Горькое послевкусие лета

Унылый дождь барабанил по окнам, но в комнате было тепло и уютно. Обстановка живого уголка напомнила детство. Кажется, еще совсем недавно девочка Сима ходила в такой же живой уголок, ухаживала за кроликами и канарейками, выступала с докладами о своих маленьких детских открытиях. Но вот позади уже не только детство, но и студенческая юность, пора искать работу и думать, как жить дальше. Лето кончилось, оставив горькое послевкусие. — Почему она не улетает? — Серафима смотрела на молодую овсянку, понуро сидевшую на жердочке просторной клетки. — Поздно уже ей лететь, на дворе глубокая осень! Теперь уже до весны жить ей на казенных хлебах. Ну, ничего, зато жива осталась! Ее ребята нашли полумертвую, то ли буря потрепала, то ли хищники. — Наташа Крылова ухитрялась одновременно командовать уборкой в живом уголке станции юннатов и, как ни в чем ни бывало, разговаривать с Парусниковой, ожидающей собеседования у директора. — Прямо как мне. Клетка открыта, а лететь некуда. Только весна мне не поможет, — подумала Сима, и чтобы отвлечься от невеселых мыслей, стала разглядывать место, которое возможно скоро станет ее работой. Ей не хотелось работать вместе с Крыловой, но других вакансий по специальности N-ск не предлагал. Крылова же будет каждый день напоминать ей о прошлой жизни и о «Чайке». * Серафима очень хотела бы забыть отъезд с «Чайки», но память глумливо подкидывала ей картину за картиной. Серафима идет, чтобы попрощаться с Будвиным, но завидев ее, Сергей Петрович демонстративно отворачивается и уходит в сторону птичьих сетей. Герман и Вадик пытаются что-то сказать, но Серафима проходит мимо, ей надо взглянуть напоследок на место, бывшее ее вторым домом целых три года. Она пытается вобрать взглядом каждую дощечку, каждую веточку, каждую капельку росы на широких листах лопухов, каждую макушку пихты на далеком хребте. Запечатлеть в себе, как в профессиональной камере, чтобы запомнить на всю жизнь. Дядя Вольдемар копается в лодочном моторе, а Серафима стоит на берегу, напоследок всей грудью вдыхая чистый воздух «Чайки». Серафима сидит в лодке, ее сердце разрывается от тоски прощания, а Вольдемар Николаевич, как назло, тянет с отчаливанием, то вычерпывая воду со дна моторки, то поправляя бензобак. Чайкинцы прохаживаются по берегу, с ехидным любопытством поглядывая на лодку. Не мигая, Серафима смотрит в одну точку, уже мечтая только о том, чтобы эта пытка расставания скорее закончилась. Вольдемар Николаевич, стоя на корме и отталкиваясь шестом, аккуратно ведет лодку сквозь прибрежные заросли, Серафима неотрывно смотрит на медленно отдаляющийся берег, и в ее голове бьется лишь одно слово: «Навсегда». Колышущиеся в воде длинные водоросли напоминают волосы тысячи утопленниц. В душе нарастает желание перевалиться за борт, пойти на дно и навсегда вплести свои пряди в это медленное зеленое колыхание. Мотор заводится, оглушая ревом и окутывая сидящих в лодке синим дымком, и когда дымок рассеивается, Серафима мельком видит флагшток на берегу, серые шиферные крыши, и одинокую рыжеволосую фигурку, машущую белым платком. — В последний раз! — проносится в голове Симы, сердце в груди сжимается до холодного камушка, в горле растет комок, глазам становится горячо, контуры домиков расплываются из-за слез, и «Чайка» исчезает за излучиной реки. Навсегда. **** Серафима представляла себе жилье Высокина неприбранной холостяцкой берлогой, но ступив на порог квартиры в элитной многоэтажке на набережной, поразилась идеальной чистоте и порядку, явно созданному женскими руками. В вазе стояли свежие цветы, а на кухне благоухали пироги, накрытые вышитой салфеткой. — А ты думала, я тебя решил сделать домашним эльфом**? — ответил Сергей на невысказанный вопрос. — Нет, для этих целей у меня есть домработница. Раз в неделю приходит, наводит чистоту. Ну, иногда порадует какой-нибудь выпечкой. — А вот и твоя комната, пташка, располагайся на жердочке! — с этими словами Высокин отворил дверь маленькой комнаты, пропуская вперед Серафиму. Диван застелен клетчатым пледом, открытые стеллажи книг до потолка, кресло-качалка, обогреватель в виде камина, лампа с абажуром и панорамное окно с видом на реку