Восемь дорог

      Чувства просыпаются раньше самого Дж’Скара. Одно чувство — острое, неправильное, зудящее на краю сознания, как докучливый комар; заставляет дыбить шерсть и прижимать уши:       Всё       не       так.       Всё неправильно: вместо тёплого дерева Брумы — холодный древний камень айлейдской башни; вместо уютной тишины подвальных комнат — шум ветра; высота этажей под каменным полом ощущается костьми; воздух пахнет не горным бодрящим морозцем, но затхлой волглостью озера-кольца.       И узкая кровать напротив — пуста.       Наро.       Дж’Скар распахивает глаза, смотрит в блёклую серость потолка жилых комнат Университета Волшебства.       Наро.       Воланаро.       Всё не так. И никогда не будет так.       Отделение в Бруме уничтожено, выжжено дотла, и на осколках алхимических инструментов, вдавленных в