you must be loving someone.

Boy I hear you in my dreams, I feel your whisper across the sea I keep you with me in my heart You make it easier when life gets hard Любовь звучит как Урарака. Любовь выглядит — как Очако. Волосы, скрадывающие все рыжие блики в комнате, пропахшие жасмином и цитрусовыми, сбитые костяшки и браслеты на загорелых запястьях — изгиб их бежевых крыльев — совсем не девчачий. Гудящие медовые перебеги мыслей — пчелиное трудолюбие, жёлтые бока на солнце, горечь, царапающая горло. Она хватает Мидорию за руку — и это не страшно, и это весело — карамельный блеск её глаз, фруктовое дыхание, душистые звёзды на кончиках пальцев. Мидория улыбается — суматошно, по-летнему — перечная мята и смех, щекочущий щёки. Он уверен, если прямо сейчас заглянуть в словарь, вместо любви там будет — «Урарака Очако, девочка-гравитация». Любовь — это и есть она. Мидория сворачивается в три погибели и мечтает провалиться под землю -- слова врезаются в опалённое сознание острым древесным блеском, остаются занозами на стенках души, царапают горячим алым остриём. Дуракдуракдурак. Теперь он точно поймёт. Теперь он точно узнает. И что потом? Изуку боится дотягиваться до этого мыслями, но ответ лежит прямо на ладони -- кончики пальцев подрагивают, его всего трясёт с головы до ног -- стыд сухой зелёной трухой опадает в лёгкие. И что потом? Если Всемогущий решит, что поспешил? Если решит, что Мидория был не готов. Может ли он забрать Один-За-Всех обратно? Скорее нет, чем да, но даже это не гарантия -- увидеть в тёмном, мрачноватом, твёрдом взгляде напротив -- золотые искры, лазурное марево распахнутого неба, усталость под прозрачными веками -- разочарование, смятение -- это выше любых его сил. Господи, какой же он идиот. С самого начала знал -- нельзя. С самого начала понимал -- выстроить вокруг этого стены, закрыть наглухо в себе, закопать под пепельными, густыми останками сердца, если потребуется. Оставить за рамками, оставить, пока это -- тёплый сухой свет, морская пена бледным налётом собирается, чабрец и стойкость -- не иссякнет, не расстворится в сумасшедшем беге, в индиговых воздушных потоках, под стеклянными стирильными облаками. Что-то болезненно стягивает в груди -- оставляет багряные бутоны под рёбрами, выкручивает связки, ломает. В черепной коробке травяными стрелами несётся осознание -- не может. Не хочет. Не хочет до ужаса. Господибожемой. Ему было так хорошо там, рядом с ним. Так просто. Он тает под мягкими, светлыми лучами этой влюблённости -- веснушки вспыхивают на щеках рыжим червонным золотом, в волосах застревает покатое, наивное счастье, и Мидория не хочет отпускать всё это больше жизни. Как же легко всё было столько дней назад -- боль, прожигающая пальцы, оставляющая кожу на руках пустыми угольными улицами, лавровые всполохи в прядях на персиковых закатах, восхищение под кожей, восхищение в кислороде, и он нёсся по знакомой дороге -- запущенной стрелкой вверх, спотыкаясь и выправляя дыхание, почти касаясь побитыми пальцами колючей небесной тверди -- гвоздичные звёзды мигают раскатистым ропотом. Как же это легко было даже месяц вспять -- а сейчас эта любовь, эта любовь множится под кожей чуть ли не ежесекундно, и держать её в себе всё труднее и труднее -- напряжённая полоска плеч, голубые тени между линией бровей, скомканный шаг воздуха. После Падения Символа врать себе уже практически невозможно, инцидент в Камино стал точкой невозврата -- под веками неровным почерком табличка «ремонту не подлежит», вместе со свалившимся осознанием -- не продохнуть -- набор недосыпа, огрубевшей воды из-под крана и ухудшающаяся успеваемость. Но боже упаси. Он любит Всемогущего так долго -- сначала так странно, так открыто, так по-детски -- у него голос заплетался, покрывался шорохом зелёных цветов на ветру -- сизый, глубокий звон, замшевые листья касаются вен, и он срывался в это совершенно пьянящее чувство -- он опьянён присутствием Тошинори рядом, он опьянён, потому что разделяет с ним нечто особенное, трепетное и значимое; потом -- ошарашенно, оторопело, тихо -- это пытка, чьи змеистые мраморные отпечатки не выветриваются до сих пор. Это были первые дни после переезда, это были серые, блеклые рассветы, обрывки фраз, которые вырывались ненароком, обрывки прикосновений, которые так и не ложились на кожу. Прошло всего ничего, но сейчас, сейчас -- Мидория заверял себя -- он научится справляться -- вытягивать, забывать, закрывать и дальше по списку, только вот ничего подобного -- каждая встреча с Всемогущим -- необъятная, широкая и громоздкая, и каждый день после -- сонно покачиваясь, плывя в пространстве, тая от печали и прелести, от лучистой боли, приподнимающей над сквозящим городом -- бумажный воздушный змей: голова в тучах, сердце в небесах. У Мидории горит лицо, и он утыкается носом в диванные подушки -- жмурится так, что на периферии зрения лиловые искры высекаются. У Мидории розовые летние травы под сердцем прорастают -- иван-чай и душистая, синяя мята. Он понимает -- пропал окончательно, он понимает -- это любовь ему нужна катастрофически.

