you must be loving someone.

Hands, put your empty hands in mine And scars, show me all the scars you hide And hey, if your wings are broken Please take mine so yours can open too Cause I'm gonna stand by you. Yeah, you're all I never knew I needed And the heart, sometimes it's unclear why it's beating And love, if your wings are broken We can brave through those emotions too Cause I'm gonna stand by you До Рождества остаётся пару дней, до Рождества всего ничего -- в общежитии пахнет тёплым, янтарным имбирём, пластиком искусственной ёлки -- смятые иголки рассыпаются праздничным недоразумением по полу -- и багровым глинтвейном -- тяжёлый запах обжигает горло кедровым багрянцем. Рыжие огни мажут по лицам, теряются в волосах -- везде суматошно, и весело -- по радио круглосуточно крутят рождественские гимны шершавым, жёлтым фальцетом. Снег снежно-сахарной крупой ложится серыми, прозрачными рассветами и стаивает к вечерам -- зимнее солнце розовое, в земляничная воду, блёклое. И все неизменно мёрзнут -- ломкий холод запускает твёрдые пальцы под куртки и пуховики, и все неизменно смеются, и всем неизменно счастливо -- блестящее карнавальное безумие, бордовые разводы по щекам, блескучая мишура -- хаотичный, серый блеск пляшет искрами. Всем неизменно счастливо, и Мидории вместе с ними -- он выправляет дыхание, выматывается после тренировок и пачкает пальцы клеем, пока заворачивает подарки, -- Урарака цепляет ему за уши румяные, красные ёлочные игрушки, которые тут же осыпаются ему на плечи. Мидория решил, остаётся только решиться, и дышать ему легче, чем когда-либо -- зимний воздух оседает в лёгких мелкой голубой пылью. Мидория решил, остаётся только решиться -- руки мелко подрагивают, и ему отчаянно, и ему весело. Всемогущего нет уже несколько дней, и Мидория тоскует -- сквозное продрогшее небо, шафрановое золото прядей опадает в памяти тусклым ореолом, тонкая серая сеть расчерчивает уголки глаз. Мидория фотографирует ему табели с успеваемостью -- цифровой свет режет густые зрачки -- рассекает древесную темень шафрановыми нитками -- и что-то внутри рвётся мокрым картоном каждый раз, когда он нажимает острое «отправить», Мидория забегает скованным, неуверенным шагом в то самое кафе и берёт тот самый кофе у той самой официантки -- у неё ладони тёплые не по погоде -- пряные специи для чая, тыквенные улыбки, лицо лоснится праздничным блеском -- жжёная сиена оседает в морщинках на щеках, и Мидория старается исправно подниматься в шесть -- на тренировки. В классе шумно -- лампы недовольно стрекочат над головами, бумажки самолётиками летают туда-сюда, всё кутается в серый запах талой воды, чёрного острия асфальта и фруктовых духов его одноклассниц -- Мик выглядит довольным, как ребёнок в День Благодарения, -- густые жёлтые волосы блестят белёсыми росчерками, руки в театральном жесте сложены по бокам заточенными угольными линиями, глянцевые глаза -- древесная зелень радужки, карнавальное безумие -- тонкие губы кривятся стрелкой-улыбкой -- он любит суматоху, особенно когда её создаёт он сам, и Мидория выскакивает из кабинета по первой же возможности -- голоса дикой россыпью ложатся в голове, путают мысли быстрой, летящей речью -- здесь всегда говорят о глупостях, о геройских рейтингах и паршивом кофе на завтрак. Вышагивает вниз пару лестничных пролётов к выходу из корпуса, слышит голос Полночи в одном из поворотов-- несмотретьнесмотретьнесмотреть на гвоздичное полотно острых волос -- солёную пену, ежевичную воду, тёмные хлопья туши -- она говорит что-то в телефон -- слова лиловыми перекатами, сиреневыми звёздами, стеной воды льются вниз -- до него долетает случайные «..не хватает..», «выспался?», «..по тону твоему слышу..», и вдруг крупно вздрагивает, когда слышит голос, раз сто в долгосрочной памяти записанный. Даже сквозь тонкое, светлое пространство, шершавые телефонные помехи различает -- голос Всемогущего хриплый, тяжёлый, заметный, знакомый -- шафрановые отзвуки скатываются в воздух, металлический привкус на коже оседает -- слов не разобрать, и даже этого -- даже этого -- хватает, чтобы Мидория споткнулся о шаг сознания, сбился грубоватым войлоком, нервными узлами костяшек по тёмному полотну стен, подскочил прежде, чем успел опомниться, сбивчиво пытается не подавать виду -- спину царапает «соскучился без меня?» и видение прохладных, чистых теней в уголках губ. Сердце опрометью слетает в маслянистые нефтяные разводы -- на периферии слуха пепельно маячит «да». Изуку заворачивает в первый попавшийся коридор и тихо приваливается к стене -- холодный, твёрдый бетон срывает бег мурашек по шее -- ментоловые иголки, каменные стрелы. Ну конечно -- по тембру её голоса спутать невозможно. Конечно, они встречаются. Сердце плывёт в стирильных облаках, вылетает бледной огненной полосой из обрывков известной ньютоновской вселенной. Странно. Ему всегда казалось, что когда оно бьётся -- это всегда просто, и низко, и тяжёло -- стекольные осколки искристой пеной рассыпаются по холодному кафелю, но нет -- оно невесомое, прозрачное, тонкое -- бледный мотылёк касается кряльями полотна кожи -- противно, зябко, странно. Почти незаметно. Он думал, что злился бы, но ощущает только серый песок сквозь пальцы -- старые воспоминания, старые страхи под кожей. Смутно -- почти убивающе -- похоже на облегчение. Конечно. Мидория запускает пальцы в тёмный блеск волос -- нереально. Бредёт куда-то сквозь бесцветное решето теней -- невозможно. Было ли это очевидным? Да. Господи, таким очевидным -- он полный идиот. Все эти тонкие жесты, персиковые останки чего-то неясного на их губах, все эти звонки, смс и обрывки фраз. Боже мой, они на занятия вместе приходили. Какой же он дурак. Он ведь никогда и не надеялся на что-то -- самого присутствия Тошинори хватало так явственно, что он никогда не позволял себе думать -- не думал -- о том, что хотел бы видеть его чаще -- острые пики плеч, уверенные, широкие жесты, пряный имбирь, янтарная крупа у глаз. Он никогда не знал, что хотел бы так отчаянно -- до пустого места в костях -- не разделять прямую линию его взгляда больше ни с кем на свете. Изуку никогда не осмеливался даже в своих мыслях просить что-то для себя -- но осознание, что Всемогущий принадлежит кому-то врезалось в него оторопелым потрясением, вкрадчивым жестом осыпающихся осколков -- так, что время остановилось. Разумеется. Небеса, Тошинори ведь даже имя своё ему не сказал, не посчитал нужным -- Мидория узнал случайно, узнат от Гран Торино. Знает ли она его? Что-то внутри тревожно -- почти растерзающе -- ворочается -- он почти уверен, что да.

