you must be loving someone.

I don't have to feel good I just wanna feel better And I would change it if I could, if I could I'm sick of sadness all together Oh, I could use a distraction to cope with my life So thin a little more healthy See the sun every night I don't have to feel good Oh, I just wanna feel better I've got too much alone time I could share some with you I need some kind of sunshine And the smiles overdue Взгляд цепляется за резкие линии скул, за тёмные, зажжённые беспокойством уголки глаз, золотую пряжу волос, очерченную белёсым, искусственным светом из окон общежития. Взгляд перещитывает тонкие, едва заметные веснушки, высыпанные на узкое лицо солнечной крупой. Скатывается трепетно -- сердце становится больше, чем он может выдержать, -- к вкрадчивому, светлому контуру обветренных губ. Мидория заставляет себя отвести глаза -- в воздухе стоит запах тяжёлой гари, и ломкого, звенящего мороза, и мускатного ореха. Громоздкий, рычащий тембр голоса Бакугоу всё ещё оседает на периферии слуха — острые спазмы прошибают опалённую спину, раскалённый воск и палевые молнии над лесом. Мидория напряжён, Мидории не спокойно — силы угрозой столпились у него в памяти, скопились ворочующимся набатом под сердцем. Мидория знает -- всё наперекосяк, не так, Мидория знает -- он лажает по всем фронтам. Мидории не нравится это чувство, ворочуещееся в лёгких, сводящее душу тревожным зудом. Мидории не нравится видеть Бакугоу рядом с Всемогущим -- у Мидории плечи сводит, спазм гремит вниз -- маслянистыми нефтяными разводами по сердцу мажет и скалит там зубы -- клыки рыжим блеском блестят, богровые звёзды зажигая, гоняя колёное железо по венам. Мидория не имеет права на ревность, а она зарывается в багряные, суматошные мысли диким зверем -- не подступиться, не объяснить, не вышвырнуть, и это сбивает с толку, не даёт проходу, и Мидория разочарован, и Мидория зол на себя, и Мидория падает, падает, падает -- смаргивает тёмным решетом ресниц крупные, синие слёзы, дрожит мелко -- между бровей ложится тонкая сизая складка. Всемогущий не подходит ближе, мнётся на расстоянии метра угольной чернотой фигуры -- и даже это обезоруживающе, и даже это -- отчаянно. Звучит глухо, голос трескается по швам резковатой хрипотцой -- отголоски американских боевиков, рыжая кожа и горячий аризонский воздух. -- Всё в порядке? Мидория прикрывает глаза. Нет. Не в порядке. Не в порядке -- видеть с ним Полночь -- улыбка разменивает острые губы розовым земляничным блеском, тонкие запястья, чернильная острота волос -- и чувствовать, как что-то внутри надрывно звенит, как расстроенные струны гитары, срывается и гулко стукает в грудную клетку — воздух из лёгких вышибает. Не в порядке, когда чувствуешь себя вместе с бывшим Номером Один опьянённым трогательным счастьем, ластишься солнечно под взглядами, зарываясь в урывки воспоминаний -- трепетно, сильно. Это не нормально -- быть влюблённым так. Безнадёжно, безутешно, безумно -- «без» рвёт голосовые связки, лиловые искры в глазах вышибает. Это не нормально -- не хотеть делиться тем, кто совсем не твой -- нечейный, своим светом обжигающий, не оставляющий ни для кого место. Не нормально -- когда хочется очертить пальцами сколы лица, тронуть губами светлое полотно кожи, прикоснутьсяприкоснутьсяприкоснутьсяприкоснуться. Когда хочется кричать на весь мир -- чтобы каждый вокруг услышал, понял, усвоил, чтобы на каждого тяжёлым потрясением осознание свалилось -- Мидория Изуку разрывается, Мидория Изуку хочет не отпускать его руки н когда на свете, Мидория Изуку хочет любить. Дыхание перехватывает -- оно спотыкается, сбивается с шага неровным, нервным жестом, серыми складками свитера укрывает, пробивается в мысли распахнутым ничего. На плечах горит выдуманное прикосновение -- лёгкие