Хрупкость

      Последующая неделя прошла быстро. С каждым днем Аньелю становилось лучше. Однажды в разговоре он даже сам признал, что Кристиан никак не мог узнать, где он находится, и ему скорее всего показалось.       К концу второй недели пребывания графа в доме Виктора, он изъявил желание вернуться к учебе. Венсан хотел было ему возразить, но встретившись с решительным взглядом сына, он растерялся и не смог произнести ни слова.       Виктор же встретил слова Аньеля достаточно спокойно и сказал на это только — твое желание есть твое волеизъявление, и я не в праве тебе препятствовать. Он искренне попросил Чарльза, когда представилась возможность, все-таки хоть как-то приглядеть за Аньелем, но Люмьер понимал, что это могло принести как полнейший разлад, так и хоть какое-то понимание ситуации с этим неясным доктором, который являлся де ла Круа. Виктор чувствовал постоянное беспокойство Венсана за сына, столь явное и вездесущее, что не мог сам уйти от этих столь мрачных мыслей. Люмьер старательно был рядом с маркизом, всеми правдами пытаясь привести того к чему-то менее тревожному, но должен был признать, что и в глубине его собственной души царили далеко не мир и порядок, а буйство хаоса и эмоций, которого он так тщательно сторонился последнее время. Люмьер не был уверен ни в чем, и эта выбитая почва из-под ног его уязвляла. Когда Виктор перестал даже призрачно владеть ситуацией и контролировать происходящее, то почувствовал, как весь хрупкий карточный домик его самообладания и отстраненности, которые помогали сдерживать всевозможные порывы, сложился под сносящей бурей событий. Виктор нес большую ответственность за свою компанию и проекты постановок, за Венсана и другие вещи, сопутствующие и ложившиеся на его плечи, а потому не мог себе позволить просто взять и отринуть какой-то мифический и эфемерный покой, оказавшись перед лицом нового витка их семейной истории, истории его Аньеля, названного сына, чье будущее было не просто туманным, а совершенно непредсказуемым. Виктор боялся, и боялся многого так сильно, что страх мог сразить его напрочь, опрокинуть ничком и заставить подчиниться ему, но воля и ответственность не давали ему пасть духом. В своих мыслях он часто и много молился за Аньеля и всю их семью, но прекрасно осознавал, что если Господь и слышит его молитвы, то многое остается в руках случая и слова, и точно не святого Слова Божьего. Аньель бы все назвал это исключительным сумасбродством и глупостью, что его названный отец и дядя в одном лице верит в какие-то там высшие силы и Священные Писания, но Виктор только и мог, что верить. Когда верить не во что, кроме как в Господа, исповедовать грехи, прощать долги должникам своим, и признавать великую вину, когда мысль, слово и дело отличны и противоречивы христианскому пути.       Когда стало совсем невмоготу, когда Аньель уже покинул особняк и отправился обратно в Кембридж, Виктор пошел в церковь вместе с Венсаном. У обоих было тяжело на душе и сердце, а потому, когда во время богослужения были спеты гимны, когда все подходило к своему апогею, он позволил себе заплакать, стоя на коленях и сложив руки в молитвенном жесте, шепча:       — Господи, я недостоин, чтобы Ты вошёл под кров мой, но скажи только слово, и исцелится душа моя…       После причащения священнослужителей и мирян, он сидел на скамье, смотря на распятие и сжимая в пальцах свой собственный розарий. Он плакал перед лицом Господа, сокрушенно и безутешно, моля Его о том, чтобы Отец небесный избавил его дом и семью от всякого зла, не ради себя, но ради сына своего Аньеля, и его, Люмьера, сына. Просил о милости и милосердии, чтобы его душа и душа Аньеля были избавлены от греха и всякого смятения. Виктор сжимал в ладони ладонь Венсана, уткнувшись ему в плечо. Казалось, что сил, даже несмотря на то, что он преисполнился миром и любовью в месте, где представал перед и славил Господа, Виктор чувствовал себя болезненно опустошенным.       — Прости меня, Венсан. Я не сохранил нашего ребенка. Я не смог. Я ничего не смог.       Венсан же наблюдал за ним с великой печалью и покаянием. В глубине души он знал, что он и только он виноват во всем, что произошло и продолжает происходить с ними.       — Здесь только моя вина и я должен понести наказание, — произнес тот тихим, но решительным голосом. — Я — это порча на лице рода человеческого.       Виктор поднял голову, встретил его взгляд и только прошептал в ответ:       — Это не так. Ты сын божий. И ты любовь моя. Ты не порча, Венсан. Это на нас словно бы порча.       Де ла Круа не ответил, а только шумно вздохнул и прижался к нему всем телом. Они стояли под сенью дома Господа, смиренно опустив головы. Каждый из них думал об Аньеле, но ни Виктор, ни Венсан не знали, как ему помочь.       Когда Аньель уже вернулся в Кембридж, Чарльз тоже был в дортуаре. Некоторое время он уже начал думать о том, что стоило бы съехать от такого неоднозначного соседа, но понимание, что к де ла Круа у него есть чувства и что, возможно, он может ему хоть как-то помочь или приглядеть, не позволяло развить мысль со съемом комнаты или квартиры. Правда, Виктор Люмьер уже предложил ему занять комнату в своем поместье, если станет совсем сложно и опасно.       После столь невзрачных дум мысли Гэлбрейта обернулись в сторону совместного отдыха. Он все еще думал о том, что стоило уехать вместе с Аньелем на чешские воды. Эта идея вселяла какое-то умиротворение, ведь ему все представлялось так: они вдвоем, тишина и праздность, вкусная вода и живописные пейзажи. Но потом Чарльз себя одернул и напомнил себе — куда бы они ни поехали, доктор в болезненном сознании Аньеля последует за ними, а как защитить де ла Круа от невидимого врага, он не имел никакого понятия.       Вернувшись к учебе, Аньель стал заниматься с таким желанием, что практически не поднимал голову от учебников. Он больше ничего не говорил о Кристиане, а с Чарльзом держался холодно и отстраненно. Тем не менее, когда тот поднял вопрос про поездку в Чехию, де ла Круа отозвался с неожиданным рвением. Чарльз даже был удивлен и, отойдя от первичного чувства, спросил:       — Когда поедем?       — Сразу, как закончатся занятия. Не хочу находиться здесь ни секундой больше.       — А что тебе здесь столь не по душе?       — Мой дядя может нагрянуть в любой момент. Он говорит, что обеспокоен моим здоровьем.       — Хочешь сбежать от мистера Люмьера?       — Ты мне поможешь? — Тот задорно улыбнулся.       — Помогу. Скажи, ты знаешь, сколько будет стоить отдых? А то я, в самом деле, как-то не уточнял…       — Необходимо навести справки. У меня отложена небольшая сумма.       — Если ты уточнишь, буду признателен. Надо понять, как долго придется никуда не ходить и ничего не покупать.       — Вроде дядя был не против идеи отдыха, — медленно произнес Аньель. — Я бы мог попросить денег у него.       — Тогда, наверное, было бы неплохо спросить. Хотя мне неловко.       — Я попрошу. Съезжу к нему перед Пасхой. К слову, твое приглашение все еще в силе?       — Конечно, Аньель. Буду только рад.       — Сбежим с занятий?       — С тобой не только с занятий, но хоть на край света. — Чарльз снял очки.       — Тогда решено. Уйдем на рассвете.       — Аньель, скажи… Ты еще любишь меня?       Приблизившись, Аньель коснулся его лица и кивнул.       — Он не должен знать.       — Он? — Гэлбрейт поймал его пальцы в свои.       — Да. Он очень наблюдателен.       — Ты не поцелуешь меня?       — Он убьет меня, если узнает. Но я бы мог сказать, что это в интересах науки.       — А любовью… сексом можно заниматься ради науки?       Чарльз привлек Аньеля к себе, мягко, даже несколько невесомо целуя его губы. Де ла Круа шумно вздохнул и посмотрел на Гэлбрейта.       — Во имя науки.       Во имя любви, Аньель, моей к тебе, которая не станет тебе нужна, подумал Чарльз.       Последующие несколько дней прошли быстро. Оба юноши были заняты своими делами и практически не общались друг с другом. Однако, когда наступил день весеннего равноденствия, Аньель сам поднял его с первыми лучами солнца. Чарльз смотрел на него с удивлением и непониманием, но только потом до него дошло, кто и зачем его разбудил. Гэлбрейт сел на постели и потер лицо руками.       — Доброе утро, Нелло. За что так рано?       — Так меня называл лишь дядя в детстве. Как ты узнал?       — Без понятия, на ум пришло. Аньель… Агнец? Или что-то вроде.       Де ла Круа сложил руки на груди.       — Именно так.       Чарльз зевнул и тяжело вдохнул.       — Надо проснуться. Ты разбудил меня в пять утра? Еще даже не рассвело.       — Без двадцати пять. Мы должны покинуть дортуар незамеченными.       Чарльз еле откинул одеяло и спустил ноги с кровати, которые сразу же обдало холодом.       — Оденусь только. Умыться дашь?       — Только быстро. Если нас поймают, у нас будут проблемы, а дядя тогда точно не даст ни пенни.       — Мне кажется, ему бы понравилась идея побега.       Чарльз стал переодеваться.       — Не уверен. Он считает, что я мало учусь.       — Ты хорошо себя чувствуешь?       — Почему ты спрашиваешь?       — Меня от недосыпа тошнит. — Чарльз тихо засмеялся, а потом встал, чтобы умыться.       — Извини, на завтрак нет времени.       — Ты хочешь, чтобы мы сперва сбежали… куда?       — В лес. Где еще праздновать приход весны?       — Согласен.       Вскоре они покинули свою комнату, тайком пробираясь к выходу, чтобы не быть никем замеченными.       — Я раздобыл для нас бутылку виски.       — Начнем с самого раннего утра? — спросил Гэлбрейт, крадясь к воротам университета. Вскоре они уже шли напрямик по дороге в сторону леса. Было еще совсем темно и никто не встречался им по пути.       — Кто нам запретит? Ты же ирландец.       Чарльз взял Аньеля за ладонь.       — Как мы будем праздновать?       — Это ты мне скажи. Я исполню любую твою прихоть.       — Почему ты такой благосклонный сегодня? — Гэлбрейт поправил очки.       — Тебя это смущает?       — То ты отстранен и холоден, то ты просто поражаешь меня количеством внимания.       — Он следит за мной. За каждым моим шагом. Но я ни слова не говорил ему о нашей сегодняшней вылазке.       — Хочешь сказать нам обоим будет несладко?       — Но ведь никто не узнает? У деревьев нет глаз.       — Все, чего я хочу, Аньель, когда вижу тебя, это заниматься с тобой любовью. Прошлая ночь была хорошей.       — А этот день будет еще лучше.       — Почему твой доктор… Так зол? На то, что ты со мной. Или я с тобой. Или вообще.       — Он очень дорожит мной.       — Он любит тебя?       — Думаю, да.       — А ты его? — Чарльз достал папиросы и закурил.       Аньель повел плечами.       — Не задумывался об этом. Он хороший учитель.       — И любовник, очевидно, тоже. Даже если он тебя принуждает. И если.       — Ревнуешь?       — А я имею на это право?       — Ты считаешь меня привлекательным?       — Я люблю тебя, Нелло. От каждого слова, до каждой черточки у твоих глаз.       — Надеюсь, эта любовь тебя не обожжет. — Аньель мягко коснулся его щеки.       — Надеюсь, не распнет, — подумал Чарльз.       Когда они покинули пределы Кембриджа, Аньель заговорщически посмотрел на Чарльза.       — Помимо виски, я украл немного еды с кухни. Давай найдем тихое место и устроим пикник.       — Было бы хорошо. — Чарльз улыбнулся и повел Аньеля за собой вглубь леса в сторону большой поляны, где было не так сыро, как по окружной топи.       — Часто здесь бываешь?       — Иногда. Ты со мной часто не разговариваешь или отсутствуешь, и я иду сюда. Слушать лес.       — И что же ты слышишь?       — Вековые тайны в тишине и звуках природы. В шелесте листьев, в пении птиц, в постукиваниях, в журчащих ручьях.       — Расскажи мне о своей стране. О тех легендах, которые в ней живут и передаются из уст в уста.       — О чем бы ты хотел узнать?       — Какие традиции в Ирландии связаны с этим днем?       — Считается, что в этот день богиня Остара благословляет землю на плодородие. Когда день равен ночи наступает баланс света и тьмы, добра и зла. По легенде, когда Остара ступает по земле, под неё ногами распускаются первоцветы, появляется зеленеющая трава, а за ней следуют птицы и зайцы. Богиня является хранительницей земли и жизни. Она является символом женского начала, юности и первой любви. Она противостоит всему мёртвому и фальшивому, и несёт с собой корзину яблок, которые даруют силу и молодость.       