* * *

Это похоже на игру в поддавки -- шаг вперёд-два шага назад. Апельсиновые тени холодной, острой закатной крупой ложатся на лестничные перелёты, врезаются в кожу, мешаются с шагом крупных, синих капель по лицу -- с кончика носа невольно капает, в горло набита деревянная труха. Мидория сидит, опершись о твёрдые ступеньки, и его пробивает дрожь -- перечная мята, тёплое молоко, вишнёвая жвачка. Он чувствует себя совсем глупо -- обмануто, по-детски просто, тяжёло так, что руки не слушаются. Имеет ли он на это право? Он подслушал. Господи. И он, конечно, ведёт себя хуже некуда -- серый дождь вскипает под кожей -- Тошинори кажется таким счастливым всё время. Уставшим, серьёзным, твёрдым -- и счастливым. А он, он просто эгоист. Мидории вдруг хочется кричать оглушающе громко, режа горло осколками поломанного, хрупкого голоса, лишь бы вырвать из себя с корнями всё это. Готов своими же руками раскрошить рёбра в бледную пыль, достать до сердца -- лишь бы не чувствовать эту любовь -- тёплую, большую, медовыми перебегами на душу опускающуюся. Он так зол на себя. Боже, так зол. Добраться до пика, дотянуться кончиками пальцев до грифельной черноты асфальта у собственного старта, пробивать всё своё существо всполохами, столкнуться со злодеями и выжить -- и ради чего? Ради того, чтобы съехать с пути на полной скорости? Чтобы влюбиться -- так по-дурацки, сильно, безнадёжно, так нужно, чтобы разбиться о случайные обрывки фраз -- скомканной бумагой, нейтральными взлётами. Величайший герой? Что за шутка. Он даже своим чувствам раз за разом проигрывает. Это похоже на игру в поддавки -- шаг вперёд-два шага назад. Мидория чертит пальцами кудрявые петли на своих ладонях, слова -- мандариновый жар, волосы опадают на глаза -- кофейная гуща угрюмым блеском собирается на дне бумажного стаканчика. Изуку дотрагивается до тонких век пальцами -- влажные ресницы дрожат тёмными перелётам, жест выходит рваный и грубоватый, и он с остервенением утирает слёзы.Не плачь, не плачь, не плачь, не смей плакать. Ни слова. Никому ни слова. Хватит искать помощи у других. Хватит находить варианты и проваливаться. Хватит думать о его ладонях, хватит думать о нём так. Прекрати это всё прямо сейчас, даже если без этого будет невозможно дышать -- эти чувства вместо кислорода, позолота на внутренних стенках лёгких, кремовые разводы под сердцем, душа навстречу -- обретённому сокровищу -- глубокие, тёмные блики червонного металла. Это с самого начала было просто дурацкой лотереей -- слишком много побед с приставкой «повезло» -- бежевые шрамы над сырыми макушками деревьев, белёсые молнии на ладонях -- острые созвездия. Не быть влюблённым -- невозможно. Любить -- нереально. Отпускать -- мир блёклыми осколками стекает с пальцев, остаётся пылью у самых кончиков -- не получается. Он хочет остаться рядом с ним. Он хочет сохранить всё, что у них было, -- непонятное, размыленное сверкающими контурами, выбеленное пенной морской солью, оставшееся контуром дешёвого чая с бергамотом на согретых пальцах. Он здесь, чтобы спасать жизни, -- может быть, даже свою собственную. Он здесь, чтобы быть героем, -- возможно, из-под пыльных обломков вытаскивать придётся самого себя.

