Звездопад

      Целую неделю Гарри провел в Мюнхене. Тетка взяла его с собой: нужно было устроить Дудли на квартире у тети Маргаретт. Саму Маргаретт встретили на вокзале — она возвращалась из Бадена, где каждое лето лечилась от многочисленных недугов, и война не была ей помехой. Дудли нервничал, не хотел жить у старой тетки, просился в казармы, но первому курсу Академии военное положение не светило — целый год их учили всем премудростям, а потом уж бросали «в поле».       Гарри послушно бегал с обеими тетками по магазинам, помогал убирать в квартире, ездил с Дудли оформлять бумаги. Был поражен размахом, с каким Академия набирала новобранцев: в обширном дворе толпилось не меньше трех сотен галдящих парней.       Вспоминая, как последние два дня Дудли не отходил от зеркала, тренируясь вскидывать руку и кричать: «Хайль, Гитлер!», Гарри не сомневался — брату здесь понравится.       В день принятия присяги наряженный в новенькую форму сосредоточенный Дудли уехал с отцом. Ни тетка, ни Гарри туда не попали, да и не до того было: закупка продуктов поглотила все их время и мысли. Казалось, Дудли переезжает в город, чтобы питаться деликатесами. Маргаретт в силу преклонных лет и нездоровья ела одни лишь каши на воде и супы-пюре, а молодому воину требовалось что-то посущественнее.       Дядю Гарри увидел лишь мельком, в квартиру тот не поднялся, ждал Дудли на улице. Пришлось высунуться в окно, чтобы спросить о Доке, но дядя только махнул рукой: приедешь и увидишь, не до тебя. По крайней мере, все, видимо, было как обычно. И все же Гарри тревожился, считал дни и часы до возвращения в Охау. Вдобавок его мучили мысли об участи родителей, детали которой внезапно поведал ему Реддле. Отец убит или им самим, или его приспешниками, тело не найдено, преступление не раскрыто. Вот почему нет могилы. Сначала Гарри томился нетерпеливым желанием обсудить это с Доком, но потом остыл и, поразамыслив, решил не сгружать на него еще и свои проблемы. Наконец ранним вечером он сошел с поезда и побежал со станции домой. Тетка осталась в Мюнхене еще на неделю, чтобы проследить, как Дудли обживается на новом месте, а дядя давно уехал и сейчас, наверное, пропадал на работе.       На перекрестке с новенькой дорожной разметкой Гарри встретил Германа Лангботтома. После событий той страшной ночи они так и не поговорили. Он протянул руку, Герман крепко пожал ее.       — Привет, вернулся? А я уезжаю сегодня, — сказал он, снимая с плеча тяжелую корзину. — Вот, тащу бабке урожай со своего участка. Грушу хочешь?       — Спасибо. Она тебя отпустила?       — Представляешь, да! Узнала про Нагини и словно переродилась. Я теперь мужчина и герой, мне можно хоть на край света, — Герман улыбнулся еще шире. — Но я всего лишь в Тюрингию, это недалеко. Надо ехать, пока там весь виноград не собрали.       — Но ты и правда здорово справился.       — Только потому, что Реддле сначала сам ее подстрелил. Когда она напала на него. Ну а потом я с тяпкой добежал.       — Знал же он, что Нагини боится громких звуков, и все равно открыл по вам огонь. Она и взбесилась. Так ему и надо, придурку, — искренне выдал Гарри, мысленно ежась от воспоминаний.       — Клауса только жалко.       — Да…       Они помолчали.       — Но Док просто везунчик, это ж надо, а! — снова заговорил Герман. — Твоя заслуга, Германика говорила?       — Германика? — Гарри не понял, при чем тут она. — Ну… нет. Но Док точно везунчик.       — Ладно, мне пора.       Они разошлись, и Гарри заспешил дальше. Надо бросить вещи, взять велосипед и мчаться в лагерь. Сколько же они не виделись!       