Звездопад

      Гарри бросился туда, где стреляли, но шагов через двадцать сообразил, что это опасно и нужен обходной путь. Пока думал, как пробраться к воротам, мимо, громко топая, пробежали пятеро охранников с собаками, завернули на угол барака, и оттуда раздались лай и крики. У ворот снова послышались выстрелы, и Гарри чуть не выскочил из-за стены и не бросился туда. Там же Док! А если это в него стреляют? В ужасе он заметался и, наплевав на все, побежал к воротам, стараясь держаться ближе к барачным стенам.       — Уйди с дороги! Ты здесь откуда, мать твою? — грубо окрикнули сзади.       Гарри обернулся:       — Я из ревира. — И решил, что сейчас самое время упомянуть родственные связи: — Я племянник коменданта. Мне нужно к воротам. Что там случилось? Где герр Дурслер?       На охранника речь не произвела впечатления.       — Оставайся тут и не высовывайся, а то пристрелят. — И уже отбежав на приличное расстояние, крикнул, оборачиваясь и придерживая фуражку: — А лучше вернись в ревир, не то повесят вместе с беглыми по недосмотру.       Повесят?! С беглыми?! Так там что, побег? И Док, который просто шел в город, запросто мог оказался в толпе. Не обращая внимания на автоматные очереди, Гарри побежал к воротам. Сирена стихла, и в наступившей тишине стал слышен хруст камешков под ботинками и собственное сорванное дыхание.       В сутолоке у ворот было сложно что-то разглядеть. Казалось, сюда сбежалась вся охрана. Лаяли собаки, раздавались ругань и звуки ударов. Куда-то небольшими группами уводили зэков под прицелом. Зеки лежали и на земле со сцепленными на затылке руками. Между лежащими ходили охранники, время от времени выпуская в землю автоматную очередь. Но как Гарри ни крутил головой и ни щурился, Дока не видел.       — Тебе же сказали не болтаться здесь, ну!       Кто-то грубо схватил за плечо, и он узнал охранника, который только что отправлял в медблок.       — Что здесь случилось?       — Попытка к бегству. Все, уходи.       Гарри пытался загнать панику внутрь. Нужно было действовать. Еще раз всмотревшись в пленных и не заметив никого в черной рубашке, он помчался к зданию администрации. Протиснувшись мимо спешащей навстречу уже знакомой Долорес Умбриге, без стука дернул ручку двери дядиного кабинета. Заперта. Гарри заколотил в нее и остановился только тогда, когда с размаху треснул по замочной скважине и отбил ладонь. Дяди в лагере не было, но, судя по обрывкам разговора в соседнем кабинете, до него смогли дозвониться.       — Да! Так точно! Слушаюсь, герр Дурслер. Ждем вас.       Ну хотя бы он скоро появится, и, может быть, что-то прояснится. А пока нужно сделать еще кое-что. За те полчаса, что прошли от начала стрельбы, Док, при условии, что он вышел из лагеря, едва бы добрался до опушки леса. Но его могла подбросить попутка. Гарри никогда не видел, чтобы его кто-то подвозил. Но именно сегодня, в этот чертов день, может и такое случиться!       До медблока он мчался так, что пришлось постоять на крыльце, чтобы отдышаться. А потом бегал по коридорам и стучался в закрытые двери. В кабинете Дока телефона не было, Биккеля не оказалось на месте, Ригель тоже куда-то ушла. В конце концов, Гарри вбежал в стационар и кинулся к стойке старшей медсестры. Телефон оказался свободен, и через секунду он, от волнения путаясь в цифрах, уже крутил диск. Гудков не было. Нажав на рычаг, Гарри снова набрал номер и, наконец, через помехи и потрескивание услышал гудки и потом голос тетки:       — Алло! Вернер? Где ты сейчас? Тебе отовсюду звонят. Срочное дело.       — Это я, тетя! Я, Гарри!       — Гарри?       — Ты скажи, к тебе Док приходил? Ну, герр Снапе.       — Снапе — нет, не приходил. Алло! Алло! Гарри, я тебя не слышу!       Он бросил трубку на рычаг и выскочил наружу.       На улице столкнулся с охранником, который часто патрулировал часть лагеря с борделем, и они при встречах приветственно кивали друг другу.       — Что тут случилось, Йохан?       — Сбежать пытались, — протянул охранник, лениво жуя жвачку. — Шли на стройку на тот пустырь, а перед ними бабам открыли ворота, повели на комбинат. И вот та сука, — охранник кивнул в сторону, — кинулась вперед баб к воротам. А за ним и остальные. Он орет, бабы орут, все бегут. Пиздец! Но хрен им, никто не ушел. Кого-то положили на месте, остальные в бараке. Ждем коменданта, и вешать всех нахуй. Эй, ты слышишь меня?       Гарри слышал только звон в ушах. «Кого-то положили». Это может быть кто угодно: и беглецы, и те, кто остался, и Док…       Гарри посмотрел на «ту суку», того, кто первый бросился бежать. Сириус Шварц стоял в шаге от «колючки», перекатываясь с носков на пятки.       — Пристрелить бы его, — с наслаждением заметил Йохан, — но пусть постоит до ночи, сам свалится.       Гарри уже не слушал, он кинулся к бараку, в который заперли несостоявшихся беглецов, но через мутные окна в темноте ничего было не разглядеть. У него давно пересохло в горле, но забежать в медблок за водой он не мог — все казалось, что будет упущена та минута, когда что-нибудь случится и ничего нельзя будет поправить.       А когда увидел, как на виселице затягивают и проверяют петли, опустился на корточки возле стены и решил, что никуда отсюда больше не уйдет.       Время шло, солнце пекло, Сириус Шварц все так же стоял у «колючки». Он больше не качался, но зато завел разговор с охранником на ближней вышке:       — Стою и не могу решить. Может, посоветуешь, что выбрать? Поджариться на ограде, получить пулю или, может, попроситься в петлю? Вот ты бы как хотел убраться из лагеря? Ты пока тут сидишь вместе со мной, твою жену небось кто-то ебет. Она красотка у тебя, наверное, да?       — Молчать! Молчать, или стреляю.       — Да хрен ты выстрелишь! Если бы ты мог стрелять, был бы сейчас на фронте, сражался бы. А ты тут штаны протираешь, такой же бесполезный, как я. Что, трус, нашел свое место, за зэками присматривать?       Может быть, слова задевали за живое, а может, просто было жарко, но охранник вдруг снял фуражку и вытер ладонью лоб.       — Да ты рыжий! — заорал вдруг Сириус. — Рыжая кудряшка! Да ты не немец, ты, поди, жид. Теперь понятно, почему ты здесь — отсиживаешься среди своих же.       И загоготал.       — Ублюдок! — донеслось до Гарри, но, прежде чем охранник нажал на спусковой крючок, Сириус вдруг раскинул руки и качнулся вперед. Гарри увидел, как он упал на заграждение, дернулся и застыл, повиснув на проволоке. Он вскочил. Только что на его глазах таким страшным образом погиб человек! И совершенно ничего не изменилось, кроме того, что на «колючке» теперь висел мертвец: никто не побежал к нему, а охранник на вышке через секунду уже смотрел в другую сторону. Гарри сделал шаг к забору, но тут в конце улицы показались люди, и он, забыв обо всем на свете, поспешил им навстречу.       Вернер Дурслер был не один: Томас Реддле и начальник охраны лагеря шли рядом с ним, охранники салютовали им с выкриками «Хайль!», так что Гарри не стал сходу требовать выпустить Дока из барака и увести подальше от страшной виселицы. Дядя с Реддле прошли дальше, к зданию администрации, а он вернулся к бараку. Когда-нибудь Док узнает, какая он тряпка.       Снова потянулось ожидание. Солнце светило в глаза. Гарри скорчился у стены, положил голову на руки и часто сглатывал. Подумаешь, пить хочется. Доку там тоже хочется.       