Хрупкость

      День выдался суматошным. Намечался большой праздник. Все утро слуги сновали по дому, занимаясь необходимыми приготовлениями, а поэтому Венсан де ла Круа, которому решительно не нравились суета и шум, забаррикадировался в своей студии, как только ситуация начала принимать опасный оборот. Перед ним на мольберте стояла незаконченная картина, но он никак не мог сосредоточиться на работе. В его голове всплывали образы из прошлого. Некоторые из них были приятными, а другие столь волнующими, что он пытался всеми силами их прогнать. Через некоторое время Венсан запустил пальцы в медные кудри и испустил тяжелый вздох. Было очевидно, что сегодня он точно ничего не напишет.       Мадам Лефевр, мадам Люмьер и герцогиня де ла Круа были счастливы праздновать день рождения дочери Виктора, а потому занимались торжеством со всевозможным упоением и радостью, которые присущи тетушкам, у которых в семье случилось великое счастье — пополнение. Кажется, ничье рождение не праздновали так, как Вильгельмины Люмьер, чей отец раздавал распоряжения в другой части особняка. Было решено давать торжество в замке близ Луары, поскольку в Италии стояла удушливая жара, а в Париже подобный праздник провести с таким размахом, пригласив гостей, было просто невозможно на открытом воздухе. Весь разбитый сад был украшен цветами, лентами и заставлен стульями и столами. Выгадав свободную минуту, Виктор постучался к Венсану в студию.       — Маркиз де ла Круа, любовь моя, можно?       От неожиданности Венсан вздрогнул и кисть выпала у него из рук. При этом он неудачно задел рукой палитру, а поэтому часть еще свежих красок отпечаталась на его рубашке. Неловко улыбнувшись, он спросил:       — Все уже готово?       — Сбежал на несколько минут! Пожалуйста, открой дверь, душа моя. Если бы я мог ходить сквозь двери…!       Поднявшись на ноги, тот прошел к двери и отодвинул стул, который должен был сдерживать нежелательных гостей, и предстал перед Виктором во всей красе. Виктор впорхнул в комнату со всем изяществом бывшего танцора Опера.       — Все только и спрашивают, где ты запропастился. Люмьера нисколько не смутил внешний вид Венсана, а потому он притянул его к себе для поцелуя. Но де ла Круа отшатнулся и опустил голову. Он нервно поднес пальцы, также перепачканные в красках, к щеке и покачал головой.       — Не хочу испортить твой прекрасный костюм. Ты же знаешь, вся эта суета не по мне… — Венсан постарался улыбнуться.       — Если бы я мог контролировать женщин! Но ведь ни один мужчина не в праве сказать им, что это лишнее. К тому же… это делает их счастливыми. — Люмьер подошел и обнял де ла Круа со спины. — Они замучили меня сотнями различных лент, рюшечек, бантиков, цветочков! Легче придумать, как запустить новые поезда и новые маршруты, чем выбрать цвет платья для годовалой дочери, которая никогда не вспомнит этот праздник.       Венсан не стал возражать. Ему были приятны прикосновения Виктора.       — Я так и не смог ничего нарисовать сегодня. Моя муза меня уже давно покинула.       — Твоя муза всегда с тобой, — ловко намекнул про себя Люмьер, прижимаясь к нему ближе. — Просто такое время. Слишком все суетятся и мимолетное вдохновение ускользает, воспарив, мелькнув и растаяв, как последние ноты нежной симфонии.       Де ла Круа вздохнул.       — Будет очень плохо, если я не приду?       Виктор отпустил Венсана и коротко пожал плечами.       — Если ты в самом деле не хочешь и это тебе в тягость.       — Но ты меня ведь не простишь? Для тебя это важно.       — Думаю, никто не будет тебя осуждать, если ты не придешь, но я был бы рад, если бы ты присутствовал на дне рождении нашей дочери.       Венсан некоторое время помедлил, а потом начал расстегивать рубашку.       — Я делаю это только ради тебя, — предупредил он серьезным тоном.       — И ради Вильгельмины, — поправил его Виктор, улыбнувшись.       Венсан не стал возражать, но лишь посмотрел на Виктора особым образом. Несколько минут он возился с пуговицами, однако пальцы совершенно его не слушались в этот день.       — Что, только ради меня? — Виктор подошел к Венсану, чтобы помочь расстегнуть пуговицы. Он смотрел в его лицо с легкой улыбкой, осторожно вынимая пуговицы из петель.       — Никто в целом мире с тобой не сравнится!       — Даже дочь? — Люмьер усмехнулся и снял рубашку с Венсана.       Он погладил де ла Круа по плечам и поцеловал в правое. Венсан слегка смутился от неожиданного прикосновения.       — Мы пока еще плохо знакомы, но у нее есть много занятных игрушек. Я это признаю.       Виктор тихо засмеялся.       — Ты столь очарователен, что я все больше понимаю, хотя куда уж больше, отчего я так сильно тебя люблю.       — И отчего же? — в голубых глазах мелькнул интерес.       — Ты самый замечательный, умный, талантливый, добрый, — Виктор взял его руки в свои, — скромный, нежный, ласковый… замечательный? Я уже говорил. Изумительный, дивный, мой самый-самый-самый любимый художник. — Люмьер обнял его за пояс горячими руками — он в суете весь был разгоряченный — и прижал к себе. — Поцелуй же меня.       Венсан с нежностью поцеловал его, обвивая шею руками. От похвалы он чувствовал сильное смущение, и его щеки залил румянец. Виктор с удовольствием ответил, прижимая маркиза к себе, обнимая за пояс крепче и увереннее. С тех самых пор, как их отношения полностью возобновились, даже их собственные родственники и друзья шептались о том, как счастливо и как абсолютно замечательно они выглядели вдвоем, и что порой раз на завтраке или ужине они появлялись в слишком взъерошенном виде, хотя и старались привести себя в порядок. Люмьер вскоре оторвался от его губ, целуя де ла Круа в шею, оглаживая его спину ладонями. К этому моменту маркиз уже закрыл глаза и только шумно дышал, стараясь не срываться на стон.       — Виктор…       — Как же я люблю тебя, — прошептал Люмьер, целуя его ключицы. — Давай забудем о празднике на время. — Он расстегнул брюки Венсана и проник под них ладонью. — Ты лучшее, что у меня есть.       — А дочь? — тут же переспросил Венсан.       — Ты мой мужчина, мой прекрасный мужчина. Виктор поцеловал его в плечо и опустился на колени. Венсан запустил пальцы в его волосы, а его тело уже жаждало продолжения ласки. Люмьер спустил его брюки и нижнее белье и ласково, очень нежно провел языком от основания до начала его плоти.       — Будь осторожен, — попросил его Венсан.       — Разве хоть раз я сделал что-то не так? — Виктор огладил его ладонью.       — Нет. Никогда. Я никогда в тебе не сомневался.       — Я люблю тебя, — сказал Виктор и взял его плоть в рот, мягко обхватив губами, поглаживая его оголенное бедро.       