Уже смеркалось, когда Гарри, оседлав «Велтадлер», катил по пустынным улицам. Завернув за угол, увидел возле тумбы с афишами двух мужчин в светлых летних костюмах. Одного узнал — это был отец Тео Нотта. Он за руку прощался со вторым, в шляпе и с тростью. Надо же, Люциус спустился в город из своей «пещеры горного короля», как в шутку называли дом Шлиммов. Объехать бы их как-нибудь так, чтобы не заметили и не прицепились с расспросами. Он сбросил скорость. Двое наконец распрощались, Нотт нырнул в свою калитку, а Шлимм двинулся вниз по улице. Он заметно хромал. Что за черт? Может, это не Шлимм вовсе? Ниже ростом, из-под шляпы не видно светлых волос. И эта походка! Он очень напоминал… Дока!       Вглядываясь так, что в глазах зарябило, Гарри нажал на педали. Обогнал незнакомца, резко затормозил и соскочил на землю. И не удержал тяжелый велосипед, который со звоном грохнулся на мостовую.       Из-под шляпы на него смотрели смеющиеся черные глаза.       — Не может быть, — забормотал Гарри. — Это… это ты! Как так? Что случилось?       Он охватил взглядом сразу все — костюм с двубортным пиджаком, галстук, круглый эсэсовский значок на отвороте, черную трость с позолотой, промятую посередине шляпу. И все-таки это был Северус Снапе, его Док.       Он бросился было к нему, но опомнился и замер в шаге. Док улыбался:       — Случилось то, что ты наконец приехал. А меня выпустили.       — Совсем?!       — Да.       Как бы Гарри ни надеялся на такой исход, верил он в него слабо. Но вот стоит Док — живое доказательство того, что чудеса случаются. Стоит себе и посмеивается. Так вот о чем говорил Герман!       — Я не верю, — от волнения Гарри растерял слова. — Не верю и все! Нет, серьезно?!       — Ну конечно!       Гарри, закусив губу, чтобы заставить себя умолкнуть, обошел его, разглядывая. Мог бы — ощупал бы всего, убедился, что ему не мерещится.       — Выглядишь — обалдеть, — сказал он наконец. И снова не удержался: — Тебя отпустили, о боги, это просто невероятно.       — Костюм получше робы? — смеялся Док. — Ваше высочество теперь довольны?       — Спрашиваешь!       Мешковатый костюм скрывал худобу, а шляпа придавала вид строгий и солидный. Док выглядел совсем другим человеком. Независимым, по-новому интересным. Трудно было представить, что это он огрызался и скалил зубы в насмешках, а потом так горячо обнимал.       — Не такое уж невероятное дело, что они опомнились. — Заметил Док. — Не прошло и года.       Гарри поднял велосипед, и они двинулись рядом по улице.       Ему было все равно куда, лишь бы вместе, он все еще не мог прийти в себя. Док вел и негромко рассказывал, как его затаскали на следующий день полицейские, как Вернер вдруг явился в разгар допроса с какой-то бумагой и велел отпустить герра Снапе, а полицаи все до одного вынуждены были извиняться за оскорбления. Как он сам не мог взять в толк, что происходит, пока ему не дали на подпись приказ о полной амнистии. Как его поздравляли все лагерные врачи и сестры и, кажется, были искренни.       — Все-таки я ума не приложу, с чего это произошло, — заключил Док и искоса взглянул на Гарри. Тот промолчал, гадая, как признаться и признаваться ли вообще. Но Док не оставил ему выбора.       — Твоя работа? — произнес он. — Выкладывай. У тебя же на лице все написано огромными буквами.       Гарри махнул рукой и смущенно засмеялся:       — От тебя ничего не скроешь. Да, это мы. Я и Германика.       Все так же смущаясь, он коротко изложил историю создания апелляции.       — Сам же говорил, только это и может помочь, — заключил он и сбился, заметив пристальный взгляд из-под надвинутой низко шляпы. — Что?       — Этот ублюдок был прав, — медленно произнес Док. — Ты и правда ангел-хранитель, Гарри.       Он смотрел, как не смотрят люди друг на друга, такого благоговейного взгляда не заслуживает никто. Гарри промолчал, не зная, как реагировать, и отвел глаза.       — Пойдем, — Док положил руку ему на плечо. — Идем, я приглашаю тебя в гости. Раз уж теперь могу.       Он теперь жил в красивом доме на две квартиры на Мюнхенштрассе недалеко от библиотеки. У каменного крыльца сидели гипсовые львы.       — Недурно, — пробормотал Гарри, все еще смущенный неприкрытым обожанием. — Кто соседи?       — Биккель с семейством.       