Когда солнце стояло в зените, началось движение. Снова засуетились вокруг виселицы, появились дядя Вернер с Реддле. Наконец открыли дверь барака, и заключенные потянулись на улицу. Раздалась команда строиться.       Начальник охраны вышел к строю, и пока он говорил о том, что виновные должны понести наказание, Гарри, вытянув шею, шарил взглядом по лицам. И не находил того, кого искал. Он снова и снова пробегал глазами по всем стоящим цепью людям. Дока среди них не было.       Началась казнь, и первым троим уже накинули петли на шеи, когда Гарри случайно глянул в сторону и вдруг застыл, как громом пораженный. Док медленно шел между бараков, сильно припадая на ногу и не сводя с виселицы глаз. Вот он почти остановился, словно в раздумьях, а спустя несколько секунд отвернулся и заторопился прочь. Гарри очнулся и кинулся следом.       Он догнал его быстро. Хотел схватить за руку, ощупать, убедиться, что с ним все в порядке, и не решился. Док шагал, глядя под ноги, и Гарри молча пошел рядом.       Закончилась Лагерштрассе, закончился переулок между первым и вторым корпусами медблока. Закончился темный после полуденного солнца коридор. Только молчание не кончалось. Гарри схватил стакан с водой, которую не успел вылить в цветок, и с жадностью выпил. Потом отвернулся от окна, словно случайно боялся увидеть, что сейчас происходило на аппельплаце. Док молча смотрел на него, вытирая вспотевшее лицо, потом отошел к шкафу и стал рыться на полке. Гарри так ясно вдруг представил: случилось непоправимое, и ему никогда больше не увидеть, не дотронуться, не услышать голос. И, ужаснувшись тому, что мог его потерять, шагнул к Доку, вцепился в плечи и уткнулся лбом в спину. Док замер.       — Я так боялся. Боялся, что ты там, что уже все… а я не смогу... ничего не смогу сделать. Бегал там и ничего не мог, совсем ничего, — шептал Гарри, все сильнее вжимаясь в мокрую от пота рубашку. И чувствовал, как Док поглаживает его скрюченные пальцы, которые он не смог бы разжать, даже если б захотел.       — Успокойся, Гарри. Ничего же со мной не случилось. Испугался?       В коротком вопросе слышалось столько участия, что захотелось выговориться, и Гарри зачастил, торопясь, пока Док не остановил.       Он говорил, как не смог сразу попросить за Дока, отступил и лишь надеялся, что его не схватили. Как шарил взглядом по лицам приговоренных. Вспомнил Сириуса, признался, что висящее на «колючке» тело — это страшно, и висельники, которых не вытащат из петель в назидание, — тоже.       — Я трус.       — Не смей называть себя трусом! — Док повернулся к нему, и Гарри теперь стоял, уткнувшись в его грудь. Незаметно он прижался губами туда, где слышал стук сердца, и почувствовал, как Док слабо, но совершенно точно обнимает и гладит по спине.       — Ты смелый, храбрый. Ты первый, кто что-то хотел сделать для меня, защитить.       И Гарри поверил Доку, твердящему про смелость и отвагу. Иначе чем еще объяснить то, что он оторвался от рубашки, взглянул ему в глаза и, замирая от счастья и ужаса, прошептал все то, что хотел сказать еще утром:       — Просто я не могу без тебя. Ты мне очень нужен. Больше всего на свете.       Вместе со смелостью закончились слова в пересохшем горле. Гарри отпустил Дока, который тоже молчал, и, не глядя на него, схватил со стола сумку и выбежал за дверь.       До ворот он несся самыми дальними дорогами, чтобы не видеть повешенных. Все-таки трус — боится мертвецов, боится ответа Дока, боится проклятого Реддле. Проскочив через ворота, Гарри помчался к лесу. Ему казалось, он убегает от своего признания. Если бы можно было повернуть время вспять, крутануть песочные часы и вернуться в кабинет, ни за что не выдал бы свою тайну.       