Аньель слушал его очень внимательно, а потом снял с плеч увесистый рюкзак и достал оттуда бутыль с янтарно-желтой жидкостью.       — Лучший яблочный сидр, который смог достать.       Чарльз кивнул и сел на пень, продолжая.       — Праздник всегда был шумным и ярким. Разводили костры, пускали горящие колеса, проводили обряды и гадания. Этот день — час свершений. Всё пробуждается и потворствует новому. Сегодня ночью можно встретить общину ирландцев из соседней деревни, которые будут праздновать. Насколько я знаю, им это близко. Тем, с которыми мы уже как-то пересекались в пабе.       — Присоединимся к ним?       — Я бы хотел. Вести хороводы вокруг костра, участвовать в ритуалах…       — Я с удовольствием приобщусь к твоей культуре. И уж тем более я решительно не хочу быть сегодня трезв.       — Попрошу, чтобы мне погадали.       — Что же ты хочешь узнать?       Глаза Аньеля горели.       — Выдадут ли меня замуж этим летом! — Тот засмеялся.       — Чарльз! — засмеялся в ответ Аньель. — Как тебе в голову пришла такая мысль?       — Ну обычно спрашивают же, гадают на свадьбу. Вот найдётся ли мне жених?       — Скорее в Англии воцарится демократия, чем у тебя будет жених! Выйти за мужчину — это же немыслимо!       — Ты скучный, де ла Круа!       — Если бы мужчине можно было бы сочетать себя узами брака с другим мужчиной, то женщины могли бы голосовать!       — Сказал бы, что будешь мне женихом!       — А ты хотел бы?       — Умный граф, весь из себя красавец, завидный жених, всем женихам жених! — Чарльз широко улыбнулся.       — Не перехвали меня, Гэлбрейт.       — А что так? Почему бы и нет?       — Вдруг я решу бросить все и убежать с тобой?       — А ты бы смог? Бросить все, оставить все свои начинания и предпочесть жизнь с простым начинающим писателем?       — А почему бы и нет? Я уже самостоятельно прошел всю программу.       Чарльз встал и подошёл к Аньелю, беря его лицо в свои руки и целуя. Де ла Круа же ответил ему на поцелуй с поразительным рвением. Его руки ласкали тело Чарльза. Гэлбрейт стал расстегивать его одежду, не в силах оторваться от губ. Рубашка Аньеля намокла сразу же, стоило только уложить его на траву. Граф был ласковым и податливым, внимая каждому его движению. Он то подавался вперед, то перехватывал инициативу на себя. В нем не было ни намека на прежнюю холодность. Чарльз избавил его от брюк, равно как и себя, и от нижнего белья, и насадился на его плоть, уже твердую и горячую, полную кровью. Его губы целовали губы, а пальцы сжимали пальцы.       Где-то в сени деревьев пели птицы. Их звонкая песня призывала мир проснуться от зимней спячки и заиграть множеством цветов. Легкий ветерок разносил по лесу особый весенний аромат. А граф де ла Круа цеплялся за разгоряченную кожу своего товарища, готовый полностью отдаться своим чувствам. Чарльз дышал тяжело, словно бы становился огнём костров, тех, что будут жечь в эту ночь. Он испивал, как росу того утра с влажных листьев, свою первую любовь.       Когда они, измученные и утомленные, отстранились друг от друга, Аньель крепко взял его за руку и долго не желал отпускать. Чарльз уткнулся лбом ему в плечо.       — Ты лучшее, что есть в моей жизни.       — Я всего лишь человек, Чарли.       — Ты больше, чем человек, для меня.       Гэлбрейт нежно поцеловал его в щеку, погладив по влажным волосам.       — И кто же я? Бог?       — Моя любовь.       Аньель печально улыбнулся и провел кончиками пальцев по его руке.       — Ты еще пожалеешь об этом.       Гэлбрейт молчал, чувствуя, как быстро колотилось его сердце, но потом сказал, тихо, сокровенно:       — Я знаю.       — Мой дядя имеет большие предубеждения против меня. Возможно, мы не уживемся.       — Почему сейчас ты вспомнил о нем?       — Мой дорогой Чарли. Ты не заслуживаешь находиться в неведении.       — Неведении? — Гэлбрейт серьёзно на него посмотрел.       — Если он попробует выступить против меня, мне придется принять ответные меры.       — Ты… Ты хочешь его убить?       Аньель уставился на него с искренним удивлением.       — Я люблю его.       — Так про какие ответные меры речь?       — Если это случится, ты поймешь. Но дай мне слово, что не будешь пытаться мешать мне.       — Как я могу… Ладно. Даю слово.       Аньель улыбнулся и притянул его к себе.       — А теперь люби меня. Люби так, как будто завтра мы оба умрем.       — А можно мне? — Гэлбрейт погладил его ладонью по груди.       — Тебе можно все.       Чарльз поцеловал Аньеля в шею, испытывая множество чувств, но единственное он знал точно — ослепительный свет, что обволакивал и затапливал его, был именно той самой любовью. Гэлбрейт ласкал его ртом, пока Аньель зарывался в его волосы, собирал под пальцами мох, оставшиеся после осени листья и сухие травы. Их ласки были неспешны. Аньель был добр и внимателен. Он с трепетом внимал ласкам, а в каждом его прикосновении было столько любви, что, казалось, решительно ничто не было способно разрушить эту идиллию. Чарльз впервые владел Аньелем. Именно там, под сенью вековых деревьев, где все стремилось к земле и к цветению новой весны. И это было так упоительно, незабвенно, чарующе и вечно, как если бы они врастали в эту самую землю и славили пробуждение чувственного начала.       Потом они откупорили бутылки, достали угощение, которое было припасено Аньелем и устроили настоящий пир. Чарльз рассказывал старинные легенды, а де ла Круа внимал каждому его слову. Чарльз чувствовал себя легко и свободно, но его не покидало ощущение какого-то приближающегося конца.       Ближе к вечеру зарядил дождь, но даже это ничуть не испортило настроение друзей. Взяв Чарльза за руку, Аньель принялся танцевать причудливый танец, а потом и вовсе затянул французскую песню, которой когда-то научил его Люмьер. Чарльз слушал его с интересом и стал повторять за ним движения. Гэлбрейту нравился такой Аньель: простой, душевный и открытый. Они вернулись в Кембридж лишь когда уже совсем стемнело. Промокшие до нитки, они дрожали от холода, но оба были абсолютно счастливы.       — Мы присоединимся на ночное празднование? — спросил Чарльз, когда они уже были в своей комнате и переодевались в сухое.       — Как мы можем это пропустить?       — Тогда к полуночи выйдем на прогулку?       Он с радостью кивнул.       — Я бы хотел побывать в Ирландии.       — Может быть, ты позволишь мне сделать тебя счастливым? — Чарльз с надеждой заглянул в его глаза и, взяв за руку, поцеловал ее.       — Я счастлив, Чарльз. Я и мечтать не мог о таком друге, как ты.       Гэлбрейт кивнул и отпустил его. Чарльз снял очки и присел на кровать, немного утомившись к вечеру.       — Я рад, что ты так считаешь.       — Ты часто думаешь обо мне? — спросил Аньель с интересом.       — Почти всегда.       — Если бы я предложил сбежать со мной, ты бы сделал это?       — Думаю, что да.       Аньель посмотрел на него с грустью.       — Я бы хотел, чтобы это было возможно.       — Ты собираешься уехать?       — Боюсь, мне придется. Дядя плохо относится к профессору Муру.       Чарльз не решился напомнить Аньелю, что профессор Мур — всего лишь плод его воображения. Некоторое время они еще разговаривали, но Аньель вновь начал уходить в себя. Поужинав, они начали собираться на праздник.       — Ты утомился? — заметил Чарльз, когда они стали одеваться.       — Нисколько. В выходные мне необходимо встретиться с доктором. Мы давно не работали.       — Какой-то ты задумчивый стал. За ужином ни слова не сказал.       — У моего отца скоро день рождения.       — О! — удивился Чарльз, застегивая пальто. — И что ты думаешь об этом?       — Я не уверен, что он даже помнит, кто я такой.       — Аньель, мы же с тобой не так давно были в поместье Люмьера. Твой отец… Он сидел с тобой, пока тебе было плохо.       — Ты что-то путаешь. — Граф нахмурился.       — Я ничего не путаю. Это было не более чем две недели назад.       — Мой отец не может сам застегнуть свою рубашку. Он абсолютно потерял рассудок.       — Твой отец в абсолютном уме. Объяснял мне итальянскую живопись.       — Я не хочу об этом слышать, — резко произнес де ла Круа.       — Тогда не слушай.       Аньель только вздохнул, а потом его взгляд смягчился.       — Пусть этот вечер будет особенным.       Чарльз кивнул.       — Пойдем.       Второй раз покидая дортуар, они оба хранили молчание. Аньель хмурился и почти не смотрел в сторону Гэлбрейта. Чарльз думал о своем, обо всей ситуации, и на душе не становилось легче. Их путь пролегал через Кембридж в сторону восточной части, где в окружавшем лесу уже горели первые костры и раздавалась музыка. Не попавшись на глаза коменданту, они вскоре достигли леса. Аньель опять повеселел и, казалось, был настроен благодушно. Чарльз взял его за руку. На границе с лесом, он заставил Аньеля смотреть в глаза.       — Ответь мне честно лишь на один вопрос.       — Конечно.       — Почему ты выбираешь Кристиана, а не меня?       — Ты не знаешь, что он за человек.       — Ответь на мой вопрос!       — Он может открыть для меня мир науки.       — Ты отдаешься ему в обмен? Чем я, человек, который тебя любит, хуже него? — Чарльз взял его лицо в свои руки. — Ты ведь говоришь, что любишь меня.       — Люблю, Чарльз, но я не могу отказать ему.       — Но почему? Разве ты не можешь добиться сам? Без секса с ним и постоянным контролем со стороны. Он же использует тебя.       — Без него я никто. Меня никто не захочет слушать. Он мой единственный шанс. Мне ведь все отказали.       — С чего ты взял? Аньель, это все ты. Только твой талант и твой интеллект. Ты приписываешь ему заслуги, но никто о нем даже не слышал. Откуда ты знаешь, что все твои наработки он не выдаст за свои?       — Он выдающийся ученый, но ему не нужна слава. Он лишь хочет добраться до истины.       — Аньель, настанет день, и этот гений превратится в безумца.       — Если ты называешь безумцем его, то я тоже безумен.       — Ты говоришь, что спишь с ним не по воле! Он уже использует тебя.       — Я делаю это ради науки. Ради великой цели!       — Настолько великой, что твоя честь ничего для тебя не значит?       — Я готов умереть ради науки.       — Хорошо, Аньель. Тогда я умру ради любви. — Чарльз повел плечом. — Идем, они уже празднуют.       Аньель хотел было возразить что-то еще, но лишь вздохнул и пошел за ним. На большой поляне горело множество небольших костров вокруг одного пожарища, полыхавшего весело и задорно, вокруг которого хороводили ирландцы, празднующие день весеннего равноденствия. Чарльз подошел к одному из столов, на исконном родном поздоровался и взял по целой пинте эля. Пока они напивались, старательно и размеренно, при этом закусывая блинами из тертого картофеля и грибами с травами, чего было на столах вместе с хлебом в изобилии, Чарльз посматривал на женщину, что раскладывала таро. Ему было интересно, что предвещало будущее. Аньель держался чуть в стороне, хотя, казалось, искренне радовался всему происходящему. Гэлбрейт подошел к женщине, но не успел он что-то сказать, как та подняла на него карие глаза и предложила сесть.       — Ты хотел бы расклад?       — Если можно. Сколько…?       — Для тебя даром.       Она тасовала колоду, внимательно смотря в его глаза. Встав неподалеку, Аньель наблюдал за своим другом и гадалкой.       — Я разложу тебе десять карт.       — Кельтский… — понимающе произнес Чарльз.       — Верно, мальчик, верно. Как тебя зовут?       — Чарльз.       — Чарльз, — нараспев произнесла она тихим голосом. — Болит, верно?       — От лжи.       — Я знаю.       Она начала раскладывать десять карт особым образом, время от времени поглядывая в глаза Гэлбрейта, на его руки и в сторону Аньеля. Де ла Круа же делал вид, что его совершенно не интересует происходящее. Он размышлял о том, что принесет ему следующая встреча с Кристианом. Сама перспектива внушала ему страх и будила в недрах его души сильное желание.       