Гарри оставил велосипед у низенькой чугунной решетки и вслед за Доком вошел в темную квартиру. Тот задернул шторы, зажег все лампы, и Гарри наконец осмотрелся.       Комнаты было три, все заставлены мебелью. Док явно обосновался в самой дальней — стол, заваленный журналами, рубашка на спинке кресла, на широком диване валяется скомканный плед. Прямо на полу у изголовья лежала толстая книга и стояла чашка.       — Привык, что у меня из своего только койка, — сказал Док, снял шляпу и кинул на диван. Снял и повесил на стул пиджак. — Непросто освоиться в целом доме. Гарри… Ну иди сюда.       Он медленно подошел, но Док не стал ждать: схватил за руку и подтащил к себе. Гарри смотрел в его глаза и видел там все, о чем только можно мечтать, — любовь, нежность, теплоту.       — Я толком не поблагодарил тебя, — тихо начал Док. — Ни за то, что вытащил из камеры, ни за свободу. Спасибо тебе. Уверен, это было нелегко.       — Нелегко? Жутко трудно, — хмуро сказал Гарри, разом вспомнив, как измучился с этим строптивцем. — Тебя спасать — умаешься. Каково бы мне было, если б ты не выжил? А ты все — «гордость», «бежать нельзя». Честь не позволяет, надо же!       — Что ты разошелся? Ну какой побег? Хорош бы я был сейчас, если б послушал тебя и удрал в леса.       — Но ты же не знал о нашей апелляции и все равно решил вернуться в лагерь, — вместе со словами выплескивались напряжение и ужас пережитого. — Кто так делает?! Там смертельный враг, а ты… как волку в пасть! Скажи спасибо, что она не тебя сожрала в итоге!       — Спасибо, — серьезно сказал Док.       — Ты был на волоске.       — Я знаю…       — Ты велел бросать тебя и удирать!       — Только твоей смерти мне и не хватало.       — А мне твоей?! — возмутился Гарри. — Крокодил с принципами!       Выкручиваясь из объятий Дока, он неловко задел ногой торшер у кресла и едва не свалил его. Торшер уцелел, но с покачнувшегося стола грохнулась на пол и разбилась пустая бутылка из-под молока.       — А ты бегемот, — ухмыльнулся Док, подходя ближе. — Мы отличная пара, не находишь? Иди за веником и убери все тут. Не успел я въехать…       Но вопреки своим словам вновь схватил Гарри в объятия и крепко прижал к себе. Тот слабо рванулся для приличия и уткнулся в его шею.       — Отпусти, — все же пробормотал он.       — И что, уйдешь?       Гарри молча высвободил одну руку и поднес к его лицу фигу. Док поцеловал сложенные пальцы, а потом как-то незаметно переключился на него самого. Горло, виски, скулы, щеки и наконец губы…       Но стоило Доку остановиться, Гарри решился потребовать:       — Ты мне должен за все это.       — Что именно я должен?       — Все!       — Что именно — все?       — Ты знаешь что. По всем правилам.       Гарри выразительно посмотрел на Дока.       — Сейчас? — помолчав, спросил тот, запустил обе ладони в его волосы и приподнял голову, вглядываясь в глаза.       — Разумеется, — процедил Гарри и сощурился, чтобы скрыть панику. Отступать он не собирался. — Или вам, герр доктор, волчица все же откусила нечто важное?       Док издал странный звук, точно подавился смехом, и подтолкнул его в спину:       — Ну иди. Спальня там. По всем правилам, значит, по всем.       — Мне в душ сперва надо, — рассердился Гарри — скорее, не на него, а на собственное смущение. — Чего толкаешь? Я два часа по жаре в поезде трясся, потом на велосипеде…       — Иди в душ. Хотя…       — А, желаете грязного, провонявшего тела? — ехидно произнес Гарри, сам поражаясь себе. — Никак не избавитесь от лагерных привычек?       — Ты мне поговори, — прикрикнул Док, но глаза его смеялись. От этого и не получалось строить из себя циничного говнюка, как Гарри хотелось, он махнул рукой и пошел в душ.       Стоя под горячими струями и намыливаясь жидким мылом, пахнущим летним лугом, он едва не передумал. Однако и на этот раз Док не оставил выбора — просто открыл дверь, вошел к нему, от неожиданности сжавшемуся под душем, и, не обращая внимания на льющуюся воду, закрутил краны и набросил на Гарри халат. Закутал и прижал к себе.       — Готов? — прошептал на ухо, обжигая горячим дыханием. Гарри видел одновременно прежнего Дока и нового, непривычного. Аккуратная стрижка с зачесанными назад волосами делала его строгим и немного чужим. Гарри кивнул, и Док повлек его прочь из ванной, через гостиную в спальню. Он хромал, осторожно обходя неубранные осколки, после Гарри на полу оставались мокрые следы, и все это было до ужаса неловко и столь же волнующе. И когда Док опустился вместе с ним на широкую кровать, Гарри уже трясло. Он перевел дух и поднял глаза. Док безошибочно читал по ним все его мысли.       — Боишься? — спросил очень тихо.       — Ну…       — Не бойся, — хриплый голос стал ласковым, и Гарри поневоле облизал губы от охватившего волнения. — Все будет хорошо. Обещаю.       Слова были успокаивающие, мирные, но сам Док — с хищными огоньками в глазах. Похоже, его заводила неопытность партнера, и, почуяв это, Гарри совсем растерялся, вновь вскинул вопросительный взгляд.       И тотчас был повален на спину. Док, как был — в рубашке и в галстуке, с мокрыми манжетами, — навис над ним.       — Ты не разденешься? — спросил Гарри и закусил губу, когда Док впился поцелуем в его шею. Он сам стянул с Дока галстук и принялся расстегивать рубашку. Тот не мешал, но и не помогал. Потом вдруг оторвался от него и достал из кармана брюк два презерватива в квадратиках фольги.       — Откуда у тебя они? — ревниво поразился Гарри и дернулся, уворачиваясь от губ: — Ты всегда их носишь с собой? Зачем? Ты что… ты встречаешься с кем-то?!       — Вот глупый, — Док продолжил целовать, скользя губами от горла ко рту. — Конечно, встречаюсь. С тобой, если ты не заметил. А презервативы есть у всякого врача. Необходимый минимум.       Ответить Гарри уже не мог, да и не хотел. Поцелуи становились напористыми, ожесточенными, словно Док хотел его растерзать еще до того, как случится главное. Гарри не отставал, и эта любовная борьба двоих внезапно заставила Дока вскрикнуть и отпрянуть.       — Что? — Гарри едва мог говорить. Он дрожал и плохо понимал, что происходит.       — Колено. Как же не вовремя.       Док лег, выпрямил больную ногу, снова согнул. Наверное, ему была неудобна вся эта возня, но когда Гарри уже решил, что поцелуями все и завершится, то раздался треск разрываемой фольги. Док уже успел снять брюки и лежал рядом совершенно голый.       — Дай я, — Гарри забрал разорванную упаковку. Достал и раскатал презерватив по твердому, качающемуся над его животом члену Дока.       — На ком тренировался? — шепнул Док, дыша в ухо. — А?       — На себе, — ответил Гарри и почувствовал, как от этих слов член в руке дернулся. Он разглядывал его, представляя, что сейчас весь он будет внутри. Одно только беспокоило:       — Как он влезет, а?       — Не бойся, — ответил Док каким-то не своим голосом. — Не бойся… члены и задницы отлично совмещаются, анатомия все учла.       — А может, моя задница особенная, — буркнул Гарри.       — Конечно, твоя особенная, — бормотал Док. — У тебя все особенное… ты сам особенный…       Сказав это, он наклонился, слегка повернул Гарри и вдруг прижался горячими губами к его ягодице. Тот вздрогнул, а губы уже прошлись по бедру, по животу. Где-то что-то треснуло — кажется, снова фольга. Через секунду он почувствовал, как пальцы в презервативе мягко надавливают и проникают внутрь. Скользкая смазка облегчала движения, и Гарри вспомнил, как точно так же лежал на кушетке в кабинете, только тогда была перчатка и крем, а ощущения те же — необычные, возбуждающие. Док взял в рот его член, и осталась только одна глупая навязчивая мысль: не кончить бы ему туда, ведь невозможно сдерживаться, когда так влажно, горячо и тесно. Лучше на всякий случай перейти сразу к главному.       — Давай сделаем это, — решился Гарри.       