Не останавливаясь, Гарри бежал до самого ручья. Там, спрыгнув в овражек, он долго жадно пил холодную воду, плескал в лицо и старался унять сбитое дыхание. А потом поднял голову и увидел над деревьями шпиль замка, где вместо привидений обитали заговорщики. Поднялся, отряхнул с колен налипшие еловые иголки и решительно двинулся в ту сторону.       Солнце поджаривало плечи и голову, несмотря на ветки деревьев, а Гарри все шел и шел дальше и выше, продираясь сквозь кусты, путаясь ногами в густой траве. Он не обращал внимания на духоту, на льющийся по лицу пот, на то, что уже едва переводит дух.       Раз он Доку не нужен — а это ясно совершенно, — то, по крайней мере, сделает все, чтобы попытаться спасти его из лагерного пекла. Шансы невелики, но ведь есть же, есть! Только одному не справиться. Очень нужно перетащить на свою сторону Германику Гранхер. И козырь у него в кармане серьезный — неудачный побег, жертвы.       А еще нельзя сбрасывать со счетов психованного Реддле. Док не хочет с ним сотрудничать, и лучше всего — убрать Дока из поля зрения Реддле. Сам ведь не отвяжется.       И впервые Гарри подумал, что, пожалуй, был бы не против, если б кто-нибудь взял да и прикончил этого лысого черта. Придурок Шварц погиб ни за что. Мог бы напоследок запустить Реддле в голову обломок кирпича, мало их там валяется, что ли? Или вот с вышки выстрелить бы, как Краббе. Он вздохнул: в голову лезли совсем не те мысли.       Гарри карабкался все выше и вопреки всему представлял, что Док с ним, рядом. Они идут в гости к друзьям. Нет вокруг ни войны, ни лагеря, ни эсэсовцев, ни Реддле. Док в летнем костюме и шляпе, не хромает, шагает широко и ровно. И держит Гарри за руку, нисколько не стесняясь, не боясь, что кто-то увидит. Наверное, где-то в идеальном мире так бы все и случилось, а здесь ничему такому не бывать.       В замке было пусто и гулко. Гарри сразу же отправился к лестнице вниз. Сначала показалось, в подвале никого нет. Он прошел длинным подземным переходом, миновал десятки запертых дверей. Наконец увидел свет в одной из комнат. Подкравшись, заглянул. Трое — Германика, Луна и брюнет, по виду их сверстник, — молча стояли вокруг стола. Комнату освещала тусклая лампа, похоже, керосиновая или масляная. По углам, почти пропадая в густой тени, громоздились стопки одежды, рядами стояли ботинки.       — Это и есть ваш шеф? — громко спросил Гарри, входя.       — Ты кто? — резко спросил брюнет.       — А, племянник Дурслера, — безразлично сказала Германика.       — Высматриваешь, чтобы донести на нас, тварь? — зашипел он, кидаясь к Гарри.       — Эй, потише, — отступил тот. Германика поймала парня за рукав:       — Виктор, он на нашей стороне. — И обернулась к Гарри: — Если ты по поводу сегодняшнего — это не наша инициатива. Мы ни за что бы не начали такую операцию без…       — Без шефа, — подсказал Гарри. Германика повесила голову. — Быстро до вас доходят новости.       — Я смотрел в бинокль с башни. Ни черта не слыхать, а видно превосходно. Бинокль цейссовский, — охотно разъяснил Виктор.       — Это Шварц психанул и устроил свару у ворот, я видел,— попытался успокоить их всех Гарри. — Не знаю, что ему в голову стукнуло. Так глупо. Сам не убежал и других подставил. Я к вам как раз по этому делу. Сами видите, с побегом ничего не выйдет. Во-первых, кто-то предупредил, что он готовится, и дядя теперь начеку. Во-вторых, Док говорит, бежать глупо.       — Почему это? — вскинулась Германика. — Глупо сидеть и ждать смерти!       — А куда им деваться потом? Ну дадите вы одежду, обувь, может, какие-то деньги, а потом что? Из страны выбираться далеко, долго и опасно. И каждый встречный будет норовить отвести за ручку в гестапо, чтобы получить вознаграждение. Зека же видно по лицу, хоть ты в форму СС его наряди.       — Мы уже поняли, что все не продумано, — тихо сказала Германика. — После нашего разговора я послала уйму голубей в лагерь, чтобы не смели ничего предпринимать. Но Шварцу плевать на благоразумие. Нельзя было с ним связываться.       — Почтовых голубей? — изумился Гарри. — Это работает?       — Еще как! Правда, самого умного, беленького, поймала лагерная кошка. Но остальные носят письма исправно. Главное, так привязать, чтобы в глаза не бросалось.       — Что теперь будете делать?       — Не знаю, — сказала Германика. — У нас нет пока планов. Шеф занят в Мюнхене, у них там большая организация, ему не до нас.       — У меня есть план, — сказал Гарри. — Только он касается лишь одного человека.       И, волнуясь, рассказал про Дока и про то, как тот упоминал апелляции.       — И зачем нам один твой Док? — перебил Виктор. — Ладно б кучу народа вытащить, а то какого-то одного хромого врача.       — Не какого-то, — разозлился Гарри, — а одного из лучших в Баварии, который сейчас занимается за «колючкой» всякой ерундой. А ведь он, пока работал в клинике, столько жизней спас. И еще спасет, если дать ему возможность!       — Я помогу, — сказала Германика. — Все равно нечем заняться. Родители не отпускают меня в Берлин, там бомбежки, они за меня боятся. Остаюсь здесь неизвестно насколько. Так хоть делом займусь. Гарри, расскажи поподробнее, что ты знаешь о процессе подачи апелляций?       — Надо составить обращение на имя Гиммлера и подавать в рейхсканцелярию через штаб-квартиру СС в Мюнхене. И подписи собрать. У Дока в Мюнхене была серьезная практика: он лечил жен офицеров и начальников, принимал роды.       — Лучше не подписи, — возразила Германика,— лучше пусть каждый этот начальник или чин напишет личную рекомендацию с благодарностью и просьбой удовлетворить апелляцию. А мы их соберем и приложим к прошению. Это будет весомее.       — Германика, ты это всерьез? — удивился Виктор. — Полный бред. Спасать одного какого-то доктора. Да их тысячи по лагерям!       — Значит, будет на одного меньше, — отрезал Гарри.       Целый вечер они с Германикой составляли черновик прошения.       — Надо написать так, чтобы стало понятно, почему он может приносить пользу только на воле, а не в лагере, — сказал Гарри. — Что-нибудь о его научных открытиях.       — А он их делал?       — А как же, — Гарри вспомнил о новом методе стерилизации. — Полно! Целый учебник написал.       Свои выходные он потратил на бесконечные звонки — сначала Эгельшенке, потом в клинику, где работал Док, там достал номера телефонов некоторых бывших пациенток, звонил им, и многие охотно согласились написать все, что требуется. Кое-кто жаловался, что с исчезновением Северуса Снапе хорошего гинеколога с огнем не сыскать, и Гарри понял, что не просчитался.       На работу он пришел с суровой решимостью в душе и с дрожащими коленями. Дока на месте не оказалось, и он испытал привычную тоску. Что ж, тот, наверное, имеет дела поважнее, чем сидеть и ждать, пока явится некий Поттер.       Весь этот день он провел в стационаре, помогая разносить лекарства, убирать использованные бинты и марлю и даже один раз сделал внутримышечную инъекцию, предварительно убедившись, что это всего лишь препарат против жара.       