ладони опускаются на напряжённый изгиб мышц -- тёплое спокойстыие, нейтральный шаг ветра по лицам. Его прошибает дрожь, блёклая, инеистая, пронизывает все его мускулы, проходит сквозь все артерии и наполняет пенистым, холодным, как шарик ментола лопается, разливающимся робостью по внутренностям. Уронить всё в одну огромную коробку и не думать. Не сейчас. Это. В. Коробку. В дурацкую коробку. И выбросить, вышвырнуть как можно дальше, как можно отчаяннее. Закинуть на другой край света, на крайнюю точку озонового слоя. Хоть куда-нибудь. Перестать дрожать, перестать бояться до пустого места в костях. Перестать растворяться в предрассветной серости, забыть сны, забыть этот голос, и глаза, и эту тяжёлый, нейтральный, калечущий, исцеляющий жар. Он падает в реальность -- суматошно, испуганно. Спрашивает себя, как долго молчал. Слова -- рваные бумажки, стукаются в пустоту между ними, слова -- полумера, неловкое движение рук. -- В порядке. Всё хорошо. Просто устал. Просто устал. Тошинори -- набег клавиш под тонкими пальцами мастера, Тошинори -- законченные наброски, Тошинори -- это тишина, и солнечные сплетения под сердцем, и набат красок за уравновешенным взглядом -- светлая ветошь, и угловатые наброски рук. Тошинори выглядит таким хрупким -- голубые реки вен сквозь палевое полотно кожи просвечивают -- того и гляди, рассыпится солнечным светом, но Мидория ему не верит. Символом Мира так просто не становятся, Символ Мира так просто не обронить -- Мидория доверился ему с первых же секунд, Мидория доверять ему себя отучает -- Всемогущий сильнее, чем кажется, даже если от него иногда пахнет кровью, и паршивым кофе, и пылью. Тошинори кивает ему, Мидория дышит рвано, пытается собратьсясобратьсясобраться -- задача практически невыполнимая. Делает выпад вперёд, пытается перехватить Всемогущего, не дать пройти на его поле -- кеды скользят по замшевой, синей траве, взмахивает руками неловко -- мгновение -- и крепко ударяется о лиловую зёмлю -- глухо охает, отчаянно впивается взглядом в пепельное полотно мокрого неба -- в ушах стрекочат нафталиновой крупой помехи. Слышит тревожный выдох Тошинори, видит над собой тени у глаз, растрепавшееся золото волос. Когда Всемогущий подаёт ему руку, Мидории становится дурно. Они проторчали у лесополосы уже битый час, и никакого результата -- Мидория рассеянный, Мидория несобранный и как будто отчаянный -- каждое движение даётся усилием, руки-ноги совсем не слушаются, и он соскальзывает, падает, спотыкается и лажает. Тренировка терпит тотальную катастрофу, но Тошинори ему каждую осечку терпеливо прощает, но Изуку и себя самого достаточно -- досада роется в голове суматошными витками, вина оседает в горле. Ему не нравится выглядеть побитым щенком, но именно это он в перекрёсном взгляде и читает -- и злится на себя до сжатых кулаков -- светлые полумесяцы на обратной стороне ладоней. -- Что с тобой сегодня? -- он не упрекает -- голос звучит аккуратно, от понимающего тона -- совсем скверно, но и без этого Изуку роняет голову -- нитки волос на секунду вспархивают вверх, открывая виноватый контур бровей. Место, где Тошинори коснулся его запястья, -- раскрывается пурпурными цветками, лоснится рыжим жаром, Мидория в точности запоминает ощущение линии его пальцев у себя на коже -- тёплое, непродолжительное, слаженное, как будто один этот жест Всемогущий отрабатывал до точного изящества -- ничего лишнего. Ничего лишнего -- этого хватает, чтобы замешкавшееся сердце пропустило удар. Бывший Номер Один прикрывает веки -- выбеленные солнцем ресницы дрожат под сложенными у переносицы пальцами, потом как будто решается -- мерный блеск глаз, уголки губ приподняты -- вишнёвые тени закрадываются рядом. -- Хорошо. На сегодня хватит. Ты ещё не завтракал? Хочу сводить тебя кое-куда.