И Док сделал. Выпрямился, дотронулся членом до входа и вошел одним плавным толчком. Гарри готовился к постепенному проталкиванию и мучительному привыканию, но не успел даже вздохнуть поглубже, как твердый член заскользил внутри. Прижимая к постели всей тяжестью, Док двигался на нем, шумно выдыхая, а Гарри закрыл глаза, вцепился в его плечи и весь отдался ощущениям. Вдруг Док остановился, подхватил Гарри под коленями и забросил его левую ногу на свое плечо. Сам он опирался только на здоровую ногу, отчего весь перекосился. Член вошел глубже, а Гарри зажмурился крепче от внезапного стыда: ему показалось, что их поза нелепа до невозможности. Но через минуту он забыл об этом, потому что после серии быстрых и сильных толчков кончил — до вспышек под веками и нечаянно выжатых из уголков глаз слез. А следом замер и застонал Док, после чего упал на Гарри, крепко обхватил и долго лежал так, выдыхая в шею. Гарри опустил ногу и обнял его в ответ. Минут пять оба молчали и не шевелились. Наконец Док поднял голову и посмотрел очень серьезно:       — Жив?       — Еще бы.       — Я был прав? — Док улыбался. Прическа растрепалась, волосы упали на лоб, вернув ему привычный диковатый вид.       — Ты всегда прав.       — Да нет, — Док гладил его по лицу, смахивая капли пота и нечаянные слезы. — Просто мы, как выясняется, идеально совпадаем. Знаешь, это нечасто бывает.       — Со многими проверял, да? — сурово выдал Гарри.       — Какая теперь разница, — прошептал Док. — Ведь есть ты. А сейчас потерпи, я выйду… аккуратно.       Гарри думал, что после полноценного секса такая малость уже неважна, но тут же понял, что ошибся. Член выходил неохотно, как будто тело не хотело отпускать Дока. А там, где он только что был, словно осталась саднящая рана. Гарри невольно поморщился и зашипел.       — Потерпи, — повторил Док, стянул презерватив и сел, а затем неловко встал и, припадая на ногу, шагнул к шкафу. Вернулся с баночкой крема.       — Сам сделаешь или доверишь мне?       После всего, что случилось, стесняться было глупо, и он доверил. Док тщательно и осторожно смазал саднящие места прохладной мазью. Гарри блаженно растянулся на животе, почувствовал, как Док укрывает его одеялом, и сказал:       — Мне хорошо с тобой, только я думаю, что дело не в анатомии.       — А в чем же?       — В любви. Чего непонятного?

***

      Никогда у Гарри не было такой любви. Даже в те моменты, которые он, казалось, запомнил на всю жизнь: свой первый порыв, когда обнимал Дока в кабинете, понимая, что сейчас его выставят вон, неловкую перевязку в лесу, озеро в высокой траве, предрассветный барак — была другая любовь, тревожная, неуверенная, ускользающая. И оттого что она могла закончиться в любую минуту, Гарри жадно ловил каждый миг. Любой порыв, каждый взгляд, слово запоминал накрепко, сберегал в сердце, чтобы потом вспоминать, обдумывать, крутить так и эдак.       Наступила осень, и вместе с ней удивительная, прекрасная пора, в которой исполнились все желания. Уже не нужно было фантазировать и высматривать падающие звезды. Все случилось, сбылось так, что трудно было хотеть большего: Док жил в Охау, был свободен, любил его. А он любил Дока. И когда Гарри задумывался над этим и старался мысленно охватить все свое счастье, то не мог этого сделать — счастье было безбрежно.       Оно начиналось ранним утром, когда Гарри пил на кухне чай с бутербродами и слушал жалобы тетки на то, как надоели продуктовые карточки, как грустно, должно быть, сейчас Дудли одному, какая ранняя в этом году осень, как плохо теперь живется ей, Петре, без кухарки.       Такой же счастливый он ехал на работу, и неважно, крутил педали на лесной дороге или сидел в дядином авто. Ведь он ехал к Доку.       В том же халате, так же прихрамывая, Док делал операции и перевязки, совершал обходы, спорил с Биккелем, заполнял бумаги в кабинете. Но стоило ему только на секунду оторвать взгляд от бумаг или инструментов, посмотреть, чуть улыбаясь, или качнуть головой, этого хватало, чтобы спокойно дождаться вечера, не переживая, что им что-то сможет помешать.       