Волчий сезон

      В этой жизни мы встречаем невероятное количество людей. Некоторые способны вытащить нас из самой, казалось бы, пучины отчаяния, другие же наоборот – нас в ней топят. Это может быть не связано с тем, что мы испытываем, а зависеть от стечения обстоятельств, вашего положения в обществе, жизненных позиций.       Однако, все мы разные и у всех у нас свой жизненный путь. И если с одной стороны мы прекрасный цветок, распустивший свои лепестки на рассвете, то с другой обязательно дьявол, пришедший из ада. С Любовью, Автор.

      В этой жизни мне довелось родиться миленьким белым волчонком в большой и достаточно дружной семье. В стае северных волков, где каноны и предписания соблюдались особенно строго и где не было права на мечту, желание, свободу самовыражения. По крайне мере для омег, кем я и был рожден.       Но груз ответственности за свою омежью сущность я ощутил не сразу.       С момента рождения и до шестнадцати лет я жил беззаботным, довольным окружающим меня миром подростком, который имел возможность любоваться закатами в обществе своих друзей, спокойно ужинать за общим столом вместе со всей семьей, делиться с родителями фантазиями и мыслями, дурачиться с сестрами и братьями. Это было замечательное время. Время, когда я любил и хотел быть любимым.       Но известно, что все хорошее имеет свойство заканчиваться.       В мою семнадцатую весну, когда с полей только-только сошел снег, заблагоухали первые ландыши, а пахари начали подготавливать земли к посеву, в наше поселение приехала свита вожака. Это были несколько мужчин, одетые в праздные кожаные одежды, которые огласили, что вожак трех деревень – Драг Гир – тяжело болен и готовится вскоре передать узды правления в руки своего старшего сына, который по настоянию отца решил не терять времени и вместе с тем сразу же обзавестись парой.       Наша стая издревле не славилась здоровыми омегами, поэтому они были в меньшинстве. Постоянно подвергаясь нападениям волков из соседних деревень, умирая от козней природы и погоды, прежний вожак, что защищал нашу стаю, принял решение уйти с севера и поселиться вдали ото всех – на юге, где впоследствии были выстроены три маленькие деревеньки, соединенные друг с другом протоптанными дорогами. К сожалению, размеренная жизнь не способствовала повышению уровня жизни. Омеги все так же оставались слабыми здоровьем. Как-то один шаман даже посмел предположить, что это проклятье и его высказывание очень не понравилось вожаку, который в тот же миг изгнал заклинателя из стаи. Никто, конечно же, не смел возразить такому решению, да и в то, что все дело в проклятии, верилось с трудом.       Пару новому вожаку выбирали всей стаей. И выбор пал на меня, единственного сына-омегу своих родителей. Кандидатуру для сына в виде пепельноволосого мальчишки с большими серыми глазами одобрил и сам Драг Гир.       Признаться честно, мы с Харо с самого начала не сильно понравились друг другу. Я был неприятно удивлен его холодностью и отрешенностью, а он не любил строптивых и не терпел возражений. Как жаркое солнце и холодная луна, нам долгое время не удавалось найти общий язык.       Обряд соединения двух семей брачными узами разделил мою жизнь на «до» и «после». С того дня я перестал быть любимым сыном, братом и другом и стал парой совершенно незнакомому мне человеку, который с первого взгляда показался мне самым мрачным и безэмоциональным волком из всех, кого я когда-либо знал. Отныне дорога в родительский дом для меня была закрыта, а все свое время я обязан был посвящать новой семье и новым обязанностям.       Вскоре после волчьей свадьбы Харо Гир заменил на посту тяжело больного отца, а меня поселили в главном доме рядом с его комнатой.       