Звездопад

      Грегор уверенно вел всех по главной широкой улице, Лагерштрассе, и Гарри едва успевал крутить головой. Рядами стояли одинаковые серые одноэтажные бараки, впереди виднелись печные трубы крематория, и туда он старался не смотреть. Кое-где мелькали заключенные в таких же полосатых робах, какая была на Доке. Один из них махал метлой и посторонился, когда мимо него прошли, другой вез тачку с мусором. Неожиданно прошмыгнула серая кошка. Шли тихо, старались не шуметь и не привлекать внимания, и Гарри впервые подумал, что дядя не просто бы не одобрил такое приключение, но и как следует наказал — в некоторых вопросах он был принципиален и неподкупен. Но, с другой стороны, ведь и не запрещал прямо подобные вылазки.       Еще один охранник с «мертвой головой» в петлице, куривший у стены, увидев такую экскурсию, подобрался, но Винцент махнул ему рукой, и тот снова спокойно затянулся сигаретой. Похоже, Краббе и Гойле здесь и вправду были завсегдатаями.       Гарри присматривался к баракам и пытался определить, где же тут медблок, но серые строения сливались перед глазами. Шли долго. Ему уже успела наскучить эта прогулка, и он открыл рот, чтобы предложить уйти, как вдруг Винцент толкнул Дудли в бок:       — Бляди вон там.       Все четверо одновременно повернули головы к еще одному бараку — с шиферной крышей и решетками на окнах. Единственным отличием от других построек были светлые занавески на окнах, да на некоторых подоконниках стояли горшки с цветами.       — Пошли посмотрим, — отчего-то шепотом скомандовал Дудли, и они направились к бараку с занавесками. — Ничего же не видно! — капризным шепотом возмутился братец после третьего занавешенного окна, и Грегор взахлеб заржал:       — А за то, чтобы было видно, нужно платить. Тащи марки, организуем тебе свидание с самой соблазнительной цыпочкой. Вон как та. Хочешь?       На крыльце стояла девушка. Гарри по-разному представлял себе лагерных проституток: от худых плачущих оборванок в полосатых робах до вульгарно размалеванных теток. Но та девушка не была похожа ни на одну из них. Высокая и стройная, в голубом платье с тонким ремешком, она стояла на ступенях и притоптывала каблучком белой туфли. Черные вьющиеся волосы, спокойный взгляд карих глаз, свежий румянец. Чистые, без номера, предплечья. Нахмурившись, она смотрела, как Дудли заглядывает в окна, и напоминала строгую учительницу, а никак не падшую женщину.       Она была красивая, и это место казалось самым неподходящим на свете для встречи с ней. Все вокруг было серое, а по ней словно провели кисточкой, раскрасили в голубое и белое. Но рассмотреть получше не удалось: охранник вдруг кому-то отсалютовал с криком «Хайль!» — и подбежал лысый офицер в форме СС. Прихватив девушку за талию, быстро увел внутрь, в одну из комнат с занавесками.       Гарри растерянно оглянулся. Винцент и Грегор что-то обсуждали с одним из охранников. Был ли это тот, курящий у барака, или другой, он не разобрал. А вот Дудли стоял, словно громом пораженный, и все смотрел на закрывшуюся дверь. Никогда еще Гарри не видел у него такого странного, серьезного, растерянного взгляда. Он смотрел на ту дверь почти с ужасом, потом подбежал к ней, слегка толкнул. Когда понял, что она закрыта изнутри, припал к ней ухом, потом присел перед замочной скважиной.       — Эй, ты что творишь? Пошли отсюда, пока тебе не влетело. Мы тут придумали одно веселье, да пошли же, Дудли!       Тот медленно спустился с крыльца, но теперь, вместо того чтобы идти бодро и весело, брел словно нехотя и оглядывался.       — Это же была не шлюха, да? — вполголоса спросил он наконец у Гарри. — Просто девушка ждала своего…. хм… жениха. Блядь, что я несу? Как зовут ту бабу в голубом? — спросил он в спину Грегора.       