим идиотским парфюмом, который мне всегда не нравился, и этот запах – твой собственный, настоящий. И какой же он… Действительно, какой?.. …Не соображаю, ни где я нахожусь, ни что со мной. Только понимаю, что очнулся, вырвался из черного забытья из-за ласковых прикосновений к волосам. Кто-то гладит меня по голове настолько легко и невесомо, как будто пытается не разбудить. И надо признать, что на этом приятные ощущения заканчиваются, потому что мутит и крутит меня невыносимо. Наверное, проходит несколько минут, прежде чем я понимаю, что происходит. И в который раз за сегодня хочется спросить – какого черта, Юджи? Какого черта ты сидишь на моей – моей ли? – постели? Какого твои руки опять прикасаются ко мне? И почему мне кажется, что если бы не эти легкие касания, так сильно напоминающие ласку, я бы сейчас вообще жить не хотел? Неожиданно ты замираешь и через секунду давишься сильным кашлем, непроизвольно схватившись рукой за живот. И перед моими глазами встает сцена после концерта. Хочется взвыть в голос, но выходит только сдавленный стон. Ты внимательно смотришь на меня, и я через силу произношу: - Больно? Кажется, что ты молчишь очень долго, хотя на деле пару секунд от силы. - Больно. - Мне тоже, чтоб ты знал. Закрываю глаза и несильно сжимаю кулаки. Это совсем не то, что я собирался сказать. Теперь вспоминаю, что хотел попросить прощения. Но разве наберешься сил произнести подобное вслух, когда знаешь, что в ответ только рассмеются и уж точно никогда не простят. - Я знаю. Приоткрываю глаза и смотрю на тебя из-под полуопущенных ресниц, но с удивлением вижу, что ты не усмехаешься, не кривишься и вообще не делаешь ничего, что я привык видеть. Ты смотришь на меня немного печально, устало, с какой-то еле уловимой теплотой. Знаешь, если бы ты всегда был таким, то, возможно… - Ты кретин, Юджи. И ни хрена ты не знаешь. Надо было сказать что-то, чтобы оборвать поток нелогичных, недопустимых мыслей в своей пьяной голове. А теперь зажмуриться, уткнуться лицом в подушку и дождаться, пока хлопнет дверь. Давай же, проваливай отсюда. Но вместо этого я чувствую, как твои руки опускаются на мои плечи, слегка массируя. Пальцы легонько касаются затылка, и по идее такие действия призваны успокоить, но вместо этого я чувствую, как все тело напрягается, словно натянутая струна. - Прекрати… Немедленно… - Почему? - Потому что я не могу это выносить. Не сразу понимаю, что произнес это вслух. А когда осознаю, проклинаю все на свете. Еще немного, и я не в таком тебе признаюсь. Твоя невозмутимость просто поражает. Реагировать на мои слова ты не планируешь – пальцы зарываются в мои волосы, и я, собравшись с силами, переворачиваюсь на спину, стараясь не реагировать на острую вспышку боли в голове. - Юджи, ты оглох? Не трогай меня. - Почему? Смотришь серьезно и внимательно, ожидая, судя по всему, что я сейчас подробно объясню, почему не стоит ко мне прикасаться. А я, вместо того, чтобы послать тебя подальше, неуместно думаю, как ты красив. Вот такой, без грима и сложной укладки, в обычной одежде ты удивительно прекрасен. Слабый свет с улицы только оттеняет твою красоту, и в полумраке комнаты невольно возникает ассоциация с фотографией. Сейчас, без яркого света, твое лицо словно на черно-белом снимке. А ведь всем известно, что нет ничего прекраснее таких фотографий. - Потому что мне больно от этого. Быстро отворачиваюсь в сторону и медленно выдыхаю. Надо же, как все просто, вот так взять и озвучить, что на самом деле чувствуешь. То есть не совсем так. Это ж надо, сначала ответить и только потом понять, что сказал правду. Kamijo Тебе – больно. Любое нормальное