Харо…был замечательным вожаком, как показало время. Он не оставался безразличным к нуждам своей стаи, внимательно относился к каждому волку и умело защищал от нападений южное поселение. Достойный сын своих родителей. Его любимым выражением было: «Я возьму на себя ответственность». Он повторял ее практически ежечасно, даже когда в этом не было нужды. — Как ты себя чувствуешь? Утренняя тошнота не перестала беспокоить? — поинтересовался поседевший от старости Драг Гир, глядя куда-то вдаль. — Мой сын совершенно не занимается твоим здоровьем, у этого мальчишки на уме одна охота.       Я сидел рядом в небольшом плетеном креслице, устланном мягким пледом, и наблюдал из окна за снующими туда-сюда жителями деревни. С самого раннего утра жизнь здесь кипела: неугомонные волчата носились по улицам, беззаботно смеясь, омеги спешили на базар, чтобы успеть скупить все самое свежее, а альфы отправлялись в поля и леса. Лето подходило к концу, а это означало только одно: вскоре юг покроет снегом и настанут тяжелые времена. — Не переживайте, — ответил я отцу своего мужа и попытался выдавить из себя улыбку, украдкой поглаживая едва заметно округлившийся животик. — Здесь обо мне и без Харо хорошо заботятся. Все-таки он вожак и должен принимать активное участие в жизни стаи. Зима близко, необходимо сделать запасы мяса, трав и шкур, чтобы достойно пережить заморозки, поэтому не ругайтесь на него так сильно.       Все вокруг относились ко мне чрезмерно заботливо, а все потому, что я, как и все омеги нашей стаи, был слаб здоровьем. Пристальное внимание обременяло, но не в силах возразить, мне постоянно приходилось уверять их в том, что меня ничего не беспокоит и я прекрасно себя чувствую. В отличии от своих братьев-альф и сестер-бет моему здоровью мало что угрожало, но здоровью моих детей…       После волчьей свадьбы прошло чуть больше полугода и за это время мне не удалось сохранить ни одного малыша, которого нам с Харо удавалось зачать. Это было ужасно…узнавать, что во мне зарождается новая жизнь, а потом терять ее. Это происходило болезненно: меня скручивало, лихорадило, кидало в жар. После нескольких выкидышей я и вовсе потерял надежду, озлобился на всех вокруг и замкнулся, стараясь к себе никого близко не подпускать. Харо, который поначалу проявлял ко мне некоторое внимание и порою даже заботу, вскоре, опустив руки, забылся в обязанностях вожака и практически перестал появляться в деревне, навещая меня лишь во время гона. Последний из которых прошел несколько месяцев назад. — Не желаешь ли навестить своих родителей? — вдруг спросил Драг Гир. — Говорят, в западной деревне сейчас проходит ярмарка. Заодно отдохнешь от домашней обстановки, которая тебе наверняка уже опостылела. — Я… — запнувшись, я посмотрел перед собой. — Навещу их как-нибудь в другой раз, потому что боюсь, что дорога может навредить ребенку.       Старик, переняв тревожность, погладил меня по плечу и как ни в чем не бывало произнес: — Ивен, мальчик мой, нельзя всю жизнь жить под давлением страхов. Это лишает ее вкуса. Тебе необходимо развеяться, подышать свежим воздухом, насладиться последним в этом году солнечным теплом.       Нашу беседу прервала суматоха, неожиданно начавшаяся за окном. Перед главным домом образовалось столпотворение. Маленькие дети весело что-то выкрикивали, а жители деревни восторженно переговаривались. Так могли встречать только вожака стаи, вернувшегося с большой охоты. «Харо и его отряд вернулись».       Я с трепетом поправил ворот туники и свои длинные пепельные волосы, ниспадающие до лопаток. С Харо мы не виделись вот уже месяц, поэтому было слегка волнительно. Ему, конечно же, сообщили о моей новой беременности, которая, на удивление, продлилась дольше предыдущих. Из-за тощего телосложения обтягивающая хлопковая туника не способна была скрыть маленький бугорок внизу живота, отчего «интересное положение» сразу бросалось в глаза.       