Тот пожал плечами:       — Не знаю. Она, видно, не для простых смертных, даже не рассчитывай на нее, тут есть кто попроще и подешевле.       Гарри шел подавленный и больше не смотрел по сторонам, мечтая поскорее убраться прочь.       А Грегор и Винцент остановились у вышки. Вышка была странная — торчала пусть не в центре лагеря, но и не на периметре у «колючки».       — Это старая, — объяснял Винцент, поднимаясь по лестнице. — Лагерь расширили, а ее не снесли. Ну, чего встали? Вперед!       Гарри хотел отказаться: эта пока еще безобидная затея — подняться на вышку — отчего-то ему совсем не нравилась. Но он посмотрел на Дудли, который, уйдя в себя, казалось, не понимает, что делает, и полез за ним. Оставлять брата в таком состоянии не хотелось.       С вышки было видно всё — лагерь, лес, городок за ним и речку. Сейчас лагерь можно было разделить на две половины: правую, абсолютно вымершую, и левую, где на какой-то стройке копошилось человек пятьдесят.       — Что-то мало народу, — осторожно заметил Гарри.       — Здесь не все, только вшивые евреи. Куда их еще поставить, чтобы не пачкали все своими грязными лапами? Те, что нормальные, в смысле, немцы, сейчас на работе. — Грегор махнул рукой вбок. — Там фабрика красильных материалов. Все коммунисты, социалисты и прочая шушера.       — Вам не кажется, что они слишком медленно работают? — вдруг тонким голосом пропел Винцент. И к своему ужасу Гарри увидел, как он вытягивает из кармана пистолет. — Надо бы их взбодрить, как считаешь, Грег?       — Считаю, ты прав, дружище, — пробасил Грегор и так хлопнул Винцента по плечу, что тот едва устоял. — Пусть станцуют для нас.       — Да вы с ума сошли! Перестаньте. Так нельзя. Здесь же охрана, это запрещено! — Гарри кинулся к пистолету, но Грегор оттеснил его. — Дудли, ну хоть ты скажи!       Дудли выплыл из своих переживаний, оценил обстановку и оживился:       — Только не пристрели никого, а то отец взбесится.       — Да мы не в первый раз уже. Вот, смотри, как это делается.       Раздался первый выстрел. Фигурки внизу забегали быстрее, словно ткнули палкой в муравейник.       — Мне не нравится вон тот, на крыше. Что это все бегают, а он там прохлаждается? — целясь, приговаривал Винцент.       Гарри похолодел, Дудли открыл рот и вцепился в поручни. Раздался еще выстрел и еще. Человек на крыше пригнулся и побежал. Это завело Винцента не на шутку. Казалось, он уже забыл о своем намерении просто «взбодрить», он водил пистолетом и ловил жертву в прицел.       — Винцент, хватит! — заорал, не сдержавшись, Гарри.       — Отец нас убьет, — поддержал Дудли.       Даже Грегор шагнул к приятелю, но тут Винцент нажал на спусковой крючок, грянул четвертый выстрел. Человек споткнулся, упал и покатился вниз.       — Вот дерьмо!       Грегор все-таки отнял пистолет у Винцента и кинулся по лестнице, грохоча ботинками по деревянным ступеням. Винцент и Дудли рванули следом, а Гарри перегнулся через перила. Сердце бухало, дрожали руки — на его глазах только что застрелили человека. Просто так, ни за что.       Он зажмурился. Если тот жив, но ранен, наверное, его должны отнести в медблок? А в медблоке Док, он поможет. Или евреев не лечат? А может, это и не еврей. Но в любом случае — преступник, как и все здесь.       Все было ужасно сложно.       Подстреленного все же подняли и куда-то понесли. Гарри проследил путь и кинулся вниз по лестнице. Дудли с его тупыми приятелями уже и след простыл. Гарри мчался и на бегу успокаивал себя картинкой, где истекающий кровью лежит на кушетке, а медсестра в маске накладывает повязку.       Дверь в предполагаемый медблок была странной: деревянной, некрашеной. Гарри помедлил и потянул за ручку. Человек с крыши был здесь. Он лежал на земляном полу в окружении лопат и вил, перепачканный землей и кровью.       