Док появился после обеда: заглянул в палату и молча поманил замершего с колотящимся сердцем Гарри за собой. Путь вел мимо аппельплаца. На помосте толпились зэки, и Гарри с ужасом понял, что они там делают, — снимают висельников. Рядом несколько охранников: контролируют процесс и зубоскалят. Он замедлил шаги и отстал. Док тут же вернулся и грубо схватил его за плечи, разворачивая спиной к зрелищу.       — Какого черта вы пялитесь на это? — прошипел он. — Нечего там смотреть! Идемте вон туда!       Гарри послушно двинулся в другую сторону, направляемый ладонью в спину: можно было обойти за бараками. Вскоре площадь скрылась из виду, стихли и громкие насмешки охраны.       Ни слова не говоря, они пришли в бордель. Боясь взглянуть на Дока, Гарри вымыл руки, тщательно мусоля скользкое мыло. И вдруг вздрогнул: Док неслышно подошел к нему сзади.       — Гарри, — начал он очень мягко.       Тот выронил мыло, торопливо закрутил кран и повернулся.       — Нет, — быстро сказал он. — Не надо ничего говорить, пожалуйста!       Док молча смотрел ему прямо в глаза. Взгляд был абсолютно нечитаемый.       — Уверены? — тихо проговорил он наконец.       — Да! — Гарри отвернулся и стал вытирать руки полотенцем.       Док помедлил и отошел к своему столу. Гарри достал из сумки сверток и положил перед ним.       — Не смейте отказываться, — предупредил он как можно более спокойно. — Иначе я просто отдам их первым встречным зэкам вон там, — и кивнул на окно, за которым вели очередную колонну.       — В таком случае, может быть, выпьете со мной чаю? — спросил Док, глядя на сверток.       — Нет, благодарю, — сказал Гарри. — Я уже пил. Не стану вас объедать. Лучше я поработаю, если вы не возражаете.       Откуда, почему проскакивал этот тон — пренебрежительный, слегка насмешливый, он не знал. Хотелось говорить Доку колкости, подначивать и скептически кривиться на каждое слово. Черт знает что вытворяло его сердце!       — Идите надзирать, — вздохнул Док. — Напомнить как?       — Спасибо, не нужно. Я не забыл с прошлого раза.       На это Док ничего не ответил, лишь проводил Гарри непонятным взглядом.       С регистрационной тетрадью тот двинулся вдоль дверей с глазками. Заглядывать и не подумал: обойдутся. Ставил плюсы против номера каждой комнаты, вписывая фамилии посетителей. Дойдя до дверей в комнату Хелены, неуверенно замедлил шаги. Заглянуть, не с ней ли Реддле? А зачем ему это, и что, если он там? Любоваться сексуальными экспериментами этого монстра совсем не тянуло, но, быть может, увидев его без штанов, станет меньше бояться. Поколебавшись с минуту, все-таки пересилил себя и заглянул. С Хеленой был Дудли! Черт, какая безрассудность! Мало того что дядя строго-настрого запретил ему появляться в лагере, так еще и Реддле может наскочить на него, придя сюда, и что тогда будет, страшно представить. Он снова глянул. Дудли устроился на полу у кровати, опираясь на край и положив подбородок на колено Хелене. Та, одетая в белое платье, сидела и грызла яблоко. Дудли что-то оживленно рассказывал, а она слушала и кивала. Его брат, некрасивый, грубый, с трафаретной челочкой надо лбом, был влюблен — и это кидало благородный отсвет на все его неказистые черты. Гарри от души позавидовал: вон как хорошо и вольно расположился у ног своей Хелены, и та не гонит его, не говорит никаких обидных слов. Все у них просто и ясно.       Дудли взял Хелену за руку и поднес ладонь к своим губам. Гарри выпрямился и отошел. Вернулся в кабинет.       Конечно же, Док ни черта не съел: сидел верхом на стуле, покачиваясь вместе с ним, и смотрел в окно, как будто там хоть что-то видно сквозь слой краски. На шаги обернулся и облокотился на стол, уставившись темным взглядом исподлобья.       — Успешно? — спросил он.       — Конечно, все в порядке, — ответил Гарри. Положил тетрадь на стол, развернул сэндвичи, всунул один в ладонь Дока и, загнув ему пальцы, вынудил взять. — Всего хорошего, профессор,— сказал Гарри, больше не глядя на него и скидывая халат. — Мне пора, правда. Вы ешьте.       И ушел, торопясь скрыться, чтобы только Док не вздумал догнать, остановить и увидеть, как налились глаза горячими слезами. Сохранять невозмутимость получалось с колоссальным трудом, и он ясно понимал, что проигрывает эту битву с собой. Безнадежно!