* * *

В кафе пахнет пряно -- специи для чая, тёплые пальцы, осенняя пряность и замшевые любимые шляпы, окна покрыты едва различимого налёта уличной пыли, через них -- тонкий, полупрозрачный свет льётся на столики -- дороги пахнут утренней свежестью, пространство поддёрнуто плёнкой газировок из автоматов и ароматом осеннего вымытого асфальта. У официантки приятные ямочки на щеках -- тыквенные улыбки и бордовый дождь, и руки у неё -- ловкие, сильные, их изгиб по-мальчишески очаровательно летает над блокнотом. Говорит с ней больше Всемогущий -- Мидория растроганно смотрит на его лицо и рассеянно хлопает ресницами. Когда Тошинори рядом всё как-то сбивается в сторону, не туда уходит, всё, что говорил себе, -- теряется и не высовывается, и сердце исправно пропускает удары. Когда Тошинори так близко, Мидория считает прикосновения, Мидория растворяется в этой любви и не может думать почти ни о чём. Когда Тошинори так близко, забывается всё на свете -- особенно запреты под кожей. И Изуку почти получается понимать самого себя. -- Боюсь, мне придётся отъехать на время -- общественность всё ещё требует от меня явки на собрания про-героев, хотя ничего дельного я на них внести и не могу. Поэтому и позвал тебя сюда -- я вижу, что тебя что-то гложит, и мне хотелось бы разобраться с этим, -- он передаёт улыбчивой официантке меню, солнце, капризно нежелавшее появляться всё утро, -- белёсый золотой дождь -- особо Мидории не помогает. Свет ложится ровным блеском прямо Всемогущему на лицо -- глубокие тени под бровями светлеют почти до неузноваемости, лучи сглаживают острые сколы губ, жёлтые искры, как шампанское, падают с волос на плечи -- он красивый до безобразия, хоть вой, и прежде, чем в сознании стрелой чиркает: он открыто пялится, Всемогущий по-птичьи склоняет голову на бок, -- У меня что-то?.. -- Нет!! С вашим лицом всё в порядке! Я имею в виду, на нём ничего такого нет, точнее, конечно, есть, то есть, я хотел сказать, я.. просто задумался, -- он утыкается лбом в глянцевую поверность стола и мычит что-то невразумительное -- перед глазами багряным бельмом застывает смущение, и вдруг слышит, что Тошинори тихо прыскает себе в кулак. Он поднимает расстерянный взгляд -- глаза светятся густым, влажным блеском, и Всемогущий опускает руку ему на макушку. -- С тобой определённо что-то творится, и я не могу разобрать, что. Мидория, мальчик мой, ты же знаешь, что можешь рассказать мне? Я смогу понять. Если ты, конечно, готов довериться мне, -- он говорит ровно и мягко, шафрановое спокойствие стелется между ними, и Мидория вдруг ловит мысли, что его губы дрожат. Он не может выдавить слова из горла с минуту, а потом зарывает лицо в ладони и бормочет себе под нос. Тошинори вопросительно хмурится. -- Мне кажется, мне нравятся парни, -- голос предательски ломается -- полая кружка, стрёкот звёздного неба. Всемогущий издаёт удивлённое, замшевое «о» и уже собирается что-то сказать, когда телефон где-то в синих складках пиджака энергично и бессовестно тренькает. Тошинори нетерпеливо зажигает голубой дисплей, и в его зрачках плавает белый цифровой свет, а потом быстро печатает. На взгляд Мидории дёргает головой в сторону -- волосы рассыпаются жёлтой пряжей: -- Полночь спросила, где я. Лицо Изуку вытягивается -- что-то туго колит под рёбрами. -- Полночь спросила, где вы? -- Обычно в это время мы завтракаем все вместе в учительском общежитии, -- он щёлкает экраном блокировки и возвращается глазами к своему ученику, -- Я не могу сказать тебе много и вряд ли буду хорошим советчиком. Но я хочу дать тебе понять, что в этом нет ничего постыдного, понимаешь? Как бы остро вопрос об ориентациях не стоял пару десятков лет назад, дары изменили и продолжают менять общество. Теперь нельзя точно сказать, что такое человек, и никто больше не может вгонять человечество в определённые рамки. Всё в порядке. Ничего страшного, -- Тошинори секунду оглядывается по сторонам, -- Что-то наш кофе запаздывает, да? Мидория заставляет себя посмотреть Всемогущему прямо в лицо и натыкается на улыбку. Дышать становится чуточку легче.