Томаку — комната была словно бы создана для уютных вечеров с чаем и книгой. — Эту комнату я для сына готовил, но Пашка решил, что в столице ему сытней и проще. Давай, обживайся, отдыхай! — с этими словами Высокин вышел, не дожидаясь благодарностей Серафимы. Серафима долго не могла уснуть, под утро ей приснился кошмар. Злобно визжали бензопилы, падали высокие пихты, огонь жадно пожирал все вокруг, а потом огромная грязно-серая волна заслонила свет, обрушилась, перевернула, закрутила, и потащила, ломая тело как спичку… — Просыпайся, нас ждут Тутайские скалы и Наскальная Писаница***! — голос Высокина выдрал Симу из кошмарного сна. — Ты как там? — "Я умерла. Лежу на дне и разлагаюсь", — подумала она, но язык не повернулся сказать это Высокину. — Я не хочу никуда ехать! — Нет уж, изволь встать и собраться! Будем решать сразу несколько задач. Во-первых, удовлетворим мой геологический научный интерес, во-вторых, подышим свежим воздухом, в третьих, увидим много нового и красивого, а в четвертых, я твердо намерен выбить из тебя порочную зависимость от «Чайки»! Лечите душу впечатлениями! — Это чье высказывание? — невольно втянулась в общение Сима и начала неохотно одеваться. — Не помню, но будем считать, что мое! Остаток лета пролетел незаметно. Тутайские скалы были лишь началом. Базальтовые Троны, водопад Черный Падун, пещеры Проклятых охотников, Пик Дураков и многое другое — Высокин с Симой объездили все памятники природы области. Словно наверстывая упущенное годами, Сергей неутомимо брал образцы, вел записи, фотографировал, чертил непонятные Серафиме схемы, а приехав в город, до поздней ночи разбирал пробы. Однажды Сима услышала, как он напевает «Я живой» Шевчука. И действительно, Высокин оживал на глазах, его неудержимо влекла жажда новых ощущений, он снова готов был получать удовольствие от красивых мест, вкусной еды, плодотворной работы. — Я рад, что ты снова живешь на полную катушку, — заметил однажды Витя Вершинин, приятель и коллега. Вершинин лишь недавно выписался из больницы после тяжелого перитонита, но уже рвался в бой, и порой сопровождал Высокина и Симу в коротких неутомительных поездках. Вершинин тоже понемногу оживал, солнце и ветер постепенно смывали болезненную бледность с его лица, он часто улыбался и ходил уже не так осторожно. Неожиданно для себя Серафима тоже с головой окунулась в эти поездки. — Сделаем так, как доктор прописал, — решила она. — Правда, доктор у нас геологических наук, но это не столь важно, когда вся жизнь идет через первичный рот. **** Ей не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем, а жить только настоящим днем, впитывая, как губка, все дары этого августа. Километры дорог, новые места, а вечером — уютное чае- и кофепитие. И, конечно, творчество. Серафима пыталась переплавить свои переживания, облечь их в слова, и найти им новую хозяйку, пусть придуманную. Ночами писалось легко и много. В Писанице Серафиме поначалу не понравилось. Слишком много отвлекающей мишуры было понатыкано в древнем лесу. Тут тебе и избы телеутов *****, и утварь русских первопоселенцев, и прочие экспонаты, сами по себе интересные, но не имеющие никакого отношения к людям каменного века, которые делали здесь свои каменные орудия, охотились на лосей, заводили детей, одним словом, жили. Но сами скалы, где неведомый древний художник мастерски высек на камне и фигурки охотников, и лосей, и лисиц, и даже журавлей, просто завораживали. Серафима остановилась у фигурки совы, тихонько прикасаясь к скале. От камня веяло древней силой. — Сова, ты же мудрая птица? Дай совет, что мне делать? — мысленно обратилась к ней девушка. Но Сова, разумеется, безмолвствовала, лишь бесстрастно смотрела высеченными из камня глазами. — Сима, ты водить умеешь? — спросил Высокин, когда они вернулись от скал к стоянке. — Права есть, а опыта нет. Мне Леня дал свою «шестерку», но я в первую же неделю разбила бампер. Он сказал, что мне нельзя доверять ценные и опасные вещи, — Сима умолчала, что когда денег совсем не стало, Леня продал машину и долго пенял за то, что пришлось сильно сбавить цену. — Скупым нищебродам противопоказано заводить машины и девушек! — все же снобизм Высокина порой