***

      О том, что кроме Хелены Дудли занимает еще что-то, Гарри вспомнил во время вечернего чаепития. От горьких дум отвлек громкий голос дяди:       — А я говорю — никакого Гамбурга. Один ты туда не поедешь.       — И с кем я поеду? Это не сложно. Сяду на поезд, там сойду, найду гостиницу. Пап, я уже взрослый!       — Я вижу, какой ты взрослый. Почему ты вымогаешь у меня деньги на карманные расходы? Где все те, что я давал тебе регулярно? Почему Герхард не просит, а ты просишь?       — Не в лагерной же лавке ему их тратить. А я все-таки в городе живу.       Мысленно пообещав себе больше не давать Дудли денег в долг, Гарри продолжил слушать перепалку и наконец понял, в чем дело.       Речь шла о соревнованиях по боксу, на которые брат получил билет в свой день рождения. Помнится, он несколько раз тряс им перед носом Гарри и заключал сам с собой пари, что великолепный Вилли Кайзер станет чемпионом, отправив соперника в нокаут. Потом случилась великая влюбленность, и про ненаглядного Кайзера Дудли на время забыл. Но, кажется, тогда речь шла не про Гамбург?       — Разве ты едешь не в Берлин?       — Берлин бомбят, тупица. Соревнования перенесли в Гамбург. В тихий, спокойный Гамбург. — Дудли нарочно повысил голос и обернулся к дяде. Дядя хмыкнул и отхлебнул чай. — Но отец не отпускает меня одного.       Дядя с громким стуком поставил чашку на блюдце и поднялся.       — Значит, так. Я поеду с тобой. На три дня могу позволить себе уехать. Собирай вещи, что там тебе надо? Послезавтра в девять утра есть поезд. Петра, вы как, справитесь без меня?       — Конечно. Ты заслужил несколько дней отдыха, поезжайте. Покажи Дудли музей и Архангельскую церковь. Когда-то мы с Лили там были. Очень красиво.       Тетка редко и неохотно упоминала имя сестры, и Гарри весь обратился в слух, надеясь, что она расскажет еще что-нибудь. Но та замолчала, а Дудли, убедившись, что родители не смотрят, скорчил страшную рожу и прошептал:       — Кошмар! Три дня с отцом, я сдохну. Лучше бы я дома остался.       Это было удивительно, но за два месяца ничем не примечательная лагерная проститутка Хелена почти полностью вытеснила из сердца Дудли его кумира Вилли Кайзера, на которого тот равнялся и молился пять лет.       Через два дня в девять утра Гарри стоял на перроне и чувствовал, как голые ноги обдает горячим воздухом из-под брюха набирающего ход поезда. Тетка так подробно напутствовала сына и мужа, что они поскорее скрылись в купе, а потом долго махала им вслед.       На обратном пути она решила заглянуть к Карофски, которые жили недалеко от вокзала. Гарри подумал, что сбегать из-под носа тетки невежливо, а от получасовой прогулки с него не убудет, пройтись даже полезно. Тем более помнил упомянутое вскользь во вчерашнем разговоре имя матери. Может быть, тетка наконец разговорится и расскажет про родителей побольше, потому что, как ни подлизывался Гарри в детстве, про них она говорила мало и часто путалась. Так, что даже малышом он понимал: тетка лжет.       