* * *

Белый, пахучий ливень шагает по земле, серый потолок угрюмо смотрит на неё из-за жужжащих ламп, в гостиной практически пусто — Мина закидывает длинные ноги на спинку дивана — цветастое безобразие, замыленное глянцевой вишнёвой пеной и налётом вишнёвой колы, — Джиро положила руки на тёмные гитарные бока, и Цую следит за движением её пальцев — умелые, затейливые петли, паршивый кофе и апельсиновая цедра. Кто-то подлетает к нему -- абрикосовый жар, пряная корица, нагретый лимонад на солнце -- и падает рядом. Урарака стучит розовыми ладонями по животу и щурится — капризно, счастливо, как кошка — мышцы после тренирвок приятно тянет, под кожей тёплыми всполохами несётся жар, чёлка вредничает и ложится на рыжие ресницы. Урарака -- существо неизменно юное, и весёлое, и надёжное. У Урараки каждая секунда на счету, и влюбляться ей нужно тут же, немедленно, и жить прожигать неизменно и светиться солнечно, счастливо -- Мидория уверен, что она потрясающая, Мидория уверен, если кто-то из них и будет спасать, то это она -- яркая, девочка-бесконечность, девочка-болтушка -- карамельные потоки речи, яблочное драже. -- Ну давай, рассказывай, -- она упирает ладушки в щёки и смотрит прямо в глаза -- Урарака открытая, и сердечная, и добродушная. Мидория мнётся, Мидория заглядывает за плошки её имбирных зрачков, -- Чего это ты пытаешься утопить себя в подушках? Опять засмотрелся на мистера Красавчика Всемогущего и зазевал на тренировках, да? -- Урарака счастливая, потому что Урарака -- счастливица. Влюбляется быстро, просто, совсем по-девчачьи -- её любовь -- это усердие и искры в сердце, и спутанные наушники. Её любовь очевидная и нужная только ей самой -- она ни с кем ею делиться не собирается, она влюбляется для себя и только -- клубничные блики у ровных скул, блеск для губ и дурацкие принты на футболках. Урарака по-настоящему сильная и Урарака думает -- кто сказал, что безответная любовь — это треск в твоих костях? Ведь нет ничего чище и безвозмезднее, чем влюблённость в воздух. Нет ничего трогательнее, чем привязанность к старому кедровому багрянцу у тебя в лёгких. Нет ничего очаровательнее, чем влюбляться в своих лучших друзей -- держать за рыжий изгиб локтя в толпе, следить, чтобы они вовремя ужинали. Следить, чтобы они тоже влюблялись. Изуку смотрит, как отражаются облака от раздвижных окон, и поражается тому, что даже тревога под кожей делает его невозможно счастливым -- серые капли украдкой прикасаются прозрачными каплями к стеклу. Он задыхается -- дымный запах перечной мяты окутвает лёгкие, говорит прежде, чем может себя удержать. -- Урарака, я люблю Всемогущего так сильно, ты бы знала.. Я так сильно люблю его и больше не хочу этого не понимать, но это повлияет на его репутацию -- обязательно повлияет, и я знаю, что должен держать это только вот тут, -- он быстро касается груди -- под пальцами суматошно колотится о рёбра неугомонное сердце -- цветётцветётцветёт и умирает от боли, -- и я знаю, что подвожу его -- я так сильно его подвожу, и Киришима мне говорил, что влюблённость проходит, господи, он говорил, что это пройдёт, но она не исчезает -- возможно, я даю себе слишком мало времени, но его у меня нет, понимаешь? Я должен стать лучшим, а прихожу только третьем, или четвёртым, или шестым, и я постоянно пялюсь на него, понимаешь? -- он горестно выдыхает, -- Господи, это всё так неловко. Она крепко берёт его лицо в мягкий круг своих ладоней -- фруктовая жвачка, вишнёвые листья, горячие пальцы. -- Дурилка, это не неловко, это любовью называется. Из-за того, что ты так тараторишь, я добрую часть предложений пропустила. Но если ты хочешь со всем разобраться, ты должен сказать ему. Потому что по-другому лучше не станет. Мидория примирительно прикрывает глаза -- тихо дышит -- молочный шаг воды, выбеленная полынь, солнечные узоры. -- Я люблю тебя.