Венсан застонал, и ему даже пришлось уцепиться за Виктора, чтобы не потерять равновесие от приятных ощущений. Люмьер ласкал его уверенно, со всем чувством и старанием, беря глубоко, втягивая щеки и нежно проходясь языком по всем самым чувствительным местам.       — Боже! — застонал Венсан, когда ощущения достигли предела.       Виктор подстегнул его тем, что выпустил изо рта и едва касаясь обвел головку языком и по уздечке, а потом вновь мягко обхватил губами. От переизбытка чувств на глазах Венсана выступили слезы. Виктор был очень хорош. Люмьер ублажал его долго, даже мучительно долго, со всей любовью и чувственностью пытаясь доставить удовольствие. И когда ощущения стали настолько сильные, что маркиз уже не мог сдерживать себя, он издал тихий стон и опустился на колени рядом с Виктором. Его лицо было мокрым от слез. Виктор проглотил, придержав Венсана ладонями за бедра, а потом обнял его, крепко прижав к себе. Это был своеобразный ритуал. Венсан часто плакал после занятия любовью.       — Я так тебя люблю, — всхлипнул тот. Его совершенно не смущал небрежный вид.       — И я тебя, мой хороший, очень. Тебе стало легче?       — Да. Все ведь будут вести себя тихо, правда?       — Я скажу им не шуметь. Все ведь прекрасно знают, что в нашей семье не принято говорить громко и излишне проявлять эмоции. Если что, я буду рядом.       — Ты мой спаситель, Виктор. Поможешь мне одеться? Сегодня у меня совсем ничего не получается.       — Конечно. Пойдём в нашу спальню, и я помогу тебе выглядеть наилучшим образом. Причешем твои кудри, уложим, повяжем тебе лучший платок и украсим брошью.       — Ты всегда точно знаешь, что мне нужно — Венсан улыбнулся. — О, нет. Как я неаккуратен! Я испачкал тебя зелёной краской.       — Где? — Виктор не заметил ничего на своей одежде.       — Вот здесь. На кончике твоего чудесного носа. Хотя выглядишь очаровательно.        Венсан тихо засмеялся. Виктор мягко поцеловал его в щеку.       — Сегодня после торжества я бы хотел заняться с тобой любовью как следует, если ты не сильно утомишься.       — Я готов к самому жестокому бою.       — Это не война, мой хороший, а семейное торжество. Кроме наших родных людей будут ещё гости, но от них я тебя точно смогу защитить.       Венсан запустил пальцы в волосы и неуверенно кивнул.       — Пойдем, пока мне хватает на это смелости.       — Конечно.       Они прошли в смежную комнату, которая и была их спальней. Виктор подошёл к гардеробу и взглянул на вещи.       — Думаю, этот костюм будет сидеть на тебе просто идеально.       Он вытащил пиджак и брюки с жилеткой нежного серого цвета, который оттенял голубые глаза Венсана. Маркиз согласился с ним и начал медленно одеваться, хоть и не без помощи Виктора, который помогал ему справляться со столь нелюбимыми пуговицами.       — Мы ведь больше не допустим такой ошибки, как…       Он осекся, не в силах произнести имя собственного сына.       — Нет, не допустим. К тому же вряд ли у нее есть возможность унаследовать что-то столь своеобразное.       Виктор аккуратно застегивал пуговицы рубашки.       — Я был у него несколько дней назад. Не хотел тебя беспокоить.       — Был? — Венсан почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. — Как он?       — Никак. — Люмьер тяжело вздохнул и покачал головой. — Он на меня даже не посмотрел за тот час, что я был у него.       Де ла Круа опустил голову, почувствовав сильное расстройство.       — На его месте мог быть я.       — Мог. Но на его месте не ты. Если бы мы могли что-то сделать, мы бы сделали. Мне тоже больно.       Венсан прижался щекой к груди Виктора.       — Я такой трус. Мне не хватает смелости прийти туда самому.       — Ты не трус. Это слишком.       Люмьер погладил Венсана по волосам, обняв второй рукой за плечи. — Уже больше года он не приходит в себя. Я не уверен, что придёт. Но я хочу, чтобы это случилось. Может быть, мы тогда сможем что-то сделать.       — Я еще боюсь, что ступив в то место, я его не покину. А я слишком люблю тебя, и мысль о расставании разбивает мне сердце.       — Нет, Венсан. Ты никогда не окажешься там. — Виктор взял его лицо в свои руки. — Я уже смог привести тебя в чувство не раз, и я не думаю, что ты потенциальный житель того места. Разве что гость, отец несчастного мальчика.       — Ты был всегда для него больше отцом, чем я. А голоса всё ещё тревожат меня время от времени. Из-за них мне было так тяжело сосредоточиться сегодня.       — Но то, что было раньше, доказывает тот факт, что ты можешь быть собой и можешь бороться. А он не может вырываться из собственной головы. Если когда-то мне придёт письмо, что он смог, это будет самая большая победа в жизни. Его победа.       — Думаю, ты прав.       Венсан с нежностью поцеловал Люмьера и улыбнулся.       — Я надеюсь, что это случится. Каждый раз, когда я иду в церковь, я молюсь за него.       — Я бы хотел чаще составлять тебе компанию.       — По вечерам почти никого нет. Особенно в нашей крошечной итальянской деревне. По правде, священник осудил меня за то, что я зачал ребёнка таким противоестественным способом.       — Осудил? Тебя? Но как он мог!       — А все потому, что у Вильгельмины нет матери. Есть только отец. Я ведь не был готов ни предать нашу любовь, ни оставить компанию и состояние без наследника.       — Да. И я понял и поддержал твой выбор, пусть это было и не так уж просто.       — Я помню, что ты был очень обижен, но я уже двадцать лет выполняю свой долг, мало что позволяя себе. Себе я позволил любить тебя и давать тебе возможность обо мне заботиться.       — Прости меня за это. Я тогда решил, что ты меня совсем разлюбишь.       — Но я стал, кажется, любить тебя только сильнее. Хотя я не знаю, возможно ли это вообще. Ты был со мной в тот день, ты был со мной всегда. Тебе не за что просить прощения. — Виктор мягко поцеловал его руки. — Мы с тобой вместе навсегда. Уже на всю жизнь. До конца дней.       Венсан провел рукой по дорогим фиалковым пуговицам, украшавшим его жилет.       — Ты всегда защищаешь меня и знаешь, как меня успокоить.       — Я старею. А ты все ещё говоришь, что я красив, как в те дни, когда ты писал «Гимн Красоте».       — Виктор, я постарел гораздо сильнее. Седины все больше.       — Ты все ещё хорош собой. И тебя это нисколько не портит. Надеюсь, нам отведено вместе ещё множество дней.       Венсан засмеялся и смущенно потупил взгляд. В этот момент он был очень похож на юношу.       — Я не верю, что прошло уже двадцать два года. Целая жизнь.       Люмьер заправил за ухо Венсана медную прядь.       — Надеюсь, у нас есть ещё столько же. Хотя бы столько же…       — Я не переживу твоей смерти.       — А я твоей. Тогда давай никогда не умирать.       Виктор обнял его крепко, прижав к себе.       — Ты вся моя любовь этого мира.       Венсан засмеялся и ткнулся носом ему в плечо.       — Мы будем жить вечно!       — Мы будем. Обязательно будем.       Виктор поцеловал Венсана в макушку.       — Пора идти.       Поднявшись, де ла Круа опасливо взял его за руку, и они вместе покинули спальню. Практически сразу же Венсан услышал веселый шум, доносящийся снизу. Он крепче сжал руку Виктора.       — Все в порядке, родной. Это Шарлотта, как обычно, пытается устроить красоту.       Виктор поцеловал его в щеку и широко улыбнулся. Вскоре они спустились в холл и покинули замок.       Стоял жаркий майский день. Солнце заливало весь сад, и Венсану потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к столь яркому свету. При виде гостей ему стало неуютно, и он инстинктивно отступил на шаг.       — А вот и вы! Мы вас заждались, — произнесла Жозефина.       — Венсан не мог оставить нас без своего общества с такой день. Но, тише. Он ещё не совсем привык к такому оживлению.       Виктор улыбнулся герцогине. Все понимающе кивнули и стали говорить значительно тише. Тем временем они прошли к столу, который был украшен яркими лентами и цветами.       — Такое чувство, словно мы вовсе не уезжали из Италии. Так жарко.       Виктор расстегнул верхние пуговицы рубашки. Венсан запустил пальцы в зачесанные на косой пробор волосы и опасливо посмотрел на собравшихся. Люмьер попросил бокал воды, и ему принесли его практически сразу же. Даже по особым случаям он не позволял себе ничего спиртного. Все уже давно к этому привыкли. Люмьер осторожно взял Венсана за руку и сжал его пальцы.       — Я здесь. Я рядом.       — Герцог, вы прекрасно справляетесь с ролью дедушки. От вас просто глаз не оторвать!       Виктор смотрел на Анри, который держал на руках Вильгельмину, с улыбкой. Венсан тоже бросил взгляд на отца и сел на один из свободных стульев. Взяв в руки изящный бокал с водой, он сделал большой глоток.       — Мишель! Франциск опять пытается забраться в фонтан! Вытащи брата из воды!       Шарлотта подошла к старшему сыну и указала на младшего. Виктор же погладил Венсана по волосам и подошёл к герцогу.       — Я был позавчера у Аньеля.       — И что же? — спросил Анри с не совсем понятным выражением на лице. Его руки крепко держали внучку на руках.       — К сожалению, никаких изменений.       Герцог де ла Круа тяжело вздохнул, а потом посмотрел на Венсана, который сосредоточенно водил пальцем по краю своего бокала.       — А он как?       — Нервничает из-за сегодняшнего дня. Голоса, конечно, тоже добавили, но в целом, как видишь неплохо.       — Как твои картины? — поинтересовался Анри у сына. — Написал что-нибудь интересное в последнее время?       Венсан поднял голову и посмотрел на отца. В его взгляде читалось легкое недоумение.       — Нет. По правде… ничего не выходит уже несколько недель.       — Осень не самое простое время для Венсана.       Виктор положил ладони маркизу на плечи.       — Мы понимаем, — мягко произнесла Жозефина. Она подошла к Венсану с другой стороны и легонько погладила его по щеке.       — Не бойся. Сегодня такой особенный день. Никто не причинит тебе вреда.       Венсан поднял глаза и посмотрел в лицо матери.       — Должно быть, я просто не выспался.       Вильгельмина непонимающе смотрела на них, а потом потянулась и взяла прядь волос Венсана в ладонь, и сжала кулачок. Маркиз вздрогнул всем телом и чуть вскрикнул.       — Виктор!       — Что? — Люмьер погладил его по плечам. — Не бойся нашей дочери, как огня.       — Я в западне. Меня атаковали! — Маркиз попытался обернуть свой испуг в шутку.       — Она просто, как и ее отец, любит гладить тебя по волосам, — нашлась Жозефина.       Венсан немного перевел дыхание и посмотрел на мать.       — Быть может, приступим к обеду? — предложил он. — Или мы кого-то ждем?       — Я пригласил Чарльза. Он немного опаздывает. Поезд из Лондона прибыл чуть позже назначенного.       Виктор обнял Венсана и поцеловал его в макушку. Тот кивнул. Из-за всеобщей суеты маркиз пропустил завтрак, и теперь он чувствовал, как урчит у него в животе. Тем не менее он не смел ослушаться Виктора.       — Возьми яблоко, — шепнул Виктор и указал на фрукт. — Никто не заметит, а я никому не скажу.       Венсан незаметно взял яблоко и, осторожно посмотрев по сторонам, принялся за скромную трапезу.       — Скоро будем есть. — А потом Виктор выпрямился и сказал уже громче: — Надеюсь, моя дочь не сильно утомляет вас, Анри, Жозефина?       — Она просто прелесть. Мы очень рады провести с ней время! — произнесла Жозефина с улыбкой. — Мой супруг уже не желает с ней расставаться.       — Если вы хотите, вы можете заниматься ребенком в свое удовольствие! — Виктор рассмеялся. — Я буду только рад. Но… Так плохие отцы говорят, да?       — Нисколько. Мы будем только рады побыть ей бабушкой и дедушкой.       — Тогда я буду вам премного благодарен за заботу о ней. Я не могу заботиться о ней так достойно, как мать и отец вместе взятые. А у вас такой опыт воспитания, что я готов доверить ее вам.       — С удовольствием, — с улыбкой произнес Анри, — сделаем все, что в наших силах.       Вильгельмина явно хотела привлечь внимание Венсана, который вообще на нее никак не реагировал. Она схватила его за ухо.       — Ой! — вскрикнул тот, роняя яблоко. Маркиз взглянул на дочь с легкой обидой. Девочка ответила ему тем же. Они были удивительно похожи в этот момент.       — Если ты будешь ее и дальше игнорировать, боюсь, на одну прядь твоих волос станет меньше. Своенравная мадемуазель Люмьер!       — Но что я должен делать? — спросил тот с искренним непониманием.       — Поиграй с ней. У вас явно есть общие интересы.       Венсан потянулся к красивой кукле, которая была немногим меньше самой девочки, и принялся пародировать самые нелепые ситуации, которые он только встречал в светском обществе. Вскоре он настолько увлекся игрой, что все обиды были забыты. Пока Венсан занимался их дочерью, Виктор встретил Чарльза, который только-только приехал и даже не успел переодеться с дороги.       — Добрый день, мистер Гэлбрейт. — Люмьер широко улыбнулся. — Рад видеть, Чарльз.       — И я тоже рад вас видеть, Виктор.       — Пока я не купил эту дорогу, я прощу вам любое опоздание, если вы искренне ими недовольны. А когда я куплю эти дороги, поезда станут ходить по секундам.       К Венсану присела Элизабет Люмьер и улыбнулась.       — Ты замечательно смотришься с ребенком, Венсан.       Но маркиз настолько погрузился в игру, что ответил не сразу.       — Я… Вы так считаете?       — Да, определенно считаю. Думаю, из тебя выйдет ласковый папа, если ты перестанешь ее бояться.       — Я не боюсь, — ответил он. — Лишь самую малость. Тем более… разве это не прекрасная возможность, чтобы безнаказанно поиграть?       — Конечно. Ты замечательно играешь. Тебе нравится быть ей папой? Виктор очень гордится тобой.       — Гордится? — переспросил он и широко улыбнулся. — Я готов сделать все, чтобы он мной гордился.       — Ты уже делаешь. Ты здесь. И он гордится. Ты преодолеваешь себя каждую минуту. Ты очень сильный человек, Венсан.       От внезапно нахлынувших чувств, он отпустил куклу, а его подбородок дернулся, но он смог сдержать себя.       — Спасибо вам.       — Не за что, мой мальчик.       Элизабет улыбнулась и посмотрела на Виктора, который уже подошел и сообщил, что приехал Гэлбрейт и через десять минут, когда тот переоденется, они начнут праздновать. Венсан в это время вновь вернулся к игрушке, получая от нее несказанное удовольствие. Изабель начала вовсю проситься с колен Анри на руки маркиза де ла Круа. Однако никто не спешил отдавать ему ребёнка. Все-таки поведение Венсана сложно было предсказать, поэтому все стали ждать решения Виктора. Элизабет обратилась к сыну сама, понимая, что тот вообще никак на это не отреагировал. Виктор только кивнул, что, конечно, он же ее второй папа, так что в этом не было никакой проблемы для самого Люмьера. Когда Венсан осторожно взял ее в руки, он начал поправлять на ней платье и ленты. Это занятие увлекло его ничуть не меньше, чем сама игра.       — Я готов расплакаться от умиления, — произнес Виктор.       — Они удивительно хорошо смотрятся вместе, — произнесла с улыбкой Жозефина.       — Мне кажется, пришло время Венсану наконец-то почувствовать себя папой.       — Пусть он так долго этому противился.       — Вы про всю его жизнь? — Виктор усмехнулся.       Все дружно рассмеялись, а Венсан поднял голову и обижено насупился.       — Мы смеемся не над тобой, дорогой, — Виктор погладил Венсана по плечу, — правда.       Он лишь вскинул бровь точь-в-точь как Виктор и вернулся к ребёнку.       — Не обижайся. Сегодня на десерт будет яблочный тарт с кремом и мороженым. Специально для тебя. Ты ведь любишь яблоки.       Венсан тут же повеселел и одарил Виктора довольной улыбкой.       — Уже хочется скорее попробовать!       Люмьер придвинул стул поближе и обнял Венсана за плечи рукой.       — Обязательно попробуешь.       Он ласково поцеловал его в щеку.Венсан бросил на него смущенный взгляд. Несмотря на то, что Виктор часто целовал его в присутствии посторонних, он все еще чувствовал сильную неловкость. Дочь же обратила на отца внимание и схватила его за шейный платок.       — О, в самом деле, мадемуазель Люмьер?       — Думаю, она хочет к тебе.       — Мне кажется, что она хочет платок.       — Неужели тебе жаль? У тебя их так много, что всех не сосчитать!       Виктор не сдержал улыбки и снял платок, расстегнув брошь и приколов ее к лацкану пиджака, а аксессуар отдал дочери, которая некоторое время его просто трогала, а потом попробовала пожевать. Вскоре подали обед, а девочку на время забрала няня. Виктор все не мог перестать миловаться с Венсаном. Казалось бы, мужчина пятидесяти лет, который весь сияет, как тридцатилетний, ласково держит ладонь маркиза в своей и то и дело говорит какие-то очень милые вещи. А Венсан краснел и смущался, но было видно, как ему нравится то, что происходит. На некоторое время он даже забыл обо всех, кто присутствовал за столом. Рядом с ним Виктор чувствовал себя молодым и счастливым. Люмьер прошептал тому на ухо что-то очень уж игривое. Венсан вспыхнул и положил голову ему на плечо.       — Люблю тебя больше всего на свете.       — И я тебя.       Виктор поцеловал его в макушку и переплел пальцы Венсана со своими.       — Женись уже на нем, — произнесла Шарлотта и тихо засмеялась.       — Быть может, начнем? — предложил Венсан, осмотрев всех вокруг.       — Придется говорить речь. — Виктор притворно вздохнул и встал. — Я хотел бы поблагодарить всех вас за то, что почтили меня своим присутствием. Мы все вместе собираемся вот уже много лет по самым разным случаям, и радостным, и печальным. Но весь этот путь, многие годы, мы прошли все вместе — и я вам за это благодарен. Но сегодня другой, особый повод — год со дня рождения моей дочери Вильгельмины. Вы все — моя семья, и ты, Чарльз, тоже, хоть ты с нами всего лишь несколько меньше, но ты привнес особый вклад в дела семейные, и я глубоко это ценю. Благодарю вас за то, что вы есть, что вы рядом, и я верю, что пока мы все вместе, нас ждет счастливое будущее. Раздались дружные аплодисменты. Венсан испуганно закрыл уши руками. Виктор приподнял раскрытую ладонь, чтобы не было лишних слишком громких звуков.       — Прошу вас, приятного ужина.       Несмотря на пышность украшений, блюда были достаточно простыми. Виктор строго придерживался расписания во всем, что касалось распорядка дня, и поэтому этот день не стал исключением. На некоторое время за столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном посуды и столовых приборов. Венсан настолько сосредоточился на еде, что совершенно не обращал внимание ни на что, однако в какой-то момент вилка выпала у него из руки, и он рассеяно уставился на Виктора.       — Я знаю, как закончу свою картину, — произнес он срывающимся от волнения голосом.       Люмьер отложил свои приборы и проглотил еду, а потом спросил, глядя на него:       — И как же?       Его голос был тихим, чтобы никто лишний раз не обратил на них внимание.       — Я нарисую всех вас. Прямо за этим столом. Простое изображение сада будет слишком скучным.       — Замечательная мысль. Думаю, это будет прекрасная картина. Повесим её дома в Пиенце или продашь?       — Семья не продаётся, — серьезно сказал он.       Виктор согласно кивнул.       — Как тебе обед?       Венсан улыбнулся, посмотрев на свою уже опустевшую тарелку.       — Прекрасно, но я все равно слегка голоден.       — О, ещё десерт. Возьмёшь самую большую порцию. — Виктор ему подмигнул, а потом оглядел собравшихся. — Кажется, все довольны.       — В вашем доме невозможно долго предаваться грусти, — произнес Чарльз.       — Когда все они рядом, да. Обычно мы живём вдвоём в Италии.       — Разве под жарким итальянским солнцем есть место для печали? — поинтересовался он, чуть улыбаясь.       — У неё нет возраста, срока давности… Она просто есть всегда. Ты носишь её в себе, и ни страна, ни погода, ничто на это не влияют. — Виктор посмотрел на Чарльза. — За этим столом не хватает одного человека. Он опаздывает.       