проявление эмоций за пределами ехидства, агрессии, ссор и скандалов – у тебя уже воспринимается как "боль". Может быть, просто ты слишком пьян, а я упрямо гоню от себя мысли о том, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но, тем не менее, сейчас ты хотя бы искренен. За все время знакомства мне едва ли удавалось добиться от тебя этого хоть раз. Подняв голову и машинально бросив взгляд на стены, я отмечаю что угодно – обои, отделку, кровать, кресла в углу – только бы не думать сейчас, что мне отчего-то чертовски обидно. Ты, должно быть, понимаешь, что я всего лишь помочь хочу, но все равно отталкиваешь как обычно. Неожиданно в сознание закрадывается мысль, что это ведь вообще я виноват во всем, и в том, что ты надрался сегодня до беспамятства – тоже. Значит, обижаться не на что, в номер я тебя привел, проследил, чтобы ничего с тобой не случилось, и утром надо зайти, разбудить пораньше, в идеале – заказать в номер холодной минеральной воды. И на этом все. Это было бы правильно. Но кто сказал, что я всегда и все в своей жизни делаю правильно?.. Неслышно сняв обувь, и босиком пройдясь по номеру, открываю платяной шкаф, доставая еще один плед. Уже далеко за полночь, становится совсем холодно, но окно закрывать не стоит, иначе к утру мы оба с тобой помрем. Задумчиво глянув на тебя, свернувшегося в позе эмбриона на кровати справа, я понимаю, что утром заслужу еще один повод себя ненавидеть. Но я не могу сейчас уйти и оставить тебя, хотя и помню прекрасно, что ты велел тебя не трогать. Но ты ведь уже уснул… Поколебавшись и все-таки стянув майку, ложусь рядом с тобой, до самых глаз замотавшись в плед, и минуту-другую глядя тебе в спину. Ты уже не проснешься сейчас, даже если у тебя под ухом будет маршировать кавалерийский полк, но мне все равно страшно. С тебя станется вышвырнуть за дверь, да еще и наподдать для ускорения. Но, придвинувшись чуть ближе, я думаю не об этом, а о твоих словах. О том, что ты сказал о боли. Я знал людей, для которых в принципе проявление каких-либо эмоций сопровождалось разрывом сознания, психами, нежеланием подпускать кого-то, а то и вовсе нервным расстройством и неадекватной реакцией. То, что ты – псих, я особо и не сомневаюсь. И провоцировать лишний раз страшно, но вместе с тем внутри сидит упрямая надежда, что, как и любое разумное существо, тебя еще можно переломить. Глядя в кромешной темноте тебе в макушку и осторожно собрав и убрав с плеч твои волосы, я говорю сам себе, что был бы не против помочь. Быть рядом, ничего не требуя взамен. Но отчего-то мне кажется, что ты будешь упрямо гнать меня от себя если не всю жизнь, то, по крайней мере, еще очень долго. Тяжело засыпать с невысказанными мыслями. Особенно когда по потолку и стенам мечутся тени редких проезжающих машин, а рядом спит человек, который неожиданно из врага номер один стал… кем?.. Есть такая хорошая фраза "на самые близкие отношения всего лучше прыгать с крайней точки ненависти". Если следовать этому принципу, близкие отношения нам уже по умолчанию обеспечены, но вопрос в другом – хочу ли я, и главное, нужно ли это вообще обоим? И нет, я вовсе не тешу себя мечтами о том, что однажды ты возьмешь и станешь для меня прекрасным принцем, просто мне достаточно было бы знать, что есть кто-то, занявший место в сердце. Об этом очень легко думать вот так, отвлеченно, и что ни говори – это очень похоже на самоубеждение, игру в любовь. Только мне почему-то кажется, что объект я выбрал не самый подходящий. Я знаю, что ты не спишь с мужчинами, никогда ими не интересовался и всегда высказывался грубо против однополой любви. Как назло, этим ты привлекаешь к