И ничего не мешало. Дома Гарри хватал книги, мчался по улицам и через пять минут уже входил в тесную прихожую. Учебники оставались на трюмо рядом со шляпой Дока, а Гарри на цыпочках крался в дальнюю комнату, где за столом, поставив чашку с чаем прямо на скатерть, тот сидел над газетой.       — Что пишут?       — Ничего хорошего. Наши войска взяли в кольцо Ленинград и движутся на Москву.       — Разве это плохо? Скоро выиграем эту войну и заживем спокойно.       — Очень трудно жить спокойно, Гарри, зная, что твой народ несет хаос и разрушения по всей Европе. Многие еще не понимают, во что ввязалась наша страна, или думают, что их-то война не коснется. Но тот, кто желает власти над миром, никогда не сделает исключения для своего же народа. Мы все это поймем, может, через год, может, через два.       — Странные рассуждения для члена СС, — Гарри щелкнул ногтем по круглому значку на лацкане его пиджака. Он не любил такие разговоры, после них оставалось ощущение тревоги и тоски. Другое дело — дядя: тот любил после вечернего выпуска новостей налить себе коньяку и с гордостью порассуждать о доблестных воинах и легкой победе.       — Ты знаешь, что значит для меня дело, профессия. А этот чертов значок открывает множество нужных дверей, и пока он так работает, я его не сниму.       — Кстати, о дверях, — Гарри попытался сменить тему. — Ты почему не запираешь входную? Мало ли кто войдет.       Док оторвал сосредоточенный взгляд от газеты.       — Жду фрау Этингер на прием. Да и привык, что нет замков. Ничего, скоро перестроюсь — не достучишься.       Приходила фрау Этингер, Док провожал ее в кабинет, а Гарри забирал с трюмо книги и садился за учебу. Университет притягивал все сильнее, особенно после того как Док однажды, лежа в кровати и поглаживая его по голой груди, сказал:       — Начнешь учиться через год, и я тоже перееду. В клиническом госпитале университета большое акушерское отделение, поступлю туда на службу. Наконец-то буду работать только по профилю. Никаких ампутаций, туберкулезников и дистрофиков.       — Только прелестные фрау, да?       — Да, мой ревнивец. Только они и студент Поттер неподалеку.       Теперь Гарри делал с Доком все, что когда-то воображал себе в самых откровенных фантазиях. Можно было подойти, обнять, засунуть руки под рубашку или начать расстегивать ремень. Док всегда откликался. Потом была спальня с задернутыми шторами, высокая кровать, его тяжесть сверху, плавные или резкие движения. Гарри привык к той странной позе, в которой Доку было удобно, и уже сам закидывал ногу ему на плечо, сам сжимал его ягодицы, заставляя входить глубже, и всегда первым испытывал сладость оргазма.       — Почему у нас все всегда только так? — спросил однажды Гарри, не успев толком отдышаться. — Давай попробуем по-другому.       — А как по-другому ты хочешь? — заинтересовался Док. Он аккуратно стянул презерватив, лег и притянул к себе Гарри. — Есть разные позы. Могу показать, если любопытно.       — Я не про них. Про другое. Давай в следующий раз поменяемся?       — Ах, вот ты о чем… Тебе разве не нравится так, как сейчас?       — Нравится, — не стал кривить душой Гарри.       — А раз так, давай оставим все как есть. Тебе хорошо, мне тоже. Не будем ничего выдумывать.       — Значит, разные позы — это пожалуйста, а поменяться ни за что? Ты вообще пробовал когда-нибудь или нет?       — Пробовал, — признался Док после заминки.       — Не понравилось?       — Не всегда и не со всеми секс бывает приятен, — уклончиво ответил тот. Гарри вздохнул, поднялся с кровати и пошел в душ.       Но это была мелочь, Гарри отбросил ее и забыл. Слишком много хорошего происходило с ними обоими. Док стремительно превращался в респектабельного, уважаемого горожанина. Теперь на улице с ним здоровались не только дамы, но и их мужья. Док неизменно приподнимал шляпу, кивал, иногда останавливался поговорить. Однажды Гарри потерял дар речи, когда автомобиль дяди перед тем, как отправиться в лагерь, завернул к дому Дока.       — Сейчас заберем герра Снапе. Биккель на каких-то лекциях, некому подвезти.       Как-то раз к Доку забежала Дора, и, пока тот выписывал витамины, Гарри пытался принять мысль, что у Дудли весной появится брат или сестра, а потом махнул рукой и решил не думать об этом.       С приходом осени стало тише не только в доме Дурслеров, но и во всем городе. Школьники учились, ровесники Гарри разъехались, и он с удивлением понял, что скучает по Дудли и по Герману. К счастью, никуда не уехали Рон и Германика.       — Меня взяли помощником в адвокатскую контору Нотбека. Представляешь? — рассказывала Германика, наливая забежавшему в гости Гарри чай. — Нотариус Кестер тоже звонил, звал к себе, но у Нотбека интереснее. Я думаю, все дело в той апелляции.       — Конечно в ней, — согласился Гарри, наблюдая, как бережно она обрывает засохшие лепестки с огромного букета роз, стоявшего в центре стола. — Они все теперь считают, что ты счастливый талисман, раз достучалась до самого фюрера. А как же университет? И что это, букет от Рона?       — Университет через год — сейчас в Берлине опасно, а Мюнхенский хоть и неплох, но я всегда мечтала учиться в Университете Вильгельма. Это такой уровень! Правда, в газетах писали, что там сейчас увольняют профессоров, поэтому даже не знаю, что будет дальше. Пока поработаю, опыт пригодится. — Она помолчала и вдруг улыбнулась: — А букет не от Рона, он еще не заработал на такой. Букет от Дока.       Вечером на вопрос о букете тот тихо рассмеялся:       — Должен же я был отблагодарить свою спасительницу.       — Я тоже твой спаситель, — буркнул Гарри и чуть не поморщился от того, как мелочно это прозвучало.       Но, к счастью, Док не обратил внимания. Отложил одежную щетку, повернулся и взъерошил ему волосы.       — Бесспорно. Извини, что не догадался подарить тебе цветы. Но, может, ты согласишься поужинать со мной и отпраздновать мое освобождение? И, если сможешь что-нибудь соврать фрау Дурслер, оставайся ночевать. — Док уткнулся носом Гарри в макушку. — Я бы хотел этого. Ужасно не люблю провожать тебя вечерами. Так неправильно, что после близости двое должны расходиться в разные стороны. Почему бы не остаться вместе? Как считаешь?       — Я считаю так же.— Гарри обнял Дока и потянулся к губам. — Когда? Завтра?       — Нет, в любой другой день перед твоим выходным. А завтра я приглашен к Шлиммам.       От неожиданности он расцепил руки.       — К Шлиммам?! Да ты что! Вот это да!       — Чему ты удивляешься? Я теперь вхож в высшее общество Охау. Забыл, кто даровал мне помилование? Теперь, пока они не докажут себе и мне, что я равный, не успокоятся. Так что завтра у меня бридж.       А через день они медленно шли через лес от лагеря к дому. Осень едва чувствовалась, неуловимо пахло дождем и прелой землей. Мягкая земля пружинила, и Гарри хотелось разбежаться посильнее и сделать что-нибудь недостойное взрослого человека: подпрыгнуть и зацепиться за ветку, например, или закричать так, чтобы вспугнуть ворону на верхушке ели. Но он ограничился тем, что поднял камень и зашвырнул его подальше в кусты.       — Как вчера провел вечер у Шлиммов?       — Неплохо. Дам, кроме хозяйки, не было, поэтому я много молчал, мало пил и довольно скверно играл в паре с Мульцибером. А чем занимался ты?       — Повторял анатомию. У меня есть вопросы по восьмому параграфу, объяснишь дома?       — Конечно.       Док вдруг озорно улыбнулся, тоже поднял камешек и, размахнувшись, бросил в те же кусты.       — Я дальше, — удовлетворенно заметил он.       — Эй, — возмутился Гарри, — так нечестно, я просто не старался.       