Когда гул за окном стих, в мою комнату, где в это время находились мы с Драгом Гир, постучали. Тихо и настойчиво, как будто не спрашивая разрешения, а предупреждая о своем вторжении. Харо, облаченный в кожаные одежды, подвязанный поясами и шнурками, уверенно толкнул дверь и вошел. Пыльные темные волосы были растрепаны, колени и локти испачканы в уже успевшей застыть грязи, пушистый хвост беспокойно вертелся за спиной. Он сразу же прошелся по мне взглядом, изучая мое местами изменившееся тело, а затем выдавил скупую улыбку. — Я вернулся, — оповестил альфа и встал перед своим отцом на одно колено, перечисляя все трофеи, что смог принести в поселение и докладывая о победах его отряда. — Твое ухо, — я наткнулся на раздвоенное волчье ухо с запекшейся на нем кровью и втянул воздух через нос, почувствовав прилив тошноты. — Оставайся на месте, я немедленно займусь им.       Харо остановил меня жестом, подталкивая обратно к креслу, и покачал головой. — Моими ранами займутся лекари, — сказал он, ненавязчиво проведя ладонью по крохотному бугорочку, словно проверяя его реальность. Все еще непривычного было видеть меня в таком состоянии, и я его прекрасно понимал. Это было одновременно и трепетно и боязно. — Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь беспокоит? Это…       Он еще раз провел ладонью по моему животу, и я слегка смутился. Кончики моих ушей мелко задрожали от столь пристального внимания со стороны мужа и его отца, который все это время наблюдал за нами. — Сегодня за ужином мы помолимся за твое здоровье, — сказал Харо и поднялся, обращаясь к отцу и забывая о тех вопросах, которые задал несколько секунд назад: — Пару дней назад мой отряд наткнулся на ловушки, установленные соседними стаями. Они пытаются метить наши территории, и я не могу оставить их своевольства без внимания. Однако и открыто выступать против этого не могу. Особенно в такое время, — он кивнул в мою сторону, говоря обо мне с такой интонацией, словно меня в этот самый момент рядом с ними не было. Это заставило меня молча встать и покинуть комнату, оставляя их наедине. Такое было в порядке вещей. Меня никогда не посвящали в тонкости управления стаей. Да я и не рвался вникать в эти тонкости. А вот для Харо главенство над стаей было делом всей жизни.       Ближе к вечеру, когда привезенная с большой охоты добыча была распределена между деревнями, а отряд охотников получил несколько дней отгула, на улочках наконец стихли разговоры. Все разбрелись по домам, разжигая печи и камины.       Харо пришел в мою комнату после ужина, который мне пришлось пропустить из-за атаковавшей меня слабости. Такое время от времени случалось и наряду с тошнотой изредка я чувствовал и упадок сил.       Раскрасневшиеся щеки альфы говорили о том, что за столом алкоголя было в достатке и он не стеснялся его пробовать. К моменту неожиданного визита я уже успел переодеться в ночную сорочку и подвязать волосы шнурком, чтобы те не мешали во время сна. Завершил все вечерние процедуры, выпил витаминную настойку, которую прописал мне лекарь и даже успел залезть в постель, слегка нагрев простыни. — Что-то случилось? — спросил я, когда увидел в дверях свою пару. — Прости, что встречаю тебя в таком виде...       Харо прикрыл за собой дверь и медленно прошествовал к креслу, устало плюхаясь в него. Они преследовали диких кабанов, стреляли из лука в фазанов, ловили прытких кроликов, выслеживали оленей. Вся та усталость, накопившаяся за несколько недель большой охоты, не могла испариться за один вечер и один ужин в кругу семьи. Потребуется несколько дней, чтобы более-менее прийти в себя и начать приготовления к следующей вылазке в лес. — Я пришел сказать, что очень рад, — тихо произнес мужчина, подбирая слова. — Рад, что в этот раз с нашим ребенком за время моего отсутствия не случилось ничего плохого и надеюсь, что судьба подарит нам возможность стать родителями.       