Зрелище было страшным, омерзительным, от него хотелось сбежать, но ноги будто примерзли к полу. Так, окаменев, Гарри стоял до тех пор, пока свет в дверном проеме не заслонила чья-то фигура. Сильно припадая на правую ногу, в сарай вошел Док. Он внимательно оглядел тело, склонился и пощупал пульс на шее. С трудом выпрямился и с тем же каменным выражением перевел взгляд на Гарри. Но тому было плевать на то, как он смотрит. Главное, пришел хоть кто-то, кто выслушает и успокоит. Потому что все слишком сложно и запутанно.       — Герр профессор… тут происшествие… мы не хотели… и я подумал       Он отчего-то не мог найти слов, чтобы связно объяснить ситуацию. И когда остановился, чтобы набрать побольше воздуха, Док быстро шагнул вперед и с размаху ударил по лицу. Голова мотнулась, зазвенело в ухе. Гарри схватился за щеку и сквозь звон выслушал тихие злые слова:       — Трусливые сволочи. И ты, и твои дружки-недоумки. — Каждое слово Док будто выплевывал. — Тебе было мало прийти сюда поглумиться над чужими страданиями, ты полез играть в войнушку. Ты сам и твоя жизнь бессмысленны и ничего не стоят, но ты решил, что можешь распоряжаться чужой. Что можешь убивать. Я бы посмотрел, с каким визгом ты бы спрятался спину Дурслера, наведи на тебя самого пистолет. А ну вытри сопли!       Обалдевший Гарри не посмел ослушаться и машинально провел под носом. Ладонь была испачкана кровью.       — Пошел вон отсюда, ленивый зажравшийся недоумок! И чтоб ноги твоей не было в лагере!       Его голос был таким страшным, что Гарри не пришло в голову возражать. Задыхаясь от гнева и ужаса, он выскочил из сарая и, прижимая ладонь к лицу, помчался к воротам. Обида прожигала душу насквозь. Ударил, накричал, обозвал! Бесправный оборванец, зэк, ударил его, племянника коменданта. Он даже не разобрался! А ведь Гарри ни в чем не виноват!       Он проскочил через ворота и бросился к лесу. Отбежав, остановился, чтобы вытереть рукавом рубашки кровь, которая дотекла уже до подбородка, и только тут вспомнил, что забыл в лагере велосипед.        «Да пропади все пропадом — и велик, и Дудли, и лагерь, и эта скотина. Может, и его кто-нибудь когда-нибудь пристрелит. Урод хромоногий!» — думал Гарри, углубляясь в лес. Он шел, не разбирая дороги, спотыкался, путался в траве носками туфель. Болела скула, ныло сердце, а горло сжимала тяжкая обида. Доку теперь не жить — как только Гарри доберется до дяди, сразу же потребует отправить эту сволочь в блок смерти. Он пнул березу и заторопился домой. Показались заросли камыша и рогоза — впереди текла речка. Гарри сполз с крутого склона, скользя по мокрой глине, и присел у воды. Сунув очки в карман штанов, он плескал и плескал в лицо, задел ноющий кровоподтек и вдруг закрылся руками и дважды громко всхлипнул. Тут же вскочил и огляделся: не видел ли кто. Вытер лицо подолом рубашки и устало побрел вверх.       В лесу было тихо, даже птицы молчали, разомлев от жары, поэтому хруст сухих сучков под чьими-то шагами прозвучал очень отчетливо. Вообразив, что это, должно быть, припадочный Док гонится за ним, чтобы добавить, Гарри спрятался за толстый ствол. В отдалении мелькнуло красное платье, и он вытянул шею. Такое платье он видел на Германике Гранхер да еще на Джерлинд Уизерль. Если подумать, очень похожее носила и плакса Миртл. Кем бы ни была эта девушка, направлялась она не в сторону города, а куда-то вглубь леса. Вроде бы туда, где начинался подъем на гору, к замку. Переступая на месте, Гарри надавил пяткой на сухую ветку, она оглушительно хрустнула, и девушка замерла. Через секунду загадочная фигура исчезла в густом ольшанике.       Размышляя об увиденном, что помогало не вспоминать о Доке и о кровавом трупе среди лопат, Гарри двинулся в город.       Щека горела.

