Octobertales

Если волк молчит – лучше его не перебивать. (с)

      Эрмаль выходит за калитку рано утром, когда солнце едва-едва показывается над горизонтом. Трава скользит и пружинит под ногами, мокрая от росы, пахнущая свежестью. Где-то далеко слышатся первые петушиные крики.       Он пересекает поле и останавливается на самой границе леса. Здесь пахнет иначе – дубом и хвоей, сыростью и тайной. Эрмаль предпочитает поле, с его сладко-цветочным ароматом просыпающихся цветов. Но ради некоторых трав он готов даже углубиться в лесную чащу. Готов, но не сейчас. Пусть солнце взойдет чуть выше.       Неспешно идет вдоль этой границы между лесом и полем, высматривая нужные травы. Некоторые найти проще – полынь, чабрец, хорошо заметные, да ещё и пахнущие. Эрмаль срезает их осторожно и заворачивает в ткань, пряча от солнца и сохраняя остатки влаги на них.       Корзину оставляет под деревом, в тени, а сам отходит дальше, кругами двигаясь среди разнотравья. Примечает небольшую полянку земляники. Ягоды мелкие, уже чуть подсушенные после череды жарких солнечных дней, и душисто-сладкие, впитавшие в себя все летние запахи. Срезает несколько веточек – пригодится для чая. Корзина понемногу наполняется.       За зверобоем и вербеной приходится пройтись чуть подальше, но, возвращаясь к корзине с двумя перевязанными пучками, Эрмаль совершенно не ожидает, что окажется на опушке не один.       Возле дерева, в паре шагов от корзины, лежит волк. Матерый зверь, с каким-то царским достоинством посматривающий вокруг. Эрмаль останавливается, не зная, что предпринять. Бежать, понятное дело, бесполезно. Защититься он не сможет: нож, с которым он ходит за травами, больше похож на игрушку, хотя, конечно же, заточен остро. К тому же, он уже уронил его куда-то в траву.       Волк поднимается, совершенно не торопясь, приближается к нему. Смотрит как будто насмешливо – куда ты от меня сбежишь, человек?       Эрмаль в защитном жесте выставляет перед собой траву, хотя со стороны это выглядит скорее так, будто он собрался отходить волка по морде этим импровизированным веником. Мысленно он уже возносит молитвы всем известным богам (и неизвестным – тоже, может, они менее заняты).       Волк подходит вплотную, принюхивается, едва не тыкаясь носом в его руки. И резко отскакивает назад, почти пятится, теряя всю свою величавую грацию. А затем чихает, несколько раз подряд, и даже пытается поскрести лапой нос, словно хочет избавиться от засевшего там запаха.       Эрмаль подавляет неуместный смешок, стараясь как можно незаметнее (и как можно быстрее) подобраться к своей корзине, прикидывая, что чем сильнее он будет пахнуть всяческой травой, тем больше у него шансов на выживание. Он старается не поворачиваться спиной к зверю, и, к тому моменту, когда тот наконец прочихался, Эрмаль уже сжимает в одной руке пучок полыни, а другой – роется в корзине в поисках куска хлеба с мясом, которые завернул с собой на случай внезапных перекусов. – Не ешь меня, я невкусный, – бормочет он.       Волк, как будто понимая его слова, чихает ещё раз. Эрмаль, наконец, достаёт свой несостоявшийся завтрак (какой тут завтрак, когда самого, того гляди, съедят), и разворачивая сверток, кладет его на траву в шаге от себя, тут же поднимаясь – с корзиной в руке и выставленным аки мечом пучком трав. – Хороший пёсик, не ешь меня, – Эрмаль отступает к дорожке, ведущей в сторону его дома.       Волк смотрит на него, затем на скромное подношение, затем снова на него. Словно говорит взглядом: «И, по-твоему, я должен это есть? Да я в лесу на раз-два поймаю что-то куда более существенное и главное – свежее». – Нормальное мясо, чего ты вот. И хлеб всего-то вчерашний, – зачем-то оправдывается Эрмаль.       Зверь смотрит на него ещё раз, затем подходит ближе (Эрмаль делает ещё пару шагов назад) и обнюхивает мясо. Затем демонстративно поворачивается спиной к человеку – иди, мол, я даже не буду смотреть, как ты позорно убегаешь.       Эрмаль убегает с достоинством, мимоходом жалея об утраченном ножике.

***

      Поздно вечером у калитки что-то звякает. Эрмаль – не без опаски – выходит посмотреть.       За калиткой никого нет. Он пожимает плечами и собирается уже закрыть его, как взгляд цепляется за что-то, лежащее на земле и поблескивающее в свете растущей луны.       С бешено колотящимся сердцем он поднимает свой нож, с которым всегда ходит собирать травы. На земле рядом с ним – чётко различимый след волчьей лапы.