От этих слов в груди потеплело. Мне редко доводилось слышать от пары столь искренние слова, поэтому произнесенное заставило мои губы растянуться в радостной улыбке. Харо не был плохим человеком, да и мужем, к слову, ужасным не был. Просто...обязанности, навязанные статусом и родителями, давили на нас со всех сторон. Под гнетом стаи у нас не было ни единой возможности просто присмотреться друг к другу. Понять друг друга и попробовать полюбить. Все что мы чувствовали это…ответственность. — Без тебя в деревне было очень тихо, — мои щеки слегка порозовели, и я сел обратно на постель, теребя шнурок, которым подвязал волосы.       Харо был видным альфой: широкоплечим, высоким, с мягкими немного вьющимися волосами, маленькой родинкой под правым глазом, которая добавляла шарма. Шрамы, полученные им в боях, придавали статности и заставляли смотреть на него, как на достойного противника. Возможно, если бы не безвыходно навязанные родителями отношения, может быть… когда-нибудь…я обязательно влюбился бы в него. «Что же я чувствую к этому волку? Неужели и правда лишь уважение?» — Теперь покой тебе будет только сниться, — усмехнулся альфа, не моргая глядя перед собой. — Скоро начнется подготовка к зиме. — Если ты будешь рядом, то мне нечего бояться, — зачем-то произнес я, имея ввиду приближающиеся холода и то, что Харо не оставит свою стаю без провизии, но он понял мои слова по-своему, на мгновение задержав дыхание, а затем посмотрев в мою сторону. От одного только взгляда этих карих глаз моя голова могла пойти кругом. Этот янтарный блеск, играющий в отражении его дужек, завораживал. Даже через ткань рубашки было видно, как тяжело вздымалась его широкая грудь. Хвост, плотно прижатый к моей спине, начал слегка подрагивать.       В комнате на несколько секунд воцарилось молчание. — Могу я поцеловать тебя?       От столь откровенного и одновременно с тем глупого вопроса у меня засосало под ложечкой. Дыхание сбилось, и я откашлялся в кулак, отворачиваясь к окну. Какой мужчина будет спрашивать у своей законной пары о таком? Мне оставалось лишь робко кивнуть.       Подорвавшись с кресла и подойдя к постели, почти подлетев, Харо схватил мое лицо в чашу ладоней и прикоснулся обветренными губами к кончику носа, пощекотав мои веки теплым прерывистым дыханием. То, что я хихикнул, я понял не сразу, а по вздернутым густым бровям своего альфы. — Прости, мне немного щекотно. — Вспоминая нашу первую близость...я рад, что время научило тебя не бояться моих прикосновений.       Каждая ночь с Харо была запоминающейся. В первый раз я так стеснялся его обнаженного тела, что большую часть процесса прятал лицо под подушкой. И пусть он, как самец, кроющий свою самку, всегда был учтив и внимателен, каждая близость с ним вселяла в меня чувство трепета. Эти ароматные феромоны со сладким привкусом иланг-иланга, которыми он управлял моей омежьей сущностью, окутывали настолько плотным шлейфом, что, казалось, все остальное вокруг переставало существовать.       У волков несколько раз в году проходит период спаривания. То время, когда самец, выбирая себе самку, добивается ее расположения и кроет. Обычно пару спаривающихся оставляют на несколько дней одних, чтобы им удалось побывать в сцепке хотя бы несколько раз. Из-за того, что в нашей стае омег в меньшинстве и на каждого приходится по несколько альф, периоды гона (по обычаю осенью и весной) доставляют немало неприятностей. Альфы борются за внимание омег и без кровопролития не обходится. «Он опять испускает их…эти сладкие феромоны. Моя голова перестает соображать. Но разве до гона еще не несколько недель?»       Ненавязчивые поглаживания, теплое прерывистое дыхание, настойчивые прикосновения губ заставляли бабочек, оживших в моем животе, порхать. В какой-то момент увлекся и я, подставляя лицо под поцелуи и не сразу ощутил настойчивость, с которой Харо уложил меня на постель. После этого он внезапно отошел и поправил сбившийся ворот рубашки. Кончики его ушей дрожали так же, как и мои, прижавшись к самой макушке. — Почему? — заскулил я, цепляясь пальцами за мужские плечи.       