***

      Та пощечина оказалась первой, но не последней в его жизни. Лечащий врач психиатрического отделения Марк Нейр — невысокий щуплый очкарик — хлестнул его по лицу, чтобы остановить истерику. Отчаяние пополам с яростью охватило Гарри после нудного, длящегося час за часом допроса о способах, которыми он «неестественно был с мужчинами». Сперва Гарри отмалчивался, потом отрицал все и на предложение чистосердечно рассказать о «подробностях соития» повторял свою легенду о рукоятке теннисной ракетки.       Марк Нейр не верил, снимал и протирал очки и продолжал допытываться:       — Зачем вам это понадобилось?       — Хотел проверить, не гомосексуалист ли я, — в десятый раз безнадежно повторял Гарри, уставившись в окно за плечом своего мучителя. В окне моросило, за пеленой дождя вдали виднелись купола собора, а больше ничего не напоминало Мюнхен.       — Сочиняете, — тускло говорил врач. — Прикрываете своих партнеров или партнера? Поверьте, их все равно найдут. Ни один извращенец не уйдет от нас. Стране не нужны подобные люди. И если вы продолжите сопротивляться лечению, вас лоботомируют. И от вас уже ничего не будет зависеть.       Вот тут-то Гарри и не выдержал: бесконечное унижение, которое он испытывал, перешло в чистую ярость. Он вскочил, пнул ножку стула, на котором сидел Марк Нейр, и закричал: пусть принесут ракетку, и тогда он продемонстрирует, как это бывает, раз доктору не терпится увидеть все своими глазами!       Он всхлипывал и смеялся, заработав в итоге пощечину и укол успокоительного в плечо. После этого врач ушел, палата погрузилась в мрачную тишину. В этой тишине Гарри лежал, уткнувшись в подушку, воняющую хлоркой.       Но его поднимали, приносили картофельное пюре с куском поджаренной ветчины, потом вели в кинозал на вечернее кино — отборные порнографические короткометражки. В зале сидели человек десять, но разговаривать друг с другом им не разрешалось. Да и стулья стояли в отдалении друг от друга. Свет гас почти сразу, и толком разглядеть бедолаг из других палат никогда не удавалось.       В этот вечер, стиснув зубы и закрыв глаза, под звуки истошных женских стонов с экрана Гарри впервые подумал о том, что оказаться в лагере, возможно, не худший исход. Там, по крайней мере, есть другие нормальные люди, общение, свежий воздух. Да и находиться в лагерных условиях ему уже приходилось; не сказать, чтоб они были хуже душной палаты-одиночки, «присмотра» врачей с повадками маньяков и возможной лоботомии.

***

      Когда Гарри вернулся наконец домой после позорного инцидента с Доком, его встретила тихая как мышка Дора, молча сделала страшные глаза и махнула рукой. Автомобиль стоял во дворе, значит, дядя приехал из Мюнхена. Гарри пошел наверх, ожидая худшего.       Дядя Вернер был мрачнее тучи, хмурился и шумно дышал. Уже доложили, значит, — дозвонились из комендатуры.       Дудли, насупившись, сидел в углу дивана. Левое ухо у него пунцовело.       — Вот и ты, — дядя тяжело глянул на Гарри. — Иди-ка сюда!       Одинаково понурые, братья устроились рядом. Дядя прохаживался перед ними, заложив руки за спину. Рассматривал их с непритворной брезгливостью. Петра тихо вошла в гостиную и остановилась. Вид ее тоже не предвещал ничего хорошего.       — Ты долго шел, — сказал Вернер, обращаясь к Гарри. — Болтался по лесу, трус несчастный? Дудли давно тут. Но это и к лучшему, мы с твоей тетей успели принять решение относительно тебя.       — Дядя, ну ты же ничего не зна…       — Молчать! — Вернер склонился, приглядываясь: — Это кто тебя угостил? Я ему премию выпишу. Кто-то из охраны?       Гарри не ответил. В памяти вновь возникло злое бледное лицо и взметнувшаяся рука. Господи, как мерзко!       — Не хочешь говорить, значит. Ну что ж. Итак, дети. — Дядя придвинул стул и уселся напротив. — Сегодняшний день стал показательным. Во-первых, я убедился, что вы у меня первостатейные тупицы и обычные слова до вас не доходят. Во-вторых, именно поэтому я больше не буду понапрасну взывать к вам и объяснять, какие обязательства накладывает на вас то, что вы члены семьи коменданта лагеря. Я перехожу к решительным практическим мерам.       — Пап, — робко сказал Дудли. — Но мы же с Гарри там случайно оказались. Это все Краббе с Гойле…       — У них имеются свои отцы, — отрезал дядя. — И мне все равно, как вы там оказались. Какого дьявола вас вообще туда понесло, да еще и в мое отсутствие? Идиоты, неужели вы не понимаете, как вам повезло, что застрелен только лишь заключенный, к тому же незначимый? А если бы кто-то из вас, криворуких кретинов, попал в штатного сотрудника или офицера? Вы понимаете, что всей моей власти не хватило бы, чтобы замять дело?!       Они молчали.       — И вы хоть в курсе, болваны, что еще совсем недавно за убийство зэка без суда и следствия карали, и карали жестоко, вплоть до казни?! Вот же наградил Бог наследничками!       Дядя глотнул воды и вытер лицо носовым платком.       — Значит, так, — продолжил он. — Дудли! Тебе я строго-настрого запрещаю подходить к воротам лагеря и даже смотреть в ту сторону. Ясно?       — Только мне? — удивился тот. — А Гарри?       — А он именно туда и отправится.       — Что?! — Гарри вскочил. Ему показалось, что он сходит с ума. — Дядя… ты шутишь?!       — Нет, не шучу. Относительно тебя мы с тетей долго… пока ты гулял… думали, и вот к какому итогу пришли. Ты не поедешь в этом году в университет.       — Дядя!       — Все, я сказал! Я только сейчас понял, что фюрер абсолютно прав со своей трудовой реформой. Вчерашние школяры слишком тупые для того, чтобы учиться на профессию. Сначала пойдешь и понюхаешь, из чего эта твоя профессия состоит. В реальности, а не в мечтах и книжках с картинками.       Гарри сел и уронил голову на руки.       — Я старался, выбивал для тебя квоту на обучение без трудовой повинности, но ты не оценил. Сам виноват! И раз тебя так тянет за колючую проволоку, я тебе это устрою. Работать пойдешь в ревир.       — Куда? — удивленно вскинулся Гарри.       — В медблок. Узнаешь, каково самому вытирать кровь и обрабатывать раны. Научишься кое-чему. На ком еще и тренироваться, как не на заключенных… Пойдешь к Снапе.       — Нет!       Вскрик вырвался против воли, и тетя с дядей одинаково изумились:       — В чем дело, Герхард?       — Дядя, пожалуйста, куда угодно, хоть на картофельные поля, хоть в приют, хоть к туберкулезным, только не надо к… этому!       — Ты рехнулся? — спокойно проговорил дядя. — К каким еще туберкулезным? Я тебя после них должен буду в дом пускать?       — Ну в село тогда! Пожалуйста!       — Да что за истерика?! — разозлился Вернер.       — Я не пойду в лагерь!       — Знаешь, я принципиально не бью детей, но тебе я бы сейчас врезал от души.       — Ну давай, врежь и ты тоже! Можете все меня избить, но в лагерь я не пойду!       — Спятил, — с некоторой растерянностью проговорил Вернер. — Петра, ты только посмотри на него!       — Гарри, — тетка подошла и положила руку ему на макушку. — Ну-ка, успокойся и внятно объясни, что с тобой такое?       Он мотнул головой, сбрасывая ладонь:       — Я не хочу работать со Снапе!       — Опять ты за свое! Учиться ты у него не хочешь, работать не хочешь, может, ты и врачом становиться передумал?       — Может, и передумал.       — Тогда у меня альтернативное предложение, — вкрадчиво проговорил дядя. — Пойдешь в армию.       — Меня по зрению не примут.       — При-и-имут, я поспособствую. Примут и отправят на восточный фронт.       — Вернер…       — Подожди, Петра. Какому-нибудь высокопоставленному офицеру или гауляйтеру обязательно понадобится вот такой, как ты, секретарь — лучший выпускник образцовой баварской гимназии. Готов?       Гарри молчал. Не был он готов к армейской службе, он ненавидел все, что было связано с войной и строевой муштрой.       — Значит, в медблок! Все. Разговор окончен.       