* * *

Чернильные тени ползут от углов комнаты, рыжий уличный свет решетом ложится на серые простыни, опускается на руки. Мидории кажется, что он плывёт под стеклянным куполом мыслей -- аккуратно заламывает уставшие пальцы, думаетдумаетдумает. После разговора -- разговора? -- с Ураракой прошло несколько часов, а он всё никак не успокоится -- дёргается мыслями в сторону, нервно запускает в тёмные нитки волос ладони, меряет комнату -- десять шагов туда, десять шагов обратно -- квадратное, скучное время ложится на пол вместе с глухим звуком его шагов. Урарака не в счёт, Урарака умница -- она сама догадалась бы, и Мидории дышать даже чуточку легче теперь. Но он говорил себе, что будет держать себя в руках, и в итоге -- божебожебоже -- сказал Всемогущему такое. Он приказал себе -- завязывай с этим. И в конце концов понял, что без этого не продохнёт. И в конце концов ревнует так сильно -- Мидории хочется накричать на самого себя. Ну и пускай. Ну и пусть. Это ещё ничего не значит. Это ничего не решает. И если само твоё нутро звенит, расцветает густой, мягкой, неправильной любовью -- зовёт прямо к неизведанному, шаткому, робеющему и неверному, то лучше отвернуться. Залепить уши воском. Закрыть глаза -- кудрявые ресницы дрожат -- вверх-вниз -- на изощрённое, громкое счастье, которым ты весь заходишься, как палевая трава, как розовый огонь на лугу -- седые травы жужжат и стонут. Послушно взять курс на нормальность -- в мире даров понятие всё ещё слишком шаткое -- четырёхчасовые тренировки, упражнения по высшей математике и растянутым связкам, смятым костяшкам, разбитым -- бордовая боль истомой, трещинами растекается -- переносицам. К прочным отношениям и стабильному продвижению по карьерной лестнице -- всё прямиком, кубарем до той точки, когда тебя на билбордах сухой, искусственный свет освещает строгим ореолом. Или сорваться всё же, упасть, переломать восковое оперение под лопатками, чтобы в открытое небо стрелой опрокинуться -- сойти с пути, проложить новый, с головой -- в светлое и непонятное. Это не про то, что видят глаза, а про то, что видит сердце. Человек, которым тебе быть не надо, -- тонкие кисти, персиковая вода щекочет нёбо, лучи мажут по щекам. Сердце, против которого не пойдёшь. Это не о Всемогущем -- о нём, о диком мальчишке с худой спиной и гранатовой крошкой на скулах, о мальчике со звёздами в волосах -- невероятно глупом, винящем себя во всех бедах человечества, спасающим, когда не нужно, тонущим, когда не от чего. Он натягивает плотное одеяло до самых ушей и пытается успокоиться. Дисплей телефона неуверенно освещает молчаливый потолок. Мидория быстро печатает, сохраняет заметки, щёлкает экраном блокировки и наконец выдыхает. До Рождества всего неделя.