Желание ощутить на себе жар его тела дурманило. — Я несколько недель был на охоте, поэтому сейчас мало могу контролировать свое желание: оно дикое, как и те звери, мясо и шкуры которых я принес в деревню. Мой напор может навредить ребенку в твоей утробе. — Почему ты не подумал об этом до того, как заставил проснуться мою омежью сущность? — прорычал я, оскаливаясь и обнажая острые клыки. — Или для тебя подобное сродни забаве? — после этих слов мне пришлось закусить губу, чтобы не проскулить еще чего-нибудь душераздирающего. Сейчас за меня говорило то раздражение, которое пришло на смену потухшему желанию.       С волчьей свадьбы прошло полгода и с каждым разом, с каждым гоном наша близость постепенно сходила на «нет». Это было остро ощутимо в такие вот моменты, когда Харо проявлял инициативу, а затем вдруг отступал. Он говорил, что все дело в моем слабом организме, который не может выносить ни одного волчонка, что его страшит возможность навредить мне еще сильнее.       Румянец сошел с лица Харо, которое приобрело привычную ему бледность. Поправив рубашку и проведя ладонью по волосам, он лишь ответил: — Сейчас сюда придет лекарь, я попрошу его принести настой ромашки. Он поможет тебе успокоиться и заснуть. — Не уходи, прошу, не оставляй меня в таком состоянии, — руки сами потянулись вслед уходящему альфе. — Ложись в постель, — сказал-приказал мужчина и настойчиво рыкнул.       После его ухода, казалось, даже воздух похолодел. Внутри все дрожало: то ли от злости, смешанной с обидой, то ли от вожделения. Натянув на себя одеяло, я уткнулся в подушку и засопел, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Остатки волчьих феромонов постепенно растворяла вечерняя прохлада, проникающая в комнату из полуоткрытых окон.       Спустя несколько десятков минут, что я пролежал на постели в обнимку с подушкой, когда раздражение в моей груди поугасло, я встал и, накинув на плечи меховой плед, вышел из комнаты. В коридорах царили тишина и полумрак. Почему-то после ссор с Харо, которые случались редко, но все же случались, ко мне отказывался приходить сон. Я мог часами сидеть у окна, размышлять, в итоге ни к чему не приходить и забываться лишь под утро. Но в этот раз я решил прогуляться по ночной деревне, не дожидаясь прихода лекаря с его волшебной успокаивающей настойкой. — Может быть, — бурчал я себе под нос. — Вечерняя прохлада отрезвит мои мысли.       Вытоптанные дороги были освещены тусклым светом одиноких фонарей. Кучки затхлой пожелтевшей листвы мирно лежали подле деревьев. Неподалеку шелестела небольшая рощица, окружившая деревню аки защитный барьер. По сравнению с севером здесь даже в вечернее время было не так холодно. Когда я был еще совсем волчонком, а наша стая осваивала северные пустынные равнины, жизнь казалась проще, даже несмотря на вечные холода, морозы и голод. Может в силу возраста мне казалось, что все, что меня окружает – прекрасно. И мокрый снег, большими хлопьями падающий с небес, и резкие порывы ветра, заставляющие тебя поежиться и натянуть на нос пушистый лисий мех. Можно было проснуться, взглянуть на заиндевевшее окно и уже хотелось жить. А потом наш вожак, на тот момент еще Драг Гир, принял решение о переселении. Постоянные нападения озверевших соседних стай, которые зачастую заканчивались кровопролитием и непомерными потерями, просто вынудили старого волка спасать свою стаю и уводить ее как можно дальше от тех опасных мест. Я не вправе осуждать это решение и прекрасно все понимаю. Только вот…в моих жилах продолжала течь кровь северянина. — Агх! — воскликнул я, не заметив выпирающие из земли корни и споткнулся о них.       