Гарри в полном отчаянии отказался ужинать, ушел к себе и повалился на кровать. Жизнь разрушилась так быстро и ужасно! Вместо университета — грязный барак с бешеным Доком, вместо Мюнхена — убогий городишко и лес. К осени все разъедутся кто куда: Дудли — в свою Академию, Драко Шлимм — в блестящий Орденбург, Германика — в Берлин, Герман Лангботтом — в Тюрингию собирать виноград. А он будет торчать здесь один.       Может, ну ее к черту — эту медицину? Почему-то она приносит ему одни неприятности.       Но кем еще становиться, Гарри понятия не имел, да и вынудить дядю переменить решение ему не под силу. Пойдет как миленький и будет под издевательские реплики Снапе елозить шваброй по кровавым лужам.       Заскрипели ступеньки под весом грузного Дудли — брат поужинал и поднимался сюда. Стукнул дверью и зашел к Гарри.       — Ты как, братишка? — спросил он, садясь на край кровати. Матрац прогнулся.       — Сам не видишь? — пробурчал Гарри в подушку. Разговаривать не хотелось. Дудли, напротив, явно был настроен поговорить:       — Слушай, я пытался ему объяснить, как было дело, но он слушать не стал: говорит, все хороши.       — Эти твои два придурка, — начал Гарри, садясь.       — Да дебилы! Я говорил им, но Краббе вечно как упрется, точно рогом в стену.       — Шли вы в бордель — ну и надо было туда топать.       — Надо было. Гарри, а ты помнишь там… ну, ту красивую девушку?       — Помню, — хмуро сказал он. — И что? Ты ее больше не увидишь.       — Как бы узнать все-таки, кто она? Как зовут и все такое…       — Ты что, запал на заключенную, к тому же проститутку? — Гарри неверяще уставился на крайне смущенного брата. Тот теребил край простыни и не поднимал глаз. — Зачем тебе это? Она наверняка еврейка.       — Думаю, немка, — сказал Дудли. — В борделе должны быть немки. Евреек точно нет, кто согласится их трахать? Где бы денег раздобыть, а?       — Отец тебе покажет — и лагерь, и бордель! Ноль шансов!       — Все эти охранники наверное грубы с ней… а я бы не был груб. Я бы…       — Дудли! Ты же не будешь сейчас рассказывать, как бы ты ее имел?       — Ну ты что-нибудь расскажи.       — Нечего мне. И вообще… не до того.       Дудли вздохнул так, что взлетели и опали занавески на окне.       — А чего ты раскис? — спросил он. — Тебе же все равно потом учиться на врача, радовался бы.       — Я бы на тебя посмотрел, как бы ты порадовался, если б вместо Академии в Мюнхене тебя отправили работать со Снапе в какой-нибудь вонючий барак.       — Ну и что? У них там вообще-то целый госпиталь. И это же твой репетитор.       — Псих он, а не репетитор, — буркнул Гарри.       Вернер не откладывал своих решений в долгий ящик, поэтому уже на следующее утро спозаранку вошел к Гарри в комнату с требованием вставать и собираться на работу.       — Расписание потом установите, добираться будешь сам, пешком или на велосипеде, а в первый раз я тебя отвезу и оформлю. — Дядя вышел и стал стучать к Дудли: — Эй, ты тоже вставай! — Было слышно, как брат что-то недовольно бурчит. — Я тебе покажу «папа»! Пойдешь с матерью и Дорой на рынок, поможешь нести сумки. Живо! Нагулялись, и хватит!       Гарри, полный тоскливых мыслей, вылез из постели. Он не выспался, был зол и напуган неясными перспективами. Скула болела, потому что Гарри из принципа не стал ее ничем смазывать: пускай этот сучий Снапе любуется. А тут еще и тучи шли по небу, как будто не июль на дворе, а ноябрь. И ветер колотил в стенки ветвями — постылый шуршащий звук. Было душно. Он задумался, что бы такое надеть, рассудил, что работа ждет грязная, и разыскал в шкафу старые шорты и рубашку, которые не жалко было запачкать.       К восьми часам он устроился на заднем сидении дядиного автомобиля и покорился судьбе.       Пешком до лагеря через лес топать около часа, а на машине домчали за десять минут и медленно въехали за шлагбаум. Еще с минуту по Лагерштрассе, мимо блоков — и машина завернула в ворота поменьше, проделанные в длинной белой стене, и остановилась возле двухэтажного длинного здания.       — Блок номер один, запоминай, — сказал с переднего сиденья дядя. — Идем.       Гарри выбрался из автомобиля, чувствуя себя паршиво, как перед казнью. Вслед за дядей вошел в здание. Обрушилась вонь карболки, спирта, пота. Откуда-то доносилось множество голосов. Но в ту сторону дядя не пошел, а открыл белую дверь и завел его в небольшое опрятное помещение, где стояли стол, стул и покрытая клеенкой кушетка. Отсюда в недра здания вела еще одна дверь, и вот она отворилась — у Гарри екнуло сердце, и похолодело внутри — и оттуда вышел доктор в полном облачении: халате, шапочке и маске. Но не Док, другой.       — Уважаемый герр Дурслер, — глухо произнес он и только после этого стащил маску. Это оказался человек средних лет, с гитлеровскими усиками.       — Герхард, это доктор Фриц Биккель. А это мой племянник Герхард Поттер. Принимайте на работу!       — Милости прошу, — сказал Биккель. — Санитаром?       — Пока так, — кивнул Вернер. — А дальше посмотрим, чему научится. Все бумаги я подготовлю. Где у нас Снапе?       Гарри вздрогнул.       — После завтрака у него несколько пациенток в Охау и Айзингертсхофене, ходит он пешком, так что будет к обеду, не раньше.       — Ну и хорошо. Герхарда я направляю ему в помощники. Пока его нет, займите сами чем-нибудь полезным.       — Хорошо. Герхард, проходите сюда, — Биккель указал на внутреннюю дверь. — Там гардероб, подберите себе халат, и решим, что же вам поручить для начала.       Дядя выдал пропуск и ушел, грозно шевельнув напоследок бровями, а Гарри обреченно побрел внутрь и отворил шкаф. Выбрал чистый белый халат, на вид своего размера, надел и тут же понял, какого свалял дурака, придя в шортах. Халат полностью скрыл их, из-под полы торчали голые ноги. Красота!       Биккель повел его по коридору мимо палат, где на койках лежали больные. Гарри с любопытством смотрел по сторонам. Пациенты выглядели немного лучше тех, кого он вчера наблюдал во дворе. Не настолько были измождены: наверное, здесь лучше кормили, ну и, конечно, не истязали тяжелым трудом. Снапе действительно нигде не было, и он немного успокоился.       Биккель поручил рассортировать ампулы по коробкам с названиями, и какое-то время он осторожно перекладывал хрупкое стекло. Затем медицинской сестре понадобилась помощь с раздачей таблеток и порошков, и Гарри покорно носил их следом за ней на широком подносе. Народу оказалось много, и он с непривычки выбился из сил. Потом попросили подержать больного за ноги во время перевязки. Зрелище оказалось не из приятных — частично загноившаяся рваная рана на бедре, но он заставил себя внимательно наблюдать за процессом и был рад заключить, что достойно это перенес.       И тут все изменилось. По коридору кто-то пробежал, прогремели колесики каталки. Гарри выскочил на звук. Суматоха царила в смотровой или операционной — он еще не разобрался, где тут что. На столе лежал очень худой мужчина, с которого поспешно снимали робу. Вдруг тот свесил голову, и его стошнило.       — Ян! — крикнула медсестра, переворачивая больного на спину и продолжая стаскивать с него одежду.       Гремя ведром, вбежал еще один заключенный, почти подросток, и принялся замывать отвратительную лужу на полу. Гарри перевел дух: он до последнего боялся, что это будет его обязанностью.       Больной корчился на столе, сгибая ноги и прижимая их к животу. Медсестра слушала пульс, прижав пальцами его шейную артерию. Вторая смотрела в зрачки, оттягивая веки. Незнакомый старый врач что-то помечал в раскрытой тетради, бросая на больного внимательные взгляды.       И тут вошел Док — в черной рубашке и черных брюках, халат накинут кое-как, завязки болтаются, волосы растрепаны ветром. Не заметив сжавшегося в сторонке Гарри, метнулся к больному, взял за запястье.       — Что происходит? — спросил он, склонившись низко-низко, к самому лицу зэка. — Рунце, что с вами?       — Плохо, — одними губами выдохнул тот. Док отпустил его руку, в эту секунду к нему подошли Биккель и тот старый врач.       — Я вас слушаю, Снапе, — сказал старик, нацеливая ручку на страницу и вопросительно вскидывая брови.       — Продолжительная нефропатия. Отказ почек повлек за собой отказ всех систем, — негромко произнес Док, и врач стал быстро записывать. — Падение уровня гемоглобина критическое, судя по состоянию белков глаз, навскидку, без общего анализа крови, что-то около сорока единиц.       — Уровень интоксикации?       — Максимальный, взгляните на него.       — Прогноз?       — Вероятно, отек легких, мозга. Ну, и кома с летальным исходом.       — Как происходило убийство почек?       — Ртуть, — сказал Док совершенно бесстрастно. — Четырехфазное введение.       — Варианты спасения?       — Теперь уже необратимо… разве что пришить ему новую почку.       Гарри смотрел во все глаза и слушал, не веря ушам. Они что тут, опыты ставят на больных?! Вот так взяли и нарочно отравили ртутью, а потом хладнокровно записывают, что и как протекает? И этот человек хлестал его по морде за стрельбу и вопил о распоряжении чужими жизнями?!       — Пло-хо, — хрипел больной и корчился на столе, все пытаясь подтянуть колени к животу. Голый, тощий и страшный, он был похож на персонажа из какой-то нехорошей сказки.       — Сколько ему осталось? — спросил Биккель, глядя на заключенного с холодным любопытством.       — Недолго, — ответил Док.       — Задержите. Вколите стимулирующее…       Док покопался в навесном шкафчике и шагнул к больному со шприцем в руке.       — Успокойся, Рунце, — проговорил он. — Сейчас станет намного легче. Потерпи, — и ловко всадил иглу в сгиб локтя.       Больной еще пару раз дернулся и застыл. Его глаза невидяще уставились в потолок. У Гарри помутилось в голове.       — Готов, — спокойно сказал Док. Старый врач оторвался от тетради и встрепенулся.       — Как? Уже? Мы же давали ему еще несколько часов.       Док молча развел руками, и Гарри пронзила ужасная мысль. Этот прекрасный врач, этот всеми лелеемый доктор Снапе только что на его глазах сделал больному смертельную инъекцию.       — Зовите труповозку, — сказал старик и вышел. За ним побежали медсестры.       Док вытер лоб тыльной стороной ладони и какое-то время смотрел на умершего. Выражения его лица Гарри не видел. Но вот он повернулся.       — А это что, Фриц? — спросил он Биккеля, махнув в сторону Гарри. — Еще один «кролик»?       — Да это же племянник коменданта! Прислан к нам на трудовую повинность.       — За вчерашние подвиги? Ясно. Жаль. Такой хороший материал, как раз для кастрации. Или отравить бы его…       — Ну ладно, — Биккель криво улыбнулся, давая понять, что шутку оценил, но лучше так больше не шутить, — ему и без того досталось, комендант, видишь, крут на расправу.       Гарри стоял, сжав кулаки. Но Док, не глядя на него больше, молча вышел и захлопнул дверь.       Столкнулись они через несколько часов, когда Гарри явился в гардеробную снять халат. Док был там — переодевался в свою робу. Мельком увидев голые белые ноги — правое колено забинтовано — и выглянувшую из-под полы рубашки такую же белую ягодицу, он рывком отвернулся, проклиная свою невезучесть.       Док молчал, абсолютно и бесповоротно давая понять, что Гарри для него не существует.       Тот повесил халат и вновь повернулся. Док уже переоделся.       — Мне тоже плевать на вас, — решился Гарри. — Но я все же скажу. Из-за меня вчера никто не пострадал, более того, если бы я не вмешался, жертв могло быть больше.       А вот вы — настоящий убийца. И притом подлый.       Док с таким выражением, точно не верил тому, что слышит, приблизился.       — Бейте справа, — предложил Гарри, почти до слез ненавидя это лицо, эти жуткие холодные глаза, — для симметрии...       — Будь моя воля, — процедил Снапе, — я бы живого места не оставил на твоей лоснящейся физиономии.       — Я же говорю — убийца, — прошептал Гарри и пошел к двери. Обернулся: — Как вы сказали — ртуть?       И ушел, хлопнув дверью. Впервые последнее слово осталось за ним.