прорывался наружу. — Садись за руль! — Я боюсь, он такой большой! — Сима с опаской оглядела тяжелый внедорожник Сергея, — я не справлюсь! — Не бери лишнего в голову и в рот, как говорила Лара Мечникова! — Сергей подтолкнул Симу к водительскому сидению, усадил, отрегулировал кресло и зеркала. — Тебе его вести, а не нести на себе! Словно в полусне, Серафима повернула ключ зажигания, включила первую передачу, и неуверенно балансируя газом и сцеплением, тронулась. Чуть ворча от перегазовки, внедорожник плавно поплыл по проселку. Осмелев, Сима прибавила газу, переключила передачу, машина прибавила скорости, мотор довольно урчал, подвеска гасила толчки на кочках. Серафима вдруг почувствовала себя словно на спине огромного зверя, послушно несущего ее к дальним холмам. — Получается, у меня получается! — радостно воскликнула Сима. — Я не забыла! Он меня слушается! — Что и требовалось доказать! — заметил с пассажирского сидения Высокин. — Ты была на Горном Алтае? — спросил за завтраком Сергей. Август подкатывал к концу, но в воздухе не чувствовалось даже дуновения осени. — Я же говорила, что нигде я не была. Все детство — у бабушки на даче, ну и пару раз в Анапе, а с первого курса я на все лето уезжала на «Чайку», — Серафима предвкушала новую поездку, на сей раз на несколько дней. — Угу, — Высокин сосредоточенно разглядывал карту. — Кстати, о «Чайке». Лика вернулась, и Вершинин собирается взять ее с собой. Надеюсь, ты не против? — Кто я такая, чтобы решать? — тихо и горько спросила Серафима. Вся ее радость вмиг испарилась. Первые часы долгой дороги Сима сидела на переднем сидении, затылком ощущая присутствие ненавистной Долиной. Слава Богу, Лика тоже молчала, но напряжение, возникшее в машине, было трудно не заметить. — Что-то я устал с непривычки, садись-ка за руль, пташка! — Высокин припарковал внедорожник у обочины. Сима порой умилялась дурацкому обращению, а порой злилась. Ей было страшно вести машину по шоссе, но, к счастью, дорога позволяла неспешно тащиться в правом ряду, не создавая помех тем, кто ехал быстро. Да и показывать свою нерешительность перед Долиной и Вершининым не хотелось. Полностью сосредоточившись на управлении машиной, Сима забыла про них в первую же минуту вождения, а спустя пару часов, вернув руль Сергею, она уже крепко спала на пассажирском сидении. Алтай был настолько великолепен, что даже присутствие противной парочки не могло испортить впечатление. Сима исподтишка рассматривала Лику и Вершинина, но не могла найти подтверждения тому, что этих людей связывает любовная интрижка. — И вообще, чья бы корова мычала, — горько думала Сима, — представляю, что теперь говорят обо мне! И сказать кому, что мы не любовники — обсмеют, но не поверят. Впрочем, Лика была немногословной и держалась в стороне, а Вершинин оказался интересным рассказчиком, поэтому вечера у костра на очередной стоянке проходили мирно. Испытанием стала ночевка на турбазе, когда оказалось, что свободна лишь одна комната. — Ну, девочки, вам — комфорт, а мы и в машине поспим. — А можно, я тоже в машине? — в унисон спросили Лика и Сима. — Что ж вам в тепле поспать не хочется? — Высокин, похоже, получал удовольствие от ситуации. Ответом ему было два угрюмых взгляда. — Раз все такие закаленные полевики, значит, снова ставим палатку, а сэкономленные средства пустим на вино и шашлык! — сжалился Высокин. — Кому вино и шашлык, а кому кефир и овсянка, — проворчал Вершинин. Горные перевалы, головокружительные пропасти, кристально чистые озера, бурные ледяные реки, заснеженные вершины, разноцветные пески — разве за неделю увидишь все красоты? Но даже за такое короткое время Серафима влюбилась в этот суровый край. — Завтра домой! — объявил Высокин. — Нам с Витей на работу, Лике — на учебу. — Уже сентябрь? — в стремлении забыть все, Сима не включала телефон и не смотрела на календари. Сказка стремительно кончалась. — Кстати, об учебе. У наших педобразов в магистратуру недобор случился, не хочешь подать документы? — обратился Вершинин к Симе. — У кого? — Сима решила, что ослышалась. — Педобраз — педагогическое образование! — со смехом разъяснил Вершинин. — Это девочки из бюро расписаний их так удачно назвали. Но ты