Все еще посмеиваясь, Док снял пиджак, повесил на сгиб локтя и удобнее перехватил трость. Точно так же два месяца назад на этой дороге он перехватывал суковатую палку, хромал в своей полосатой робе и смеялся над Гарри. Только тогда это было обидно, а сейчас нет. Тогда хотелось огрызнуться и убежать, а сейчас — притянуть ближе и поцеловать.       Гарри оглянулся. Тропинка петляла среди частой поросли, и совершенно ничего не стоило сделать шаг влево или вправо, потеряться среди деревьев и нацеловаться так, чтобы хватило до той самой долгожданной ночевки. Он так и сделал: не отпуская Дока, свернул в кусты и, когда тот от неожиданности шагнул за ним, крепко обнял и потянулся к губам.       И почувствовал, как в грудь уперлась ладонь.       — Гарри, ну ты что? Забыл, где мы? Нас заметят.       — Да никто нас не заметит,— он едва не рассмеялся от того, как забавно Док занервничал. Но улыбаться расхотелось, когда увидел его взгляд — не испуганный, а раздраженный. Два шага — и Док снова стоял на тропинке, а вслед за ним из веток выпутался и Гарри.       — В чем дело, Северус?       — Мы не можем вести себя так неосмотрительно.       — Но раньше-то могли.       — И раньше не могли, я много раз говорил тебе, вспомни. Я сам виноват, позволил тогда слишком многое.       — Позволил? Да что ты несешь?! — Гарри не мог поверить, что невинное происшествие вызвало такую реакцию.       Док заметил, как он смотрит, и смягчился:       — Слушай, сейчас мы пойдем ко мне, закроем дверь на ключ, и тогда проси все, что угодно. Но здесь не может быть ничего. И в кабинете на работе тоже. Нигде, кроме моей квартиры, понимаешь?       — Ты не можешь рисковать своим положением и драгоценной работой, — машинально продолжил Гарри, не глядя на Дока.       — Рад, что ты понимаешь. Ну так что — ко мне?       Гарри отказался. Он попрощался с Доком у своего дома и открыл калитку, успев услышать осторожное и виноватое:       — Ну, тогда увидимся на работе?       Это была их первая ссора. И Гарри постарался пережить ее достойно. Заставил себя перечитать восьмой параграф, сам поискал ответы в справочнике. После спустился на ужин и съел все, что поставила перед ним тетка, хоть это было трудно — желудок сжимался и, как бы смешно это ни звучало, казалось, что сжимается от тоски.        «У всех сердце, а у меня желудок», — думал Гарри. Он не позволил себе сбежать в комнату и мужественно остался в гостиной, чтобы послушать новости и их пересказ в исполнении дяди.       И только поздно вечером, тщательно закрыв дверь комнаты, рухнул головой в подушку и стиснул зубы.       Вот так. Работа, карьера, доброе имя и лишь потом Гарри. Вот система ценностей Дока. Там, в лагере, в нечеловеческих условиях, все сдвинулось, сместилось, ему необходимо было выжить, и Гарри помог и, значит, был чуть нужнее. А теперь Док в порядке. Он ровно такой же, как… как дядя, и все, что он ценил в свободной жизни, снова заняло свои места. Гарри повернулся на бок. Ну что же, пусть занимается своей работой, а он будет заниматься своей.       Но все разумные взрослые мысли и решения разлетелись в один миг, когда Док утром перед работой в своем кабинете торопливо притянул его к себе:       — Прости меня. Я дурак. Что за чушь я нес в лесу? Для меня нет ничего важнее и дороже тебя, веришь? И я хочу, чтобы так и оставалось.       Гарри чувствовал теплое дыхание у виска, ласкающие руки и губы. Все горькие воспоминания тут же были забыты. И он лишь счастливо кивнул, когда Док спросил:       — Придешь ко мне сегодня? Я приготовлю ужин. И вот еще — возьми, — он протянул ключ от квартиры. — Теперь я закрываю дверь, но хочу, чтобы ты всегда мог ее открыть.       — Разве ты умеешь готовить? — забирая ключ, спросил Гарри. До этого дня Док только однажды угощал его готовым жарким из кулинарии.       — Нет. Потому обещаю: этот ужин ты точно не забудешь.       Док сжал его крепче, отпустил и через секунду уже хромал по коридору в сторону операционной. А Гарри поправил смятый халат и, счастливо улыбаясь, отправился на склад пересчитывать инструменты.