Не прошли они и двадцати метров, как, взвизгнув тормозами, перед ними развернулся и умчался черный «мерседес». На заднем сиденье Гарри заметил Реддле. Рядом сидела Нагини и дышала шоферу прямо в затылок. Должно быть, у того железные нервы: каково вести машину, когда за спиной волчья пасть.       — Каждый раз смотрю на этого Реддле и думаю, где же я его могла его видеть? — отмахиваясь от поднятой пыли, сказала тетка.       — В Мюнхене, наверное, — равнодушно подсказал Гарри, — он же там работает, а здесь проводит лето.       — Нет-нет. Еще раньше, до Мюнхена. Он тогда не был лысым и вообще казался привлекательным мужчиной. Не знаю, что с ним потом случилось, но он очень изменился.       Слушать про него было неприятно, но Гарри терпел.       — Мне кажется, вы с Дудли тогда были еще крохами… Не знаю.       Уцепившись за это воспоминание, Гарри спросил, о чем давно хотел:       — Тетя, расскажи мне о родителях.       — Да я уже сто раз рассказывала, — смутилась тетка. Она всегда смущалась и старалась перевести разговор с этой темы на любую другую. Вот и сейчас даже пошла быстрее, но на прямой дороге от Гарри ей было не убежать.       — Ты разное рассказывала. Сейчас говоришь, что они разбились на машине, а когда я был маленький — что заболели и умерли.       — Ты это помнишь?       — Помню. Так что случилось на самом деле?       Тетка покусывала губы, съедая помаду, и шла молча. Гарри ее не торопил.       — Я точно не знаю, — начала она медленно. — Мы обе были беременны, наши мужья не очень ладили, и мы почти перестали общаться. У каждой свои заботы, тревоги. Лили, неугомонная, все искала клинику и врача получше, чтобы не как у всех. Нашла. Иглоукалывание, таблетки, какие-то лекции. Странно все это было. Но я уже родила Дудли и, честно скажу, перестала за ней присматривать. Она взрослая женщина, у нее муж…       — А дальше? — поторопил Гарри замолчавшую тетку.       — Дальше она пошла рожать тебя в ту клинику, к тому врачу. Не знаю точно, что там случилось. Якоб говорил потом, без подробностей, что доктор что-то сделал несогласованное, провел эксперимент, я уж не знаю, какой… Лили умерла, ты выжил. Якоб, ты уж извини, что я так про твоего отца, будто умом тронулся с горя: подбросил тебя мне и пошел мстить. Доигрался до того, что его нашли убитым, когда тебе был год. А был бы он осторожнее, ты не остался бы сиротой.       Услышанное не укладывалось в голове. И теперь, похоже, тетка говорила правду.       — Значит, точно не известно, что случилось с обоими?       — А ты представь меня с двумя детьми! Вернер на работе, я с вами. Что я могла разузнать, кроме того, что мне считали нужным рассказать? Как? Якоб этим занимался, мне почти ничего не говорил.       Тетка разволновалась, раскраснелась. Казалось, она сейчас заплачет, и Гарри решил пока больше ей вопросов не задавать. Будет еще время.       У дома Карофски их уже встречала Эле с лейкой в руках. Поздоровавшись, Гарри пошел дальше один и увидел, как Олливандер поднимает жалюзи на окнах своего магазинчика. Он толкнул дверь и вошел в темную прохладу.       — А-а-а, здравствуйте, молодой человек. Что желаете — крючки, поплавки?       Сквозь солнечные пятна перед глазами Гарри всмотрелся в витрину.       — А где ваш «Грейфельт» двенадцатого калибра? Который стреляет кучно, помните?       — Конечно помню. Его купили два дня назад, насколько я понял, в дар одному достойному юноше. Вы тоже хотели его приобрести? Придется подождать. Давайте оформим заказ.       Олливандер вытащил из-под прилавка тетрадь.       — Нет, спасибо, не надо заказа, — смутился Гарри. — Я пока только присматриваюсь.       На этом он попрощался, вышел на крыльцо, решил, что Германика, наверное, уже проснулась, и зашагал к ней.