Женщина же тяжело вздохнула, посмотрев на карты, а потом закурила и начала:       — Основной вопрос и твое настоящее, Чарльз, — это Дьявол. Твоя воля связана, и ты одержим чувствами, что проистекают из лжи.       — Чьей лжи?       — Его лжи, мальчик.       — Но у тебя нет выбора, и злой рок преследует его, и тебя вслед за ним.       В этот момент к Чарльзу подошел Аньель.       — Как ты можешь верить в эту чепуху?       — Нелло, пожалуйста. Сегодня принято гадать.       Аньель недовольно дернул его за рукав, зло посмотрев на гадалку. Чарльз внимательно следил за ее руками и рассматривал рисунки на таро.       — Вторая карта — перевернутый Иерофант. Ты столкнулся с ложью и лицемерием, а потом смущен и смятен в ситуации. Корни лежат и произрастают в том, что ты в моменте, когда нет ни определенности, ни ясности, и это определяет Верховная Жрица. Третья карта. События недавнего прошлого, что послужили толчком, подсказал Император. Твоя встреча с властью, представительным мужчиной, который признал в тебе достойного. Твоя цель, Чарльз, определяет Страшный Суд. Ты примешь важное решение. Пятая карта. — Она указала на аркан, а потом обратила внимание на шестую карту. — Сила в перевернутом положении. Шестая карта о событиях ближайшего будущего. Ты станешь жертвой. Жертвой насилия.       — Хватит. Зачем вы его запугиваете? — взбунтовался Аньель.       — Постой, — Чарльз взял Аньеля за руку, — пусть договорит. Сегодня ведь магическая ночь.       — Если тебе угодно.       Аньель фыркнул и бросил на гадалку злобный взгляд.       — Седьмая карта. Это ты, Чарльз. Повешенный. Бесполезное жертвоприношение. — Гадалка некоторое время смотрела в его глаза и молчала, а потом продолжила: — Восьмая карта — Отшельник. Ты в одиночестве. Глубоком. В душе уже вдовец. Девятой предстала Луна. Это твои надежды и опасения, Чарльз. Ты будешь обманут и тебе изменят. Твое восприятие искажено — ты полон собственных иллюзий и самообмана, прекрасно осознавая, что это твое слабое место.       — Незавидная у тебя судьба, — произнес де ла Круа.       — Десятая карта, итог. — Женщина вскрыла ее и покачала головой.       — Смерть? — ехидно спросил Аньель.       — Смерть. Аркан Смерть. Тебя ждет горе. Ты пожалеешь о своем решении.       — Пойдем отсюда. Это все ерунда. — Он вновь потянул Чарльза за рукав.       Гэлбрейт тяжело вздохнул и поджал губы.       — Вытяни одну карту.       Гадалка перетасовала карты, абсолютно все, не только Старшие, но и Младшие арканы вместе с Числовыми. Гэлбрейт взял одну. Аньель, понимая, что на него не обращают никакого внимания, ушел, чтобы взять себе еще одну пинту.       — Тройка мечей. Твое сердце разбито. Ты узнал горькую истину, что освободит тебя от иллюзий. Страдание, печаль и горе, ты прольешь еще много слез. Тяжелая правда стала твоей ношей, но ты справишься. Неразделенная любовь — его любовь — твое разочарование в себе. Тебе предстоят испытания, но прими горечь и правду, разорви отношения. Тогда останешься в живых. Твоя душа в итоге, — гадалка напомнила про Смерть, — не испытает столько боли.       — Спасибо. — Гэлбрейт благодарно кивнул. — Сколько я должен вам за расклад?       — Ни монеты. Береги себя.       Чарльз чуть улыбнулся и отошел к Аньелю.       — Ты серьезно поверил в это? — спросил де ла Круа.       — Это был интересный опыт. — Чарльз достал папиросы и закурил. — Разве не любопытно?       — Я бы не хотел знать, что со мной произойдет.       — Боишься?       — Все идет своим чередом, и едва ли я могу на что-то повлиять.       Чарльз пожал плечами.       — Да и я тоже.       — Что же, порвешь со мной все связи?       — А что про себя ты услышал? — Гэлбрейт внимательно на него посмотрел.       — Что я есть абсолютное зло в твоей жизни.       — Это же просто карты, сам говоришь.       — Тогда почему ты так бледен?       — Потому что меня мутит от жирных грибов и эля.       Аньель вскинул бровь и посмотрел на гадалку.       — Такие, как она, заслуживают смерти.       — С чего бы это? — Чарльз удивился.       — Обманывают честных людей, запугивают их, пророча ужасные несчастья. Не лги мне. Ты словно призрака увидел, и дело вовсе не в грибах.       — Ладно, — согласился Чарльз. — Наверное, я просто впечатлительный.       — Я это так не оставлю.       — Аньель, не стоит. Сегодня же просто праздник.       — Не стоило ей сегодня сюда приходить. — Взгляд Аньеля стал серьезным и свирепым.       Чарльз схватил его за руки.       — Что я могу сделать, чтобы ты не держал на неё зла?       Аньель ненадолго задумался, а потом произнес:       — Пойдем со мной к реке?       Чарльз кивнул, и они направились в сторону темнеющего берега. Когда они оказались у самой кромки воды, Аньель схватил его за воротник.       — Я не хочу, чтобы кто-то тебя обижал, слышишь?       — Слышу, — тихо ответил Чарльз, смотря в глаза де ла Круа. — Спасибо.       Некоторое время де ла Круа смотрел на него, а потом отпустил. Его настроение менялось с чудовищной скоростью. Чарльз погладил его по плечам, а потом обнял, прижав к себе.       — Ты ведь не оставишь меня?       — Не оставлю. Я люблю тебя, Аньель. Даже если его ты любишь больше, я никуда от тебя не денусь, даже если мне и выпали такие неудачные карты.       Аньель шумно втянул воздух, а потом отстранился, крепко сжав ладони Гэлбрейта в своих.       — Я тебе верю. Я знаю, что теперь все будет хорошо.       — А что для тебя — хорошо? Как ты видишь будущее? Ты со мной или с ним, или ты с нами, или ты ни с кем?       — А как ты считаешь, есть ли у меня будущее, как у ученого?       — Конечно, есть. Более умного юноши я не встречал.       — Я бы хотел сохранить мои отношения с доктором Муром, но я его не люблю. Мне не нужен никто, кроме тебя.       — Я не верю ей. Не верю, что ты принесёшь мне горе.       — Послушай меня. Я не стану тебя обманывать. Никогда. Но ты должен мне доверять и понимать, что если я не могу сказать что-то, то это вовсе не по моей воле.       — И что, если ты уедешь и оставишь меня, то я тоже должен просто спокойно ждать, даже не зная, где ты и что с тобой?       — Если что-то произойдет, на все будут свои причины.       — Только скажи мне лишь заранее, что ты бросаешь меня ради мечты. Я перестану надеяться.       — Мы должны заставить мир говорить о нас, — ответил ему Аньель.       — С твоим доктором и любовником, которого ты не любишь, хотелось бы верить.       — Милый Чарльз, ты никогда не сможешь с ним сравниться. Пора бы уже это понять.       — О, неужели?       — Тебе не хватит и целой жизни, чтобы хотя бы приблизиться к тому, с чего он начинал.       — Тогда зачем тебе я? Он умен, хорош собой. Ты с ним спишь и достигаешь того, к чему так давно стремился. Зачем тебе я?       Взгляд Аньеля изменился и теперь он был полон отвращения.       — Ты забавный.       — Иди к черту.       Чарльз пошёл прочь от Аньеля вдоль берега. Но потом остановился и посмотрел на спокойную гладь воды. Граф проводил его долгим взглядом, а потом начал смеяться. Чарльз снял с себя пальто, бросив его на берег, и шагнул в воду. Луна светила ярко. Когда Гэлбрейт вошёл в воду по пояс, он смотрел на диск, окружённый ореолом. Еще долгое время он мог слышать вдали леденящий душу смех Аньеля. Но Чарльз не обращал на это внимание. Вскоре его накрыла тишина под толщей воды. Так прошло несколько мучительно долгих минут. Вскоре Чарльзу начало не хватать воздуха. Он слышал, как сильно бьется его сердце. Где-то на грани сознания он почувствовал, как чьи-то руки вытаскивают его из воды, а потом все померкло. Открыв глаза, Чарльз ничего не понимал некоторое время. Каждый вздох сопровождался болью. Когда зрение немного прояснилось, он увидел Аньеля, склонившегося над ним. Чарльз без очков видел только его очертания. Голова болела так сильно, что было невозможно её поднять.       — Зачем…       — Это тебя надо спросить. Мы говорили, а потом ты решил утопиться!       — Мы не говорили. Ты начал говорить, что твой Кристиан намного лучше меня. Нет. Что я смешон.       — Не лучшее время для шуток! — Де ла Круа покачал головой.       — Ты явно не шутил.       — Я не мог говорить таких вещей.       Чарльз сел и уже ничего не сказал, кроме:       — Спасибо, что не дал умереть.       — Не благодари, но больше так не делай.       Гэлбрейт тяжело кивнул и попытался встать.       — Я отведу тебя в дортуар. Надеюсь, ты не подхватишь воспаление легких.       — Даже если и подхвачу, то какая разница.       — Я не могу позволить тебе умереть.       — Так зачем я тебе? — в последний раз спросил тот.       — Иногда ты бываешь поразительно несообразительным. Я тоже испытываю к тебе чувства.       — Но я ведь с Муром не сравнюсь…       — Конечно, ты не сможешь меня обучить всему, чему меня учит он, но у тебя есть другие достоинства.       — Какие? — Чарльз тяжело встал, опираясь на плечо Аньеля.       — Когда-нибудь ты напишешь великую книгу.       Гэлбрейт только тихо усмехнулся. Он подхватил пальто и двинулся прочь от берега.       Остаток семестра пролетел незаметно. Близились пасхальные каникулы. После встречи с доктором Аньель несколько дней был хмур и сосредоточен, но как только ему попадался на глаза Чарльз, на его губах расцветала улыбка. По ночам, когда Аньель оставался в дортуаре, они занимались любовью, и не менее чувственно, чем в лесу в тот раз.       В последний день занятий, де ла Круа был в особенно приподнятом настроении. Вечером он намеревался нанести визит своему дяде и попросить у него денег на поездку. Тщательно причесавшись, он облачился в один из своих лучших костюмов и, преисполненный лучших ожиданий, отправился на встречу с Люмьером. Виктор в этот день по большей части занимался документами после долгой утренней прогулки. Ему сообщили о прибытии Аньеля, только когда тот уже появился на территории поместья. Виктор приказал его впустить и приготовить чай.       — Дядя! Я очень рад тебя видеть, — произнес граф, поднимаясь на ноги.       — Добрый день, Аньель. — Люмьер улыбнулся. — Извини, что заставил ждать. Тот лишь изобразил ответную улыбку, а потом на мгновение встретился взглядом с отцом, который бесшумно зашел в комнату вслед за Люмьером и теперь сверлил сына поразительно спокойным взглядом голубых глаз. Виктор попросил принести ещё чай на двоих и сел в кресло.       — Твой визит очень неожиданный, но я рад, что ты здесь. Что-то срочное, или просто решил навестить?       — Я скучал по тебе, но меня привело к тебе дело.       — И какое же? — Люмьер сложил ногу на ногу, сцепил пальцы в замок и посмотрел на графа с ожиданием.       Люмьер перевёл взгляд на Венсана, который сел на софу, и протянул ему папиросу, а потом и сам закурил.       — Я бы хотел попросить у тебя небольшую сумму денег... — Аньель решил сразу сказать обо всем на чистоту.       — Сколько? — Люмьер прикурил.       Граф назвал необходимую сумму, а затем сказал несколько слов о целе поездки. После этого он вопросительно посмотрел на Люмьера.       — Когда ты заболел, мы с Чарльзом говорили на тему того, что он предложил тебе поехать на воды. Мне эта идея понравилась.       — Так ты не возражаешь? — Аньель удивленно вскинул брови.       — Не возражаю. Я дам тебе денег.       Тот улыбнулся, а потом бросил короткий взгляд на отца.       — Как он?       — Спроси. Ты можешь спокойно поговорить с отцом. Он в полном порядке.       — Как он может быть в полном порядке? — Аньель с искренним непониманием смотрел на Венсана.       Виктор встал и подошёл к Венсану, положив его руки на плечи.       — Может. Аньель, твой отец в разуме. Ты можешь сам поговорить с ним. Не через меня в третьем лице.       — Я тебе не враг, Аньель, — произнес маркиз.       — Короткие проблески сознания еще ни о чем не говорят.       — Я бы на твоём месте был очень обходителен, Аньель. Пожалуйста, следи за словами.       Виктор наклонился и поцеловал Венсана в щеку.       — Хочешь сказать мне, что я не имею права так говорить с ним?       — О, думаю, Венсан сам ответит тебе на этот вопрос. Я пока схожу за деньгами. — Виктор понизил голос и шепнул маркизу: — Только не убей его сразу, ради Бога.       Когда Виктор ушел, губы Венсана расплылись в улыбке.       — Ты делаешь большую ошибку, недооценивая меня, мальчик.       