Все начали оживленно перешёптываться, пытаясь понять о ком идёт речь.       — Я про Аньеля. — Виктор отложил вилку и нож. — Надеюсь, он посетит нас в другой раз.       Чарльз поник и отвел взгляд. Несмотря на прошедшее время, он все еще чувствовал, что случившееся лежит на его совести. Венсан вновь запустил пальцы в кудри и задумчиво посмотрел на Виктора.       — Он придет.       — Ты думаешь? — Люмьер тяжело вздохнул, словно бы тяжесть всего мира легла ему на плечи.       — Я знаю, — уверенно произнес он. — Это должно произойти.       — Я надеюсь. Просто надеюсь. — Виктору явственно хотелось отлучиться, чтобы выкурить хорошо набитую папиросу с крепким табаком. — Я устал терять близких мне людей.       — В том месте, где он находится, очень страшно. Хотя пока что он сам этого не понимает. Но поймет, — голос Венсана дрогнул, и ему потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не заплакать.       — Мне кажется, что он словно в аквариуме. Может быть, он и хочет вырваться, но его голос тих и совсем неслышен.       — Пока это ему неподвластно. Но я отказываюсь верить в плохой исход. В наших жизнях и так случалось слишком много плохих событий. И сколько бы лет ни прошло, я все равно не смогу отмыть себя от позора.       — Париж уже давно об этом забыл, а мы на тебя клеймо не ставили. — Виктор отпил воды и покачал головой. — Анри, — обратился он к герцогу, — а что с мальчиком?       — Здоров и весел, но нас не отпускают тревоги.       — Из-за его отца?       Анри бросил короткий взгляд на сына.       — Третьего повторения истории мы не переживем.       — Я, конечно, ожидал от Аньеля многого, но не этого.       Венсан не мог выносить разговоров о сыне. Они всегда приносили ему столько боли, что потом он сам терял контроль над собой. А поэтому, пробормотав слова извинения, он поднялся из-за стола и быстро зашагал в сторону замка. Виктор встал и направился за ним. Нагнав Венсана на ступенях, он взял его за руку и остановил.       — Осуждаешь меня? — в голосе Венсана чувствовалась горечь.       — За что? — Люмьер со всей серьезностью смотрел ему в глаза.       — Столько лет я твердил себе, что мне всё равно. Я не чувствовал к нему ничего, кроме любопытства. Меня пугала та буря переживаний, которая жила в нем. Но когда ситуация ухудшилась, я понял, что он — мой сын. Однако уже было поздно что-либо делать.       — Ты можешь меня осуждать, другие могут осуждать, за все то, что я делаю, как я живу. Но зачем? Я с тобой не для того, чтобы судить.       — Ты — ангел, Виктор. Я тебя недостоин.       — Я не ангел, Венс. Я просто человек.       Он привлек маркиза к себе для объятия. Де ла Круа тихо всхлипнул и крепко обнял его обеими руками. Виктор одной рукой гладил его по волосам, а второй привычно обнимал.       — Если ты сейчас уйдешь, то пропустишь пирог.       По лицу Венсана промелькнула тень сомнения. Он уже не был так уверен в том, что хочет уйти.       — Пойдем. Обещаю, что хватит печальных разговоров.       Маркиз двинулся за ним. На его лице вновь блуждала улыбка. Он редко мог устоять перед десертом. Они вернулись к столу как раз в тот момент, когда уже подавали чай.       Как и сказал Виктор, Венсану досталась самая большая порция. Видя искренний восторг, которым светилось лицо маркиза, все присутствующие постепенно позабыли о мрачных мыслях. Только Виктор, который последние два десятилетия ощущал на себе тяготы всего мира, хотя это и могло звучать по-настоящему патетично, но от его решений зависело многое не только в семье, но и в стране, не мог перестать думать об Аньеле. Несмотря ни на что, он любил его, как своего родного сына, от которого не отказывался и не собирался отказаться, даже если тому придется провести остаток своих дней в больнице. Люмьер хотел, чтобы он к ним вернулся, чтобы снова спорил и рассказывал какие-то интересные вещи, чтобы хотя бы иногда играл на фортепиано и проницательно смотрел на каждого из них, словно бы старался докопаться одним лишь взглядом до сути. Мальчик, который не так давно перешагнул двадцатилетие, был заперт в отделении для душевнобольных. Виктор, который каждый день вставал рано, по ночам постоянно мучился мыслями о том, что Аньель там совсем один, и что Люмьер хочет забрать его домой, но как ему помочь и как его вернуть — тот не знал. Венсан, заметив его печаль, отложил прибор и вздохнул. Больше всего на свете он не любил, когда Виктор грустил. Положив руку ему на плечо, он посмотрел на него печальным взглядом. Виктор взял вилку в руки и снял яблоки в гляссаже с его куска пирога и протянул Венсану. При виде лакомства, маркиз не смог сдержать улыбки, но потом решительно покачал головой. Все за столом могли оценить, насколько это большая жертва.       Виктор отложил вилку и спросил:       — Ну что такое, Венс?       — Я не хочу, чтобы тебе было грустно. Ты ведь так ждал этого дня.       — Мне всегда грустно, Венс. Всегда.       Виктор опустил глаза.       — А какой у нас запланирован досуг? — спросила Шарлотта. — Ты обещал что-то интересное.       — А фейерверки будут? — добавил Франциск, младший сын де Фиенн.       — Нет, фейерверков не будет. А что до досуга, то, думаю, мы найдем, чем заняться.       Венсан так расстроился, что совсем не притронулся к своему угощению. Он чувствовал, что всё происходит абсолютно неправильно. Им не следовало праздновать, пока Аньель находился в заточении. Виктор чувствовал ровно то же самое. Только праздник устраивал не он. Лично Люмьер вложил в него только средства, а всем остальным занимались женщины. Виктор попросил прислугу сохранить для маркиза его пирог и убрать со стола.       — Вы оба мрачнее тучи, — заметила Жозефина.       Если быть совсем откровенным и честным, Виктор не испытывал особых эмоций на тему того, что у него родилась дочь. Он планировал это, спонсировал, но эмоционально Люмьер был спокоен настолько, что порой могло показаться, что он совершенно равнодушен и холоден к ребенку. Вероятно, его стоило бы осуждать, ведь наследника он предполагал ровно для того, чтобы передать свои дела и немалые средства, а кто из аристократов не поступал подобным образом? Куда легче и проще он относился к Вильгельмине, нежели к Аньелю, на которого возлагал столь большие надежды, и которого так бездарно потерял.       — Прошу прощения, Жозефина, — тихо отозвался Люмьер.       Она лишь понимающе кивнула и увлекла всех присутствующих в легкий разговор о том, что сейчас происходит в столице. Венсан же сидел подле Виктора с совершенно непроницаемым и сосредоточенным выражением, которое часто приобретало его лицо в те моменты, когда он слышал то, что слышать был не должен.       — Хочешь уйти отсюда? — Люмьер обратился к маркизу.       — Я так виноват, — чуть слышно проговорил он и прижался к груди Виктора, не обращая внимания на присутствующих. По его щекам катились слезы.       Виктор обвил его плечи.       — Почему?       — Только я один виноват в этом проклятии.       — Нет, Венсан, это не твоя вина. Это все было решено задолго до тебя.       — Я навлек гнев Господа, — проговорил он. — Мне все время говорят об этом.       — Они неправы в том, что говорят.       Люмьер прижал его к себе крепче.       Так они сидели некоторое время. Жозефина предложила гостям прогуляться по саду, чтобы не мешать им. Когда они остались одни, Венсан уже не сдерживал рыданий. Он был так измучен своими демонами. Виктор гладил его по спине, стараясь утешить. Все, что он мог сделать — это быть рядом. Время пролетело совсем незаметно, и уже вскоре начало вечереть. К тому же поднялся ветер, и засушливый зной сменился на приятную прохладу. Выбившись из сил, Венсан попытался уснуть прямо на груди Виктора.       — Пойдем, я уложу тебя спать в комнате, — Виктор прошептал ему на ухо. К тому моменту все гости были уже заняты какими-то играми от карточных до конной прогулки.       Люмьер был единственным человеком, кого маркиз всегда слушался безоговорочно. Даже когда он был не в духе, стоило Виктору всего-лишь посмотреть на него, как он чувствовал острый укол вины, и тут же старался исправится. А поэтому сейчас он собрал все свои силы в кулак и заставил себя встать. Виктор проводил его до спальни, где помог переодеться в ночную рубашку и легкие хлопковые брюки.       — Отдыхай. По правде, я бы лег с тобой, но оставлять гостей в твой собственный праздник как-то неприлично.       Устроившись поудобней, маркиз только понимающе кивнул и закрыл глаза. Он чувствовал себя донельзя уставшим, но в голове все ещё звучали знакомые голоса.       — Попробуй спокойно заснуть. — Виктор сел на постель. — Я посижу с тобой.       Венсан хотел было еще что-то сказать, но уже через несколько мгновений он погрузился в сон. Его пальцы все ещё крепко сжимали ладонь Виктора. Люмьер сидел с ним некоторое время, пока точно не убедился, что Венсан крепко заснул. Он осторожно освободил ладонь от пальцев де ла Круа, нежно поцеловал его в висок и получше укрыл одеялом, а потом вышел из комнаты и присоединился к гостям в саду, закурив при этом долгожданную папиросу.       — Спасибо за приглашение.       К нему подошел Чарльз.       — Спасибо, что принял его.       Люмьер кивнул и одарил его улыбкой, а потом предложил закурить. Гэлбрейт с удовольствием принял папиросу из его рук.       — Поправьте меня, если я не прав, но, кажется, вам сейчас необходимо с кем-нибудь поговорить.       — Мне много лет хочется с кем-то поговорить, а слушает меня только тишина и те, кого уже нет. А когда дело доходит до живых людей, я даже не знаю, что сказать.       — Попробуйте начать, а я постараюсь вам помочь, — предложил Чарльз.       Виктор присел на скамью под раскидистым деревом и сказал.       — Я бесконечно устал.       — После всего, что вы пережили, это неудивительно.       Он сел рядом с Виктором, закинув ногу на ногу.       — Все так или иначе что-то переживают. Но последний год выдался, конечно, непростым.       — В случившемся ведь нет вашей вины.       — Я знаю. К тому же далеко не я один переживаю. Все-таки герцог и герцогиня… Это их семья.       — Для меня это тоже тяжкая ноша. Я любил его и продолжаю любить. Не было ни дня, когда я бы не думал о нём.       — Любить де ла Круа сложно. Их любовь может тебя распять.       — Но вы же любите маркиза.       — Люблю. Это того не отменяет.       — Я знаю, сейчас мы едва ли можем что-то сделать, но надежда всегда должна жить в наших сердцах.       — Кажется, разговор нужен все-таки тебе, Чарльз.       Тот даже слегка удивился, но не стал возражать.       — Вы гораздо мудрее меня.       — Я тебя больше чем в два раза старше. Если тебя что-то тревожит, расскажи мне.       — Меня продолжает терзать мысль о том, что мы сделали недостаточно.       — А что еще мы могли сделать? — Виктор закурил вторую папиросу. — На твой взгляд.       — Я должен был серьезней отнестись ко всему…       — Ты влюбился. И полюбил.       Он поджал губы, но не отвел взгляд.       — Вы меня предупреждали.       — Ты был у него? Или как его поместили в больницу, так нет?       — Да. Он так изменился.       — Он ни на кого не смотрит, ни с кем не разговаривает. От него есть только тело, которое глядит в одну точку и в никуда.       — Если бы я не знал, что это он, я бы его не узнал. Он так исхудал…       — В самые худшие времена Венсан выглядел так же. Если он придет в себя, я заберу его оттуда.       — А это возможно?       — Что именно?       — Он может стать прежним?       — Я не знаю. И это незнание меня убивает. Там ему не помогут, а содержать его в таком состоянии дома… Венсан этого не переживет.       — Я готов предложить всю посильную помощь.       — Тебе бы свою жизнь спокойно жить. Ты уверен, что хочешь моей участи?       — Я чувствую, что должен сделать все, что смогу.       — Ты так сильно его любишь.       Гэлбрейт просто кивнул. Он чувствовал, как в горле встал ком.       — Рано об этом говорить, а, может быть, и вовсе не придется, но… Хорошо. Я постараюсь помочь тебе, чем смогу, если ты решишь взять такую ответственность на себя. Но я не отпущу Аньеля от себя далеко. Если он придет в себя, тебе придется оставить Англию и даже Францию. Мы уедем в Пиенцу.       Гэлбрейт ненадолго задумался, но потом согласно кивнул.       — Я всегда мечтал о том, чтобы повидать другие страны.       — Основную часть года мы живем там, но иногда возвращаемся в Париж. Раза четыре в год, иногда чаще.       — Не самое плохое место для жизни, так ведь? Тем более так я буду ближе к вам и смогу лучше выполнять свои обязанности.       — Осталось только дождаться Аньеля.       — Кажется, маркиз не сомневается в том, что он придёт в себя.       — Я доверяю ему в этом вопросе, хотя сам сильно сомневаюсь. Но я хочу верить в Аньеля.       Чарльз легко коснулся его руки, демонстрируя, что он полностью согласен с Люмьером. Виктор чуть улыбнулся.       — Венсан прав, это пир во время чумы. Праздник, когда празднование кажется кощунством по отношению к сыну.       — Но ваша дочь…       — Но мой сын.       — Вы правы. Все это излишне.       — Я решил просто позволить дамам устроить праздник. Они этого очень хотели. Мне лично все эти праздники не нужны. Достаточно того, чтобы за столом не пустовали места.       — Я понимаю вас. Каждый ищет свой способ пережить горе.       — А какой способ у тебя?       — Работать.       — Знакомо. Будь с этим осторожнее.       — Разве работа может навредить?       — В ней можно полностью раствориться. Забыть о семье, о любимых людях и, что важно, о себе.       — Но ведь тогда боль не будет столь явственной.       — Тогда ничего уже не останется, Чарли. Я ушел в работу и собственный траур, лишь затем до меня дошло, сколько времени я упустил.       — А сейчас вы счастливы?       — А в чем именно счастлив?       — В том, что поменяли свое решение спустя столько лет?       — Я должен был сделать это раньше.       — Но вы ведь были влюблены в другого.       — Любил. И люблю его до сих пор. Мертвых нельзя разлюбить.       Чарльз печально посмотрел на Виктора, но решил больше не развивать эту тему. Он видел, что это делает его собеседника еще печальней.       — Ты единственный за этим столом, кто не знает всей правды.       — А я достоин?       — Я уже доверил тебе многое. Свою работу и свою семью.       — Но я не настаиваю. Пусть мне и любопытно, но некоторые тайны должны оставаться тайнами.       Виктор кивнул.       — Пусть так.       Чарльз достал из кармана жилета часы и некоторое время изучал их.       — Мне следовало бы поспешить, чтобы успеть на поезд.       — У тебя много вещей?       — Только то, с чем я приехал.       — На лошади держишься?       Тот удивленно кивнул.       — Вот и выдался повод ненадолго сбежать. — Виктор поднял и улыбнулся Чарльзу. — Пойдем.       Гэлбрейт поднялся и проследовал за ним. Для своего возраста Люмьер проявил неожиданную прыть. Виктор быстро преодолел расстояние до конюшни и попросил седлать двух лошадей. Анри никогда не запрещал Люмьеру заниматься самоуправством.       — Так будет куда быстрее.       — А куда мы отправимся?       — Прямиком к поезду.       — Спасибо, что скрашиваете мой путь.       — Спасибо, что приехал и готов помочь.       Вскоре они уже выехали по дорожке к воротам замка. Виктор был на лошади мышастой масти, в то время как Чарльзу досталась серая в яблоках.       — Это меньшее, что я могу сделать, — ответил Чарльз.       Виктор взял поводья в одну руку, погладил лошадь по шее, и они двинулись в сторону станции. Вскоре с легкого прогулочного шага они перешли на рысь. Чарльз уверенно держался в седле и ничуть не отставал от лошади Виктора. Через некоторое время они прибыли на станцию. Поезд должен был прийти через пять минут.       — Ко времени.       Виктор спешился и вновь погладил лошадь по шее.       — Пожалуй, я загляну к нему еще раз перед отъездом.       — Дай знать, если что-то изменится. Когда поезд прибыл в Париж, уже совсем стемнело. Улицы были ярко освещены уличными фонарями. Оказавшись на вокзале, Гэлбрейт почувствовал, как тяжело у него на сердце. Всю дорогу он думал об Аньеле. Мысль о том, чтобы посетить столь ужасное заведение, пугала его, но вместе с тем, он понимал, что куда страшнее там находится в течение полутора лет. Решив, что он навестит возлюбленного утром, Чарльз отправился в сторону дома на Сен-Оноре. Гэлбрейт курил в открытое окно и думал о том, что хотел бы сейчас быть с Аньелем. Но мысли эти лишь причиняли боль. Он заснул не позднее полуночи, но долго мучился в постели, а потому проспал до семи часов. Чарльз лежал в кровати некоторое время, а потом встал, чтобы все-таки собраться и сделать самое главное.       Аньель де ла Круа содержался в больнице Сальпетриер, старейшей и самой крупной в Париже. Его содержание щедро оплачивали, но сам Аньель едва ли это понимал. В его голове он вел увлекательные диалоги, посещал множество интересных мест и занимался научной работой, но со стороны он выглядел совершенно безучастно. За все это время он не проронил ни слова. Раз в день его кормили, но он давно уже не чувствовал никакого вкуса. Реальный мир больше не представлял для него никакого интереса.       Чарльз пришел к нему в одиннадцать. Он сперва переговорил с врачом, который наблюдал Аньеля, а потом, после того, как де ла Круа проверили, его пустили. Больница не была плохой, но находиться в ней было неприятно, сродни пытке. Вокруг были больные люди: сидели в коридорах, разговаривали сами с собой, кто-то общался друг с другом, но все это оставляло скорбный отпечаток. Гэлбрейт вошел в палату, где содержали графа де ла Круа. Его сердце билось часто, а руки мелко дрожали. Так было каждый раз, когда он навещал его.       За минувшие месяцы Аньель и правда сильно изменился. Хотя за ним и ухаживали вполне неплохо по меркам подобного заведения, от того яркого живого юноши не осталось и следа. Его волосы, отросшие до плеч, поблекли. Кожа была очень бледной, почти прозрачной. Долгое время ее не касались солнечные лучи. Он был очень худ и, казалось, может сломаться от любого прикосновения. Но страшнее всего были его глаза. Они смотрели прямо на Чарльза холодно и безучастно. В ледяной синеве нельзя было угадать ни мыслей, ни чувств юноши, хотя, определенно, они и были где-то глубоко внутри.       Чарльз подвинул стул и присел, смотря на Аньеля. Так было буквально каждый раз, когда он приходил. Ничего не менялось.       — Я… Я скучаю по тебе.       Гэлбрейт тяжело вздохнул и опустил глаза. Так прошло много долгих минут. Аньель продолжал смотреть на него практически не мигая. Его поза говорила о том, что он пытается защититься от любого контакта с окружающим миром. Чарльз протянул к нему руку и взял ладонь Аньеля в свои. Его пальцы были такие холодные. Гэлбрейт поглаживал его своими, горячими, с глубокой тоской глядя на де ла Круа.       — Я люблю тебя и надеюсь, что ты вернешься…       Аньель не отвечал, но в этом прикосновении было столько любви, что его пальцы чуть дрогнули. Он явно все чувствовал. Чарльз чуть отвернулся. Его глаза наполнились слезами, а голос дрогнул. Лицо исказила невозможная мука.       — Тебя нет уже так много дней. — Гэлбрейт наклонился и поцеловал его ладонь, а потом прижался к ней лбом. — Пожалуйста, Аньель, возвращайся. Пожалуйста…       Граф вздрогнул. Он слегка нахмурил брови и посмотрел на Чарльза. Он смотрел на него все также холодно, но теперь во взгляде явственно читалась осознанность.       — Виктор бы, наверное, сказал, что нужно жить своей жизнью и не пытаться в благородство. Но без тебя я своей жизни уже давно не вижу. — Чарльз выпрямился, но глаза так и не поднял. Его лицо было мокрым от слез.       Аньель продолжал смотреть на него некоторое время, пытаясь понять, где он находится, и вспомнить, кто перед ним. Лицо казалось смутно знакомым. Он попытался что-то сказать, но голос не подчинялся ему. Чарльз посмотрел на него и заметил, что тот смотрел на него куда более чем осознанно.       — Аньель? Ты меня понимаешь? — Гэлбрейт взял его лицо дрожащими пальцами. Аньель только медленно кивнул. Он снова попытался что-то сказать, но с его губ слетел только хрип. — О, Господи… Посиди. Посиди здесь.       Чарльз поднялся и вышел в коридор, чтобы позвать хоть кого-нибудь. Пока Гэлбрейт отсутствовал, Аньель сменил позу. Все тело ломило. Он с удивлением смотрел на свои руки, сжимая и разжимая пальцы. Эти действия показались ему очень занятными. Чарльз объяснил тому самому доктору, что Аньель очнулся. Также Гэлбрейт, который понимал всю важность этого события, начал нервничать, что как можно скорее необходимо сообщить эту новость Люмьеру.       Доктор сначала не поверил Чарльзу. Он наблюдал Аньеля все это время и не видел никаких изменений. Он также сомневался, что де ла Круа сохранил хотя бы крупицы разумности, а поэтому быстрым шагом направился к палате Аньеля. Чарльз едва успевал поспевать за ним. Когда они оказались в палате и врач осматривал Аньеля, Чарльз пытался прийти в себя. Он закурил прямо в коридоре больницы. Спустя четверть часа к нему вышел доктор. На его лице читалось явное замешательство.       — Это невероятно! — только и произнес тот.       — Он правда пришел в себя? Мне не померещилось? — Чарльз, который за пятнадцать минут курил уже третью папиросу, тяжело вздохнул.       — Не померещилось. Он реагирует на внешние раздражители, хотя пока не может ничего сказать. Делать какие-то выводы еще рано, но это хороший знак.       — Он пока останется здесь?       — Естественно.       — Нужно срочно сообщить его семье.       — Я напишу записку, в котором изложу его состояние. Месье Люмьер во всем любит точность. — Врач чуть улыбнулся, явно одобряя дотошность Виктора.       — Да. Да, конечно. Можно к нему?       — Да, но не ждите слишком многого.       Чарльз кивнул, поспешно затушил папиросу и убрал окурок в свой же портсигар. Он вошел к палату к Аньелю и присел на все тот же стул, что стоял рядом с его кроватью. Подняв голову, Аньель внимательно посмотрел на Гэлбрейта, а затем попытался выговорить имя Чарльза.       — Ты долго молчал. Голос тебя не слушается. — Гэлбрейт погладил Аньеля по волосам. — Но ты не представляешь, как я счастлив. Господи, я так рад видеть тебя. Ты здесь… Ты правда здесь.       — Я… я… — Аньель пытался что-то сказать, но потом закашлялся и был вынужден оставить попытку. Он коснулся руки Чарльза и закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. Чарльз пересел на кровать и очень осторожно, ласково обнял Аньеля.       — Мой хороший…       Аньель немного помедлил, но потом обнял Чарльза в ответ.       — Давно я…       — Скоро уже почти два года.       Чарльз поглаживал его по спине, прижавшись к Аньелю.       — Два..? — переспросил де ла Круа, пытаясь понять смысл его слов. — Почему?       — Ты ушёл в себя… И мы ждали твоего возвращения. Мне не верится, что ты правда с нами…        Чарльз поднял голову и посмотрел в его глаза.       — Я помню тебя, — медленно проговорил он, когда голос окончательно к нему вернулся. — Все так расплывчато.       — Ты помнишь свою семью?       Аньель смотрел на него явно озадачено. Он сдвинул брови, а его губы еле заметно шевелились, хотя он не произносил ни звука. Так прошло несколько минут.       — Виктор? Как… Как он?       — Виктор в порядке. Очень о тебе волнуется. Они все сейчас в фамильном замке твоей семьи в Луаре. Ему скоро сообщат, что ты пришёл в себя.       — Я сделал… что-то плохое? — несмотря на вопросительную интонацию, Аньель скорее утверждал.       — Многое произошло. Но главное, что теперь ты с нами.       Чарльз нежно взял его руки в свои. Из-за двери послышались крики. Кто-то из больных впал в неистовство. Аньель содрогнулся всем телом и испуганно покосился на дверь. Чарльз обнял Аньеля крепче.       — Не бойся, я рядом. Мы заберём тебя отсюда, как только нам разрешат.        Гэлбрейт стал поглаживать Аньеля по волосам.       — Я так скучал по тебе, любовь моя… Боги…       — Я… я не знаю, что я чувствую. Прости. А Кристиан? Он придет?       — Он… Ох, Аньель… — Чарльз тяжело вздохнул и покачал головой. — Доктор Кристиан Мур не существует.       Де ла Круа отстранился и непонимающе посмотрел на Чарльза.       — Не говори так. Я столько лет с ним работал.       — Аньель…       Граф резко дёрнулся. Его лицо исказила гримаса боли. Теперь он смотрел на Чарльза с враждебностью.       — Этого не может быть. Я ведь его видел. Мы встречались в пабах. Я приходил в его квартиру и я помню адрес…       — Если ты хочешь знать правду… Ты хочешь её знать?       Чарльз с болью ответил ему на взгляд. Аньель облизнул пересохшие губы и кивнул.       — Все дни… Не было никаких встреч.       — Но ведь… ты сам его видел.       Чарльз покачал головой.       — Ни разу. Ты скрывал его от меня. А потом я узнал, что не было ни писем, ни самого доктора.       — Но я не понимаю…! — Тот запустил пальцы в волосы и принялся раскачиваться взад-вперед.       — Все это было лишь в твоем сознании.       Чарльз опустил глаза и несколько покраснел.       — Я помню его лицо так же, как вижу твое сейчас.       — Нет, Аньель, нет…       — Я такой же, как… мой отец?       — Да. Только у него все немного иначе.       Подняв глаза на Чарльза, Аньель шумно вздохнул. Хотелось расплакаться, броситься ему на шею и молить о том, чтобы тот его больше никогда не покидал, но де ла Круа не мог. Чарльз погладил его лицо и поцеловал его в лоб. Гэлбрейт обнял Аньеля и прижал его к себе нежно и бережно.       — Просто знай, что я люблю тебя. И не оставлю, если ты сам не оставишь меня.       В это время в голове графа всплывало множество обрывков воспоминаний. Он помнил, как поступил, но куда? В Оксфорд или Кембридж? Чем он занимался? Чему учился? Что за исследования проводил? Что случилось потом? Чем больше он думал об этом, тем больше вопросов у него возникало. Наконец, Аньель окинул взглядом комнату. Неужели он провел здесь целый… Почти два года? Он совершенно ничего не помнил, но ведь так не должно было быть? Амнезия. Это слово всплыло у него в голове, хотя он точно и не помнил его значения. Мотнув головой, чтобы отогнать от себя все эти беспокойные мысли, граф вновь посмотрел на Гэлбрейта.       — Я не оставлю, — тихо произнес де ла Круа.       Чарльз кивнул и, забравшись с ногами на кровать, привлек к себе Аньеля, чтобы тот просто устроился у него на плече. Гэлбрейту хотелось плакать и от радости, и от разорвавшейся внутри боли, которую он так долго терпел. Его пальцы зарылись в отросшие кудри Аньеля. В ту минуту Гэлбрейт молил Господа только об одном — чтобы Аньель, его возлюбленный Аньель, вернулся навсегда.