* * *

Ветер разменивает золотистые пряди волос на абрикосовый жар заката, и Мидория во все глаза разглядывает восковой силуэт впереди -- тёмный из-за шафрановой макушки солнца, роняющий тени на тонкий изгиб кистей. Тошинори стоит прямо, и Мидория практически физически ощущает, как тяжёло это ему даётся. Но Тошинори сильный, Тошинори -- не заплаканный подросток, пахнущий совсем по-всеннему. Символом Мира просто так не становятся, Символ Мира так просто из-под кожи не выветривается -- это у него в венах, на шершавых чертах губ -- вместе с каплями крови. Стремительный изгиб бровей -- рыжие тени собираются у век, линия рта уверенно кривится в усмешке, и на секунду Мидории кажется, что это тот самый Всемогущий, которого он видел столько дней тому назад, -- полёт сквозь индиговое небо, оранжевая кожа, ослепляющий глянцевый блеск -- сила, лоснящаяся золотым свечением, бесцеремонный и благосклонный, которому всё ни по чём -- у Изуку воздух из лёгких вышибает. В груди растёт что-то весомое, тяжёлое, значимое -- он поддаётся, и по щекам тут же бегут слёзы -- смазывают взгляд охристым солнечным лучом. От этого не продохнуть, это чувство такое необъястное, что чуть ли не разрывает -- ещё чуть-чуть, и оно перекатится за стенки его сердца, найдёт путь наружу, собьёт с толку. Руки с трудом слушаются, но он поднимает кулак на уровень глаз -- рвано, решительно, трепетно -- он верит, он любит, он обещает сохранить -- тёмный губы перекошены уверенностью, войлок волос опускается на глаза. -- Чтобы ни случилось, Всемогущий, я буду там рядом с вами. Я обещаю! -- лицо напротив светлеет -- едва заметная крупа веснушек, выбеленных по тонкой коже солнцем, сжатые ладони -- он принимает обещание, и надежда вспархивает в сердце глупым, наивным существом. Я обещаю. Мидория пару дней назад решил -- остаётся только решиться. Скатывается в фиолетовые ночные сумерки -- чёрные тени ломаются на полу комнаты, бежевая точка луны оставляет озерца белёсого света -- расчерченное пространство оседает в уголках глаз. В рту сухо -- горячий багрянец забивается в горло, выступает смазанными тёмными пятнами на щеках, и он стукает босыми ногами по паркетному холу -- тут тихо, тревожно и нервно -- лиловые контуры предметов теряются по пути вниз, растворяются в густом, плотном мареве. Ему не спится -- сердце колотится под рёбрами, усталость ложится на плечи смятой, нейтральной тяжестью, глаза блестят в голубоватом прохладном свете работающих на первом этаже ламп. Рождество отгремело пару часов назад -- напряжённый воздух разрезает комнату сладковатым привкусом на языке, за окном шуршит замшевым полотном серый снег, суматошное мерцание пластиковых звёзд под потолком. Рождество прошло пару часов назад, но Мидория почти ничего не помнит -- карамельный свет глаз, зелёный блеск мишуры оседает в памяти, красный улыбается ему в лицо. И ему всё равно счастливо -- всё равно: остревенелые тренировки обжигают плечи палевымы спазмами, конспекты падают в урны, мысли сбегают под скучающий вид потолка. Всё слишком быстро и слишком странно -- он не успевает ловить свои ощущения, но с того самого дня остаётся только одно -- вбивается в кости, вычерчивается неровным контуром под веками -- он сможет, он пересилит, он останется рядом. Он останется рядом -- аккуратным шлейфом мятных пастилок, опалёнными ладонями, распахнутым шагом серых капель -- он дал обещание. И для этого ему нужно быть честным. Для того, чтобы было лучше. Для того, чтобы выдержать. Первая волна эмоций прошла уже день назад -- осела на стенках сознания тревожным очертанием, громоздкой оторопелостью -- сердце в тучах, стирильный белый свет стелется в голове. Мидория знает, что он поспешил. Мидория знает, что сделал выводы -- указал наугад кончиками пальцев в небо. Но времени, свернувшегося дымными складками вокруг него, уже не вернуть -- он выдыхает на раз-два и пытается не думать о том, что пережил тогда -- Мидория Изуку, конечно, болван, но по крайней мере отважный -- в сознании мажут слова Урараки: как такой умный человек может быть таким глупым. Прости меня, Урарака, у меня нет ответов. По крайней мере, сейчас. Он зажигает экран телефона -- неуверенный голубой свет освещает тонкие тени на его лице, опускается в зелёное кресло -- старая обивка пахнет чьими-то духами. В трубке бегут гудки.