Я настолько погряз в воспоминания о былых временах, что совершенно не заметил, как обошел всю деревню и вернулся к главному дому.       Мое внимание привлекла полоска света, выскользнувшая из-под двери, ведущей в небольшой сарайчик, что выстроили неподалеку. Обычно в это время весь двор уже спал. В таком случае, кто же там и что он делает?       Нездоровое любопытство повело меня в сторону приоткрытой двери и заставило заглянуть в щель. От увиденного колени мелко задрожали, как будто кто-то ударил под дых; дыхание вмиг сбилось. К горлу подступил ком, который должен был перерасти в скулеж, но я сдержался. Всматриваясь в полумрак небольшого помещения, я не верил глазам. Там, на горке из сена, устланной пледами, сидел, облокотившись спиной о бревенчатую стену, Харо. — Эт-то... — приглушенно пискнул я. Мой голос заглушил стрекот светлячков.       По спине пробежала стайка мурашек. Сердце болезненно сжалось, когда я увидел, что кто-то сидел на нем сверху и ритмично двигал бедрами вверх-вниз. Это была белокурая девушка с пушистым хвостом, чье плавных изгибов тело от долгого процесса успело покрыться испариной и теперь блестело в тусклом свете свечи. Она обнимала Харо за плечи, сдавливая те тонкими пальцами, чтобы удерживать равновесие. Судя по блаженной улыбке соитие с альфой доставляло ей неописуемое удовольствие. — Ах, не так быстро, — хихикнула девушка. — Сегодня ты особенно ненасытен. Я в чем-то провинилась?       Вместо ответа на поставленный вопрос Харо начал вдалбливаться в нее быстрее, задергав бедрами в предвкушении сладостной развязки.       На это было больно смотреть. Собрав волю в кулак, я закрыл дверь сарая, громко хлопнув ей, и побежал в главный дом, глотая беззвучные рыдания. Всепоглощающая пустота завладела моим сознанием, заставляя открывать дверь в свою комнату на автомате и так же на автомате лезть в постель и кутаться в одеяло. — Не могу… — зарычал я и вскочил.       Руки, ноги и сознание словно жили в изоляции от моего собственного тела и игнорировали желания. Одни заставляли меня натягивать на плечи теплую накидку, которую я скинул несколько минут назад, другое вело из главного дома обратно на улицу, потому как находиться в четырех стенах было непривычно несносно.       Наше поселение, состоящее из трех деревень, различных по населению и размеру, расположилось на самом юге континента и граничило с лиственными лесами и степями. Пройдя чуть дальше привычной местности, обогнув все знакомые опушки, я остановился у толстого ствола дерева, оперевшись на него плечом. Ночная прохлада холодила голые щиколотки; резкие порывы ветра били по лицу словно наотмашь. Это была самая странная ночь за всю мою жизнь. Я чувствовал себя разбитым и преданным, но разве были на то причины?       Да, нас с Харо связывали брачные узы, но они были навязаны родителями и стаей, никак не чувствами. И у этого брака была своя цель, достижению которой мы посвящали все свободное время. «Каждый из нас хочет любить и быть любимым, — думал я, пока по моим раскрасневшимся щекам текли горячие слезы, вырисовывая соленые дорожки. — И то, что я сейчас увидел...То, что я увидел...»       Наконец, дав волю чувствам, из моей груди вырвались звучные рыдания с последующим протяжным воем. Я выл так громко, насколько только позволяли легкие. «Я не должен придавать этому значения. Все в порядке. Это нормально - желать любви, когда ее нет в браке. Надо просто забыть увиденное».       Мысли в моей голове путались. Это звучало так, словно я пытался убедить себя, заставить поверить в ничтожность произошедшего, унять разразившуюся в душе бурю. Возвышаясь надо мной тихо шумели кроны деревьев, вторя моему, полному жалости к себе, вою. Не знаю отчего мне было так обидно, но я надеялся, что завтра утром все станет как прежде и я забуду те ужасные картины, что мне довелось наблюдать в сарае.