себе еще сильнее, эдакий образ сильного серьезного парня, хотя мы и ровесники. Ровесники, но я в чем-то никогда не дорасту до тебя, а ты в чем-то так и не поймешь меня. Но я видел твои глаза и слышал твой голос – тогда, на сцене, и сейчас. Пьяным или трезвым, но ты смотришь на меня, отталкиваешь, а это верный признак, что я все понимаю верно. И мы друг друга измучаем, вот как сейчас – ты меня гнал от себя, а я назло остался. Ты садист, я мазохист. И в чем-то непоправимый романтик, мне хочется думать, что все будет хорошо… …Я не заметил, как уснул. Просто в какой-то момент стало жарко, и я укрылся до пояса, уткнувшись тебе в спину, вдыхая аромат твоих волос и угадывая в них всю гамму запахов, которые в целом можно назвать "Маю" - шампунь, лак, сигареты… Привычный и успокаивающий запах, он подействовал как снотворное, и я отключился. Даже боль в груди и животе стала слабее, утром она совсем исчезнет, и дай бог, ты не подкрепишь свой "урок", если проснешься первым, и найдешь меня у себя под боком. Просыпаться от ударов хочется меньше всего. * * * Нет ничего мучительней, чем просыпаться после бурной пьянки. Не играет никакой роли, веселился ли ты с друзьями или заливал горе в одиночестве. Наутро одинаково плохо, и начинаешь клясть безрассудство, с которым вчера вливал в себя стакан за стаканом. Несложно догадаться, что сегодня у меня как раз такое пробуждение. На улице серые сумерки, только начинает светать, а, значит, еще очень и очень рано – лето как-никак. Голову разрывает изнутри, а во рту настолько пересохло, что, кажется, пытки нет страшнее. От этого букета ярких ощущений я и просыпаюсь, но через секунду все горести физического дискомфорта меркнут на фоне всколыхнувшихся воспоминаний. "Вот это ночка была…" – проскакивает в голове, вырывается наружу тихим стоном. Я пытаюсь пошевелиться, и безрадостное утро преподносит мне очередной сюрприз. Вот теперь я окончательно забываю и о головной боли, и муторном состоянии. Не желаю знать. Отказываюсь просто. Думать не хочу, как ты здесь оказался, почему ты ко мне прижимаешься и, самое главное, какие именно события вчерашней ночи я не помню. Нет, я совершенно точно знаю, что ничего такого не было, просто не могло быть. Смутно припоминаю наш ночной разговор, если обмен невнятными репликами можно так назвать. А еще я как будто вновь ощущаю твои ладони, зарывающиеся в мои волосы. Вообразить это не сложно, потому что твоя рука и сейчас на моем поясе. Она кажется невыносимо горячей и тяжелой, но у меня нет никаких сил ее скинуть. Надо собраться с силами, встряхнуть тебя и вышвырнуть вон, только так и никак иначе. Но вместо этого я переворачиваюсь на спину, медленно и осторожно, чтобы не разбудить, и, повернув в голову, внимательно всматриваюсь в твои черты. Когда-то я слышал, что истинное обличье человека можно увидеть, только когда он спит. Глупость, конечно, но глядя на тебя сейчас, я думаю, что если это так, ты настоящий намного лучше того, что я наблюдаю не первый год. А еще приходит мысль о том, что сколько мы уже знакомы, я ни разу не видел тебя спящим. Хотя тут удивляться как раз нечему. Твои ресницы чуть подрагивают, а на губах застыла легкая улыбка. Определенно тебе снится какой-то хороший сон, и я невольно усмехаюсь. Судя по всему, и ты, Юджи, вчера набрался. Иначе как это тебе удалось уснуть рядом со мной, да еще и посмотреть приятное сновидение? Закрываю глаза и уговариваю себя еще немного поспать. А заодно давлю навязчивый вопрос, почему я не вышвырнул тебя за шкирку из своей постели. "У меня похмелье, и просто нет сил", - объясняю сам себе. Только интересно, зачем тогда я легко, почти