Люмьер тем временем отсчитывал деньги, думая о том, что Аньель действительно любой фразой мог нарваться. Идея с отъездом в Чехию ему и правда пришлась по душе, поскольку ещё в прошлую встречу Чарльз рассказал ему о том, какое благоприятное действие оказывает отдых на минеральных водах. Тем временем Венсан разошелся не на шутку.       — Сколько лет ты списывал меня со счетов? Сколько раз ты вел себя так, будто я тебя даже не слышу? Ты угрожал Виктору. Ты смеялся надо мной. А теперь ты смеешь приходить в этот дом и делать вид, будто я — пустое место?       — Но ты не в себе! — запротестовал Аньель.       Несмотря на то, что Венсан сохранял видимость спокойствия, у него на лбу вздулась вена.       — Ты был ужасным сыном, и скоро ты поймешь, что отталкиваешь от себя всех, кто пытается тебе помочь.       — Мне не нужна помощь!       Виктор отсутствовал минут десять, пока разбирался с вопросом. Ему даже прислуга доложила, что отец и сын стали спорить, но Люмьер решил оставить их вдвоем и посмотреть, что будет.       — Я позволю получить тебе деньги, которые тебе пообещал Виктор, но если еще хоть раз я увижу, что ты перечишь своему дяде или пренебрежительно относишься ко мне, то уже никто не станет тебе помогать.       Венсан встал, показывая тем самым, что разговор окончен. Виктор спустился по лестнице и заметил, что между Аньелем и отцом повисло тяжёлое молчание и напряжение.       — Отдай ему деньги, — скомандовал Венсан. — Больше я его видеть не хочу.        — Виктор! Я не понимаю!       Люмьер подошёл к Аньелю и спросил:       — Чего именно?       — Почему отец настраивает тебя против меня?       — Твой отец не делает ничего подобного. Его собственные чувства и мнения никоим образом не влияют на меня.       Аньель бросил взгляд на отца, который выглядел холодным и неприступным, а потом на Люмьера. Забрав у него деньги, он скомкано произнес слова благодарности, а потом бросился к двери.       — Аньель! Возьми документ, он позволит тебе безвозмездно путешествовать на поезде. Забрав бумагу, Аньель еще раз попрощался с Виктором и стремительно покинул дом. Проводив его взглядом, Венсан тихо рассмеялся. Люмьер посмотрел на Венсана и пожал плечами.       — Спасибо, что не убил.       — Он не стоит того, чтобы быть принесенным тебе в жертву.       — Наверное. — Виктор подошёл к окну и посмотрел на Аньеля, который шёл в сторону ворот. Люмьер вернулся к Венсану и обнял его за пояс. — Нравишься ты мне таким.       Тот повернулся к нему лицом и чуть улыбнулся.       — Аньель сгорит, как свечка.       — Предрекаешь? — Виктор поцеловал его в шею над воротником рубашки.       — Я больше не хочу ему помогать. А если он вновь попробует навредить тебе, мне придется принять меры.       — Ты стал похож на своего отца. Даже строже.       Венсан только улыбнулся и покачал головой.       — Я гораздо опасней, чем мой отец.       — В этом я точно не сомневаюсь.       Виктор развернул его к себе и прижал, и Венсан мог чувствовать, как сильно и твёрдо вожделеет его Виктор.       — Он не заслуживает такого дядю, как ты, — произнес маркиз, сопровождая свои слова лаской.       — Меня вообще никто, кроме тебя, не заслуживает.       Виктор отослал прислугу жестом и стал снимать с плеч Венсана пиджак.       — Давай вернемся в Италию. Будем жить, как прежде.       — Как я скажу об этом твоим родителям? — Виктор погладил маркиза по волосам.       — Мы сделали все, что могли.       — Надо написать им. Спросить, что они думают об этом. Тогда я приму решение.       — Дальше будет лишь хуже, — только и ответил Венсан, а затем, взяв Люмьера за руку, повел его в сторону спальни.       Виктор последовал за ним, старательно предвкушая долгий и чувственный секс.       Возвращаясь в Кембридж, Аньеля преследовало множество мрачных мыслей. Поведение отца его не на шутку испугало, хотя он и не хотел в этом признаваться. Добравшись до дортуара, он положил деньги перед Чарльзом и решительно сказал, что они отправятся завтра утром. Чарльз на это только кивнул, а потом притянул недовольного Аньеля к себе, целуя его и снимая пиджак.       — Мой отец объявил мне войну.       — Ты в этом уверен? — Чарльз удивлённо взглянул на де ла Круа.       — Он был настроен крайне враждебно и практически выставил меня из дома.       — Может быть, он был не в духе? — Чарльз понял, что проявлять внимание в сторону Аньеля с определёнными намерениями бесполезно.       Де ла Круа посмотрел на Гэлбрейта и вздохнул.       — Если он настроит дядю против меня, мне придется найти другие способы выживать.       — Я мог бы помогать тебе… Конечно, вряд ли я могу заработать столько, чтобы обеспечить тебе достойную жизнь.       — Давай уедем как можно быстрее. Я не хочу находиться в этой стране зная, что мне могут угрожать.       — Уедем. Надо узнать, есть ли завтра поезд до Дувра. Или наймем повозку? Чтобы попасть на континент, нам придётся преодолеть ещё и пролив.       — Поезд отправляется в половину седьмого утра. Я все узнал.       — Тогда нам пора собирать вещи?       — Похоже на то... — Аньель кивнул. Он нервно улыбнулся и сжал руки в замок. — Возможно, ты и доктор единственные люди, которые не желают мне зла.       — Думаешь, Люмьер тебе желает зла?       — Он не доверяет мне.       — Возможно. Они ещё будут жить здесь?       — Мне неизвестно, но у меня есть чувство, будто за мной следят.       — Может быть, раз уж ваши отношения охладились, они вернутся жить в Италию… И ты будешь спокоен.       Аньель схватил его за руку и посмотрел в глаза.       — Мне страшно, Чарльз. Что-то плохое может случиться.       — Что? — Гэлбрейт накрыл его ладонь своей.       — Я не знаю, но это чувство гнетет меня. Куда бы я ни пошел, я постоянно чувствую на себе чей-то пристальный взгляд.       — Хочешь, я буду рядом, чтобы тебя защитить?       — Хочу, Чарльз, хочу! Мне кажется, наши исследования могут попытаться украсть.       — А твой доктор? Он не восстанет против меня?       — Я попробую его успокоить.       Чарльз мягко поцеловал его в щеку и чуть улыбнулся.       — На сколько мы поедем? На неделю?       — Хотелось бы дольше, но нас отчислят. — Аньель чуть улыбнулся.       — Даже неделя с тобой в замке в Чехии… Буду рад. Уже предвкушаю.       Де ла Круа крепко прижался к нему и шумно вздохнул. На его душе было совсем неспокойно.       — Пойдем на ужин? А то я уже совсем голоден.       — Пойдем. А завтра мы уедем, и нас никто не тронет.       — Нас и здесь никто не тронет. Чем бы ты хотел заняться? После ужина.       — Побудь со мной рядом. Я не хочу оставаться один.       — Хорошо. Я буду, Аньель, если ты этого правда хочешь.       Он кивнул и вновь крепко обнял Гэлбрейта, а потом они отправились на ужин. Вечер они посвятили тому, что собирали вещи в путешествие, складывая немногочисленные элементы гардероба и предметы первой необходимости в небольшие чемоданы. Заснули они в одной кровати. Настолько испуганным и податливым Чарльз еще никогда не видел Аньеля. Однако проснувшись на следующее утро, перед ним вновь был граф де ла Круа, непредсказуемый и упрямый.       Они отправились на станцию ко времени и сели на поезд, который шёл через Лондон, а потом им предстояло сделать пересадку до Дувра и сменить поезд на паром через пролив, чтобы оказаться во французском городе Кале, а оттуда на поезде добраться до Парижа, откуда должен был выехать состав в сторону Праги. Пока они ехали, Аньель был спокоен и весел. Он где-то раздобыл карту и теперь отмечал места, которые хотел посмотреть. Чарльз же сидел со словарём и повторял чешские слова, которые не успел ещё выучить так, чтобы они от зубов отскакивали. Оказавшись в Праге, они решили немного пройтись по городу. Чемоданы их совсем не смущали.       — Аньель, спасибо тебе за эту возможность. — Чарльз улыбнулся ему, а потом благодарно поцеловал в щеку, когда они оказались одни в тени башни Карлова моста.       — Не благодари меня. Благодари дядю.       — Я бы не смог попросить у Люмьера денег на поездку, я ведь ему никто. Но, наверное, для него это не так дорого… Но я все равно очень ему благодарен тоже. Надо будет сказать спасибо, или написать.       — Надеюсь, ты сможешь как следует отдохнуть за эту неделю!       — И ты тоже. Ты слишком много трудишься. Надеюсь, нам удастся ещё и здоровье поправить. Надо перестать столько пить.       — До знакомства с тобой я совсем не пил!       — И правильно делал.       — А ты когда начал?       — Лет в пятнадцать. Не совсем пить, но пробовать. Мне понравилось, но я никогда не пил, как с тобой.       — Значит, мы плохо влияем друг на друга?       — Возможно, и так. На самом деле алкоголь… Не уверен, что он приносит удовольствие. Скорее всего мы просто пытаемся утолить в нем свою печаль.       — А ты печален, друг мой?       — У всех есть свои печали, разве нет? Или это не про тебя?       — Я расстраиваюсь, лишь когда не могу вдоволь заниматься наукой. Меня до сих пор печалит, что мне пришлось провести так много времени у дяди.       — Знаешь, ведь когда-то его не станет. Может быть, не так уж плохо проводить время с родными людьми? Нет ничего ценнее времени.        Они миновали мост и направились в сторону Пражского града, где были старинные ресторанчики и корчмы.       — У него отменное здоровье. Да и он не сильно заинтересован в общении со мной, — пожал плечами Аньель, — и, быть может, я умру раньше.       — Разве у Виктора Люмьера нет проблем с сердцем? И с чего ты взял, что умрёшь раньше? Он старше тебя на тридцать лет.       — Чутье подсказывает, что у меня осталось совсем немного времени.       Чарльз остановился и посмотрел на него.       — Почему?       — Так говорил мне доктор. Он сказал, что у нас осталось мало времени и огромное количество работы.       — Но почему ты решил, что дальше — смерть?       — Другой причины быть не может, Чарли.       — Может быть, не твоя смерть?       — Я не думаю, что он говорил про себя.       — Задумайся об этом.       — Довольно. Он запретил мне рассказывать об этом.       Они поднялись ещё выше, а потом Чарльз пригласил его в средневековую корчму.       — Позволь, я угощу тебя обедом.       — Не могу тебе отказать! — Де ла Круа улыбнулся, перехватив чемодан.       Они вошли внутрь и сели за стол. Интерьер, конечно, был впечатляющий. Тот самый интерьер с черепами, который в молодости у Виктора отбил всякое желание завтракать, но Чарльз с особым рвением стал изучать блюда.       — Выбери что-нибудь для меня. Я не понимаю ни слова. Что-то на твой вкус. Я не привередлив.       Чарльз выбрал самые разные блюда: суп в хлебном горшочке, сардельки из жирного свиного мяса, кнедлики, горшочки с овощами и сдобу на сладкое.       — У нас настоящий пир, — заметил де ла Круа.       — Надо попробовать все, что можно! Поделим блюда, запомним, что понравится. Потом можно будет готовить самим.       — Ты предлагаешь мне, графу де ла Круа, готовить? — задорно рассмеялся Аньель.       — А вдруг тебе понравится?       — А ты умеешь готовить сам?       — Еще как! Лучше всех! — Чарльз усмехнулся, даже не стараясь изобразить скромность.       — Возможно, однажды ты меня научишь чему-нибудь, — произнес Аньель и они принялись за еду.       Они провели остаток дня в Праге, а вечером заселились в гостиницу, чтобы утром следующего дня отправиться в Билину, город на северо-западе Богемии, где и промышляли минеральными водами, в долине реки и между горами. В ближайшие дни Аньель ни разу не вспоминал ни о докторе Муре, ни о своей семье. Он вновь был внимателен к Гэлбрейту и, казалось, был полон любви. Отдых пришелся по вкусу молодым людям, и чем ближе был день отъезда, тем меньше им хотелось возвращаться в Англию. Они провели приятные дни, гуляя по парку и дыша свежим горным воздухом, пили минеральную воду и питались по часам, исследовали ближайший город и природные просторы, вовсю наслаждаясь обществом друг друга.       — Спасибо тебе за это маленькое путешествие, — произнес Аньель в один из последних дней.       — И тебе спасибо, Нелло. — Чарльз взял его за руки.       — Я никогда не забуду эти дни, — ответил тот с улыбкой.       — И я. Никогда.       Гэлбрейт привлек его для нежного и очень ласкового поцелуя.