подумай. — "Да уж, не о том я мечтала!" — подумала Сима, но вслух сказала: — Я подумаю. Набрав мамин номер, она произнесла в трубку: — Да, мам, это я! Да, возвращаюсь в город. Когда? Завтра. Нет, сразу не зайду, много дел. Ну, пока, папе привет передавай. Развезя по домам Лику и Вершинина, Сима и Высокин подкатили к парковке возле дома. У чугунной решетки, ограждающей крутой склон, топтался Леня Голубев. — А вот и наша леди Макбет Лебединского уезда! — пытался культурно съязвить Голубев, но тут же сорвался на банальный мат: — Явилась, не запылилась, поблядушка, профессорская подстилка! Он хотел продолжать в том же духе, но не смог. Трудно изрекать что-то, когда висишь над склоном, а противник держит тебя одной рукой за шкирку. Ворот душит горло, а земля далеко внизу не поощряет красноречие. — Иди домой! — голос Сергея подстегнул застывшую Симу, и она зайцем метнулась в подъезд. — Хочешь спросить, что я с ним сделал? — Высокин брезгливо отряхивал рукав куртки. — Я его отпустил ******. А у тебя просто талант влюбляться в неподходящих мужчин вдвое старше тебя! Причем уже второй раз подряд, если считать Будвина. — «Третий!» — подумала Сима. — "Похоже, третий!» Попытка соблазнения Высокина с треском провалилась. Сима знала, что Сергей выходит ночью на кухню покурить, и заранее притаилась в ванной. Соблазнительного белья в рюкзаке, конечно, не оказалось, и Сима решила встретить Высокина в костюме Евы. Сидеть в ванной несколько часов было бы скучно, но Сима захватила блокнот и увлеченно строчила. Услышав шаги и щелчок зажигалки, она вышла на кухню, вынула розу из узкой вазочки, и прикрыв ей темный треугольник, лукаво улыбнулась. Эффект превзошел ожидания. — Что за херня? — от удивления Высокин выронил зажженную сигарету, она упала горящим кончиком на стопу. — Ой, блять! Скомкав сигарету в пепельнице, он шагнул мимо ошалевшей Симы в ванную, вернулся с большим банным полотенцем и обмотал его вокруг девушки. Получилось целых два витка, мама всегда говорила, что у Симы не телосложение, а теловычитание. Осмотрев полученный результат, Высокин начал хохотать. Взъерошенные кудрявые пряди, круглые глаза, два витка махрового полотенца, внизу босые ноги и торчащая возле уха розочка, действительно выглядели комично, а не эротично. Густо покраснев, Сима бросилась в комнату, на ходу освобождаясь от махровых пут. — Ты меня, конечно, извини, что я так ржал! Но пойми, у меня сын старше тебя! Для меня ты — маленькая глупая пташка. Живет рядом, чирикает, радует глаз, — Высокин, нисколько не смущаясь вчерашнего, с аппетитом уплетал яичницу. Сима вяло ковыряла йогурт, мечтая провалиться сквозь землю. На следующий день, навестив родителей и быстро уклонившись от вопросов о том, все ли хорошо, и как поживает Лёня, Серафима забрала свой диплом и направилась в университет, сдаваться педобразам. Что она могла сказать родителям? Что ушла от Лени? Они были бы только рады. Но как объяснить свой переезд к профессору геологии? В квартире Голубева остались почти все ее городские вещи, но чтобы их забрать, нужно было встретиться с Леней, а ввязываться в новый скандал было невыносимо. Сима предпочитала обходиться единственными джинсами и свитером, но холода стремительно подступали, скоро понадобится и пальто, и теплая обувь. Полная невеселых мыслей, Сима нос к носу столкнулась с Никольским, молодым директором «Чайки». — Ну, Парусникова, я надеялся, что ты работать на биостанции будешь до сентября, на учеты птиц бы ездили, а ты опять учудила, сбежала! Вот честно, задрали меня твои пиздострадания! И чего ты добилась? Хотя, — Никольский досадливо махнул рукой, — возможно, скоро все накроется женским половым органом! Начальство хочет снова строить Лебединское водохранилище, а это конец для «Чайки». Сожгут и затопят. И резко развернувшись, Никольский ушел в сторону гаражей. — И гори она синим пламенем! Пусть сгорит и уйдет на дно со всеми, кто там ошивается! — со злостью выкрикнула Серафима. Холодный ветер швырнул в лицо горсть золотых листьев. Тяжелые капли дождя падали на серый асфальт. Сима шла по улице, не стирая с лица ни дождевых капель, ни слез. Каждая из них смывала сладость августа, оставляя лишь горькое послевкусие.