неощутимо поглаживаю кончиками пальцев твою руку, обнимающую меня за талию. …Уснуть так и не удается. Мое состояние больше всего напоминает болезненное забытье, когда понимаешь, что бодрствуешь, но тело расслабленно и мысли текут вяло. Пару раз накрывает тяжелый сон, но, кажется, не более чем на пару минут. Зато ты спишь по-детски безмятежно, глубоко и ровно дышишь, даже не шелохнешься. Говорят, что так спят люди с абсолютно чистой совестью. Или те, кто считает, что их совесть чиста. Ты точно относишься не к первому виду. Но, как бы там ни было, твое присутствие и тепло действуют умиротворяющее, и отчего-то мне кажется, что в одиночестве было бы сейчас гораздо хуже. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем ты просыпаешься. Чуть вздрагиваешь, дыхание сбивается, и я думаю о том, что все ночное очарование развеивается на глазах. Утро вступило в свои права, а, значит, здравствуй, привычный Юджи. И здравствуй, новый бой. Я не открываю глаза, но чувствую, как ты убираешь с моего пояса руку, как приподнимаешься на локте. Рассматриваешь меня, а я жду, когда тебе надоест созерцание моей персоны, и ты отправишься в свой номер. Но вместо этого неожиданно чувствую прикосновение к моему лицу. Кончики пальцев скользят от виска по щеке к подбородку, и даже не представляю, как мне удалось не вздрогнуть. - Я не сплю, - тихо произношу вслух, но глаза не открываю. Какое-то шестое чувство шепчет, что лучше мне тебя сейчас не видеть. - Я знаю. Ну и наглость. Знает он, видите ли… Тогда какого ты меня лапаешь, раз знаешь? - Тогда что ты делаешь? И почему ты до сих пор здесь? – озвучиваю свой вопрос. Теперь надо открыть глаза и отстранить от себя эту руку, потому что от прикосновений по коже бегают мурашки, и я тихо радуюсь, что ты не можешь этого видеть. Вот так и знал, что не надо смотреть. Почему все люди как люди, а с тобой вечно все не так? Все, ну абсолютно же все, с утра помятые и невзрачные, а ты выглядишь так, словно уже успел принять душ, выпить кофе и порадоваться жизни. В солнечных лучах твои волосы кажутся просто нереальными, такие бывают только у персонажей сказок. Не волосы, настоящее золото. Но даже их красота меркнет на фоне глаз. Мне часто приходилось слышать о "лучистом взгляде", но всегда слабо представлял, как именно это выглядит. А теперь знаю. Вот радость-то. Интересно, почему раньше не замечал? Медленно, словно устало, закрываю глаза. Ты никогда не догадаешься, что я зажмуриваюсь, лишь бы не видеть. Пусть со стороны это выглядит, будто мне нехорошо, и голова болит. Впрочем, в этом тоже есть доля правды. - Ты хочешь, чтобы я ушел? – нарушаешь повисшее молчание, а я невольно напрягаюсь от этого вопроса. "Нет, не хочу", - слышу в голове свой собственный голос. Но вслух лишь вздыхаю: - Я хочу пить. И сдохнуть. Не знаю, какого ответа ты ожидал от меня, но, похоже, не такого. Что, Юджи, думал, матом пошлю? Веришь, самому так казалось… - Сейчас принесу тебе. Потерпи. Приоткрываю глаза и вижу, как ты поспешно одеваешься и обуваешься, как отбрасываешь назад волосы, знакомым и даже привычным жестом. Как идешь к двери. И буквально за пару секунд до твоего ухода неожиданно сам для себя произношу: - Юджи, прости меня. Твоя рука в прямом смысле слова зависает в воздухе в нескольких сантиметрах от дверной ручки, и ты медленно поворачиваешься. Знаешь, тебе очень идет изумленное выражение лица. Ты кажешься совсем юным и беззащитным. Еще немного, и ресницами хлопать начнешь. Да, таким удивленным я тебя в жизни не видел. - За что? – осторожно спрашиваешь, не веришь, должно быть, что не ослышался. - За то, что ударил. Снова закрываю глаза, потому что нет сил видеть тебя таким… Не знаю. Таким трогательным, что ли. * * * Не успев взяться за ручку двери и обернувшись к тебе всем корпусом, я просто ушам своим не верю. Ты мало того, что извинился, ты еще и соизволил уточнить, за что конкретно. Нет, я, конечно, знал, что рано или поздно тебя замучает если и не чувство вины, то необходимость наладить худо-бедно отношения, но чтоб так… - Будем считать, что этого не было. – С трудом выдавив из себя жалкое подобие улыбки, я выскакиваю за дверь, только тут спохватившись, что выбегать помятым и во вчерашнем от собственного гитариста будет, по меньшей мере, странно. И ведь не ошибся – навстречу мне неторопливо семенит сонный Мачи, должно быть, только что вернувшийся с пробежки. Это уму непостижимо, наш драммер всегда и везде, не важно, пили ли мы по черному или мирно спали с вечера, начинает утро с традиционного бега трусцой. - О-ля-ля, какая прелесть, лидер-сан… Что это ты у нашего Маю в номере с утра пораньше забыл? - Он вчера перебрал лишнего. - Нажрался, то есть. Маю же никогда не "перебирает", он всегда в умат. Живой хоть? - Живой вроде. Я вниз за минералкой. - Юджи… Я набегу оборачиваюсь, вскинув голову и неторопливо задержавшись на ступеньке лестницы. - Что? - Нос не расшиби. Несешься, как любимый сеттер с тапочками в зубах. - Да иди ты в… - Иду-иду. Посмеиваясь, барабанщик удаляется, а я думаю, что в его словах есть микроскопическая доля правды. Я же и в самом деле в лепешку ради тебя разобьюсь, Маю… И если бы ты только захотел это увидеть, как знать, может, наши бесконечные претензии друг к другу стали менее значительными. …Вернувшись в твой номер с бутылкой холодной минералки и стаканом, я застаю тебя по-прежнему сидящего в горе подушек на постели. Только в пальцах твоих как обычно дымится первая утренняя сигарета, а мне чуть ли не физически тошно. Не представляю, как ты вообще с утра, да еще и с похмелья, умудряешься курить на пустой желудок? - Держи. И дай-ка это сюда… Аккуратно забрав из твоих пальцев сигарету, стараюсь не смотреть на твое лицо – уж больно оно забавное. Смесь изумления и мрачной покорности, определенно нужно тебя почаще спаивать. Ты становишься тогда почти милым, если бы не хмурое ворчание в мой адрес. - Ты что, нанялся в мои мамаши? - Нет, просто не хочу, чтобы тебя мутило всю дорогу. Мы через пару часов выдвигаемся. - Как же я устал… Падая назад, на подушки, ты как-то странно, но красиво взмахиваешь волосами, которые тут же рассыпаются по белоснежной наволочке. Я замираю с бокалом в руке, машинально отпив минералки сам, и стараюсь утихомирить разбушевавшиеся чувства-ощущения. А еще желания. Например, вроде тех, чтобы запустить пальцы в твои пряди, взять расческу и медленно расчесать их. Солнце бьет в глаза, я щурюсь, с опаской присев в ногах кровати. То, что ты ничего не сказал мне на наглость водить кончиками пальцев по твоему лицу, думая, что ты спишь, меня настораживает и пугает, как и все, что расходиться с понятием "норма". Потому что норма для тебя по отношению ко мне – грубость, холодность, резкость. И убийственная привычка смотреть на меня свысока. Будто я горничная какая, или хуже того – шлюха по вызову. А ты ведь так обзывал меня в запале, несколько раз во время особенно разгромных скандалов. Почему сейчас, глядя на тебя и больше всего на свете желая обнять, я вспоминаю снова только плохое, даже сам себе не отвечу. Должно быть, это и есть девиантный тип мышления – ты просто приучил меня не ждать от тебя ничего хорошего. Ты-то приучил, но мое сознание наперекор всему противится этому, и хочет, очень хочет сделать несколько важных шагов. И поэтому возникает такой резонанс. - Маю. - Чего? - Почему тебя так задело то, что я сделал вчера? – вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю сказать себе "стоп" и вспомнить, что сам же решил больше не возвращаться к этому. – Скажи, я что, тебе настолько противен? * * * Так и знал, что стоит дать слабину, будет мне худо. Сначала ты вырываешь из рук сигарету, потом по-хозяйски устраиваешься на моей постели, теперь решаешь задушевно побеседовать. Нашел время. Если б ты знал, как меня тошнит, как хочется послать и тебя, и твои откровения, благоразумно помалкивал бы. Скандалить нет сил, отвечать нет желания, лучший выход из положения – промолчать. Но я возвожу глаза к потолку от одной мысли, как ты вцепишься в меня, требуя пояснений, и не отстанешь, пока не нарвешься на очередную грубость. А нарвешься ведь обязательно. Эти невеселые мысли за секунды проскакивают в голове, и я вновь тянусь за сигаретой. Когда меня насмерть укачает в пути, виноват в этом будешь только ты, так и знай. - Твой эгоцентризм, Юджи, не перестает меня удивлять, - не спеша закуриваю и поднимаю на тебя глаза. Ты смотришь серьезно и испытующе, аж напрягся весь. Интересно, что ты ожидаешь услышать? Хотя, признаться честно, мне самому не очень-то легко на душе, только тебе знать об этом не стоит. Очень не хочется нового скандала, еще меньше тянет анализировать свои чувства. Вот интересно, как бы ты поступил, если узнал бы, что я на самом деле думаю?.. - Причем тут вообще ты? – слегка улыбаюсь и выпускаю струйку дыма в сторону. – Поверь мне, будь на твоем месте кто другой, я отреагировал бы точно также. - Врешь, - прерываешь на полуслове, и я от неожиданности давлюсь дымом. Впрочем, это оказывается даже к лучшему. Сильный кашель – хороший повод отвести глаза от твоего лица, выражение которого мне сейчас ой как не нравится. Такое впечатление, что твои глаза в душу смотрят и видят все, что я активно заталкиваю поглубже. То, в чем я не желаю признаваться самому себе. Деланный смех вперемешку с кашлем, похоже, получается достаточно натуральным. Взяв себя в руки, я снова смело поднимаю голову, нацепив максимально веселое выражение лица. - Конечно, вру! Разве может единственный и неповторимый Юджи Камиджо поверить в то, что его объятия не отличаются от всех остальных объятий в этом мире? Такой мрачной физиономии я еще никогда у тебя не видел. Только почему-то радости это не вызывает, и, что еще хуже, мне просто физически противен весь этот разговор, больше смахивающий на мой монолог, перемежаемый твоими красноречивыми взглядами. - А теперь послушай меня, - резко меняю тон с ехидного на серьезный. – Я не шутил, когда предупреждал. Чтобы это было в первый и последний раз. Иначе я за себя не ручаюсь. Давлю окурок в пепельнице, мимоходом поразившись, что выкурил сигарету от силы в три-четыре затяжки, и перекатываюсь на противоположный край постели. Выталкивать тебя из номера в шею я не собираюсь. Думаю, хватит ума свалить самому. "Молодец, Маю. Ни слова правды не сказал. Актер в тебе гибнет", - поздравляет внутренний голос, и я лишь невесело усмехаюсь, когда ты хватаешь за запястье. От неожиданности замираю на месте. Ты не тянешь назад, но и не даешь уйти. - Ты потрясающий лгун, Маю, - голос абсолютно спокойный, никак не вяжущийся с выражением твоих глаз, и от этого становится не по себе. – Только я ни слову не поверил. Как и не поверю никогда, что ты также реагировал бы на того же Эмиру. Так что объясни, что во мне не так. Желание одно – дернуть что есть силы рукой, сбрасывая с себя это некрепкий захват, от которого, кажется, кожу печет. Но позволить себе настолько истеричный жест я не могу, а потому лишь цежу сквозь зубы. - Убрал. Руку. Наши взгляды скрещиваются, и сейчас мне кажется, что еще немного, и ты прожжешь во мне дыру. - Объясни. - Убрал, я сказал. Не столько вижу, сколько чувствую, что ты меня отпускаешь. Но твой взгляд остается таким же пылающим. - Что в тебе не так? Ты не знаешь элементарных правил приличия. Демонстрация на публике каких-либо личных эмоций, пусть даже деланных и ненастоящих, это отвратительно. И, кроме того… В голове звенит набатом предупреждение "заткнись, заткнись!", но мне уже не остановиться, и слова срываются раньше, чем я успеваю осознать их смысл. - И, кроме того, мне не нравится, когда меня обнимают шлюхи. Быстро отвернуться, спрыгнуть с постели, в два шага достигнуть двери в ванную комнату. И не смотреть, не смотреть, не смотреть, черт побери, на тебя. Не хочу видеть. - И ты мне не противен, не думай, - сам не сазу понимаю, что уже стоя у самой двери и не оборачиваясь, говорю это вслух. – Ты меня просто раздражаешь. Как можно быстрей делаю шаг вперед и закрываю дверь, хотя хочется захлопнуть с силой, лишь бы поскорей отгородиться от тебя, с твоими вопросами и взглядом, говорящим больше, чем я желаю знать. Закрыв глаза, приваливаюсь спиной к двери. Господи, как же мне паршиво… * * * Мне кажется, что меня только что оглушило. И не могу понять, чем больше – твоей ложью, твоим внезапным уходом в ванну, или тем, что ты снова назвал меня шлюхой. Вот так просто, как будто сказал о погоде. Вероятно, для тебя это – само собой разумеющееся и сомнений не вызывает. По идее должно быть обидно, неприятно, стыдно, и еще черт знает что, но я не испытываю всех этих чувств. Я сижу на твоей постели и размышляю о ситуациях, из-за которых ты мог сделать такой вывод. Писк гостиничного будильника заставляет нервно вздрогнуть и осознать, что еще совсем рано. Интересно, на кой черт я его вообще вчера заводил? И так было понятно, что ни один из нас не проспит долго. Итак, Маю. Вечный саркастичный смешок. Но смеюсь я не над тобой, я смеюсь над собой. И в самом деле, нужно быть дураком, чтобы сидеть в номере на кровати одногруппника, накануне схлопотав от него под дых за приставания в форме объятий, проспать всю ночь с ним рядом, и еще удивляться, почему упомянутый одногруппник употребляет слово "шлюха". Встав с постели и небрежно накинув на нее покрывало, я сметаю с прикроватной тумбочки твои сигареты, машинально закуривая. И давлюсь дымом, уже особо не думая о том, как можно курить натощак. Как говорится, есть ситуации, когда и некурящий закурит. Какое счастье, что твоя страсть к Салему не страдает даже от того, что я предпочитаю эту же марку. В ванной шумит вода, но такое чувство, что ты открыл ее просто для галочки, а сам стоишь, прижав ухо к двери, и прислушиваешься, когда же я соизволю свалить. Усмехнувшись своим мыслям, выпускаю дым прямо в комнате – черт с тобой, сам же вечно прокуриваешь номера – и прикидываю, о чем из моей личной жизни ты мог знать. Разве что Мана… Ты однажды сам сказал, что видел нас. Но это было так давно, неужели помнишь? Или мой день рождения тогда, с Кисаки? Вот это уже больше похоже на правду, но мы в тот вечер все ужасно набрались, с чего бы тебе вообще было следить за нами? Если только у тебя нет своего интереса. Ты сказал, что я тебя раздражаю. И теперь мне ужасно хочется узнать – чем? Вряд ли дело только в моей манере себя вести или одеваться, или еще в чем-то. Если бы только у меня был на примете знакомый психолог, я бы непременно потащил тебя к нему, чтобы он тебя проанализировал и сказал мне, как тебя понимать. А в ушах все отдаются твои слова, надо же, как оказалось сложно избавиться. Шлюха. Тонкий намек на продажность? Что ж, может и так. Ты всегда знал, что у меня есть цель. А методами для достижения целей я точно никогда гнушаться не стану. В твоем номере мне явно делать нечего, ты только и ждешь, когда я уберусь. Было бы нагло разочаровывать тебя и все еще торчать тут, когда ты выйдешь из душа. …У себя в комнате – точной копией твоей – я, не раздеваясь, падаю на заправленную кровать, сворачиваясь комочком. Странно это, и от мыслей никуда не деться – я все равно продолжаю думать о тебе. О той нелепой возможности, если бы ты вдруг хоть немного ответил на мои… чувства? Нет, не чувства, скорее, потаенные желания. Это весьма забавно – в человеке, который даже другом, по сути, не был, которого знаешь уже довольно долго, вдруг увидеть возможного любовника. Подслушать мои мысли никто не может, и я закрываю глаза, начиная представлять, как бы все было. Незаметно мысли плавно перетекают в обдумывание того, каким ты можешь быть. Наверняка у тебя тонкие ключицы, и они отчетливо выпирают под кожей, ты ведь ужасно худой. Длинные ноги, слишком изящные для мужчины. Ты стыдишься этого, словно это недостаток, и прячешься в длинных юбках. Когда-нибудь я точно заставлю тебя показать их, хотя бы на сцене. Нервы мои на пределе, организм доведен до ручки. Мне необходима хоть какая-то разрядка, хоть что-то, в конце концов, двадцать два года тоже диктуют своё. Я уговариваю себя таким образом, но щеки все равно заливает краской, я чувствую это, а пальцы сами ползут по кромке ремня джинс, по животу под майкой. Один короткий вздох, чтобы не вырвался слишком откровенный всхлип – расстегнуть молнию джинс… И дальше, внутрь, беспрестанно думая о вчерашнем. О тех несчастных объятиях, которые я себе позволил, о твоем тихом "Юджи, отпусти…", о том, как влажно блестели твои глаза, как пахли волосы. О черт… Самому противно, это вообще что-то ненормальное – я думаю о тебе, лаская себя, чувствуя такое сильное возбуждение, какого, кажется, еще никогда не чувствовал. Раскинувшись на постели, я слегка развожу ноги, сглотнув и закрыв глаза. Чертовски жарко… В этих номерах что, кондиционеры тоже не работают? По виску скатывается капелька пота, теряясь в длинных волосах, а я представляю, как бы ты сейчас поймал ее своими губами, вдавив меня в постель. И непременно сделал бы больно – ты без боли же просто не можешь. - Маю… У меня вырывается этот полусип-полушепот непроизвольно, я не успеваю ничего с собой сделать, сжимая пальцы сильнее. Сволочь, только за то, что я сейчас делаю, я тебя ненавижу, Маю, будь ты проклят, гад такой. Я же вижу, чувствую, что ты на меня пялишься, и врешь сам себе, что я тебя раздражаю. Ты меня хочешь, зачастую так сильно, что не выдерживаешь и срываешься, орешь на меня, обзываешь, а иногда и бьешь… Чертов псих. Выгнувшись и коротко всхлипнув, я наконец-то кончаю, снова и снова шепча твое имя. Но такая разрядка дорогого стоит. Я чувствую себя ужасно грязным, будто ты проволок меня по луже. Да, honey, именно ты, а не я сам. И будь я проклят, но когда мы вернемся в Токио, я все-таки заставлю тебя говорить правду. Хотя бы раз. - Эй, Юджи! Ты собрался? Машина уже ждет, поторопись, а то Маю там рвет и мечет! Вздрогнув и замерев на постели, я открываю глаза, приведенный в чувства голосом Эмиру, который, предупредив меня, тут же ушел от двери. В ванную. Быстро в ванную, сменить одежду на свежую, и снова старательно делать вид, что ничего не происходит. Что ты не врешь мне, будто я тебе ненавистен, а я не строю из себя гулящую девку, нарочно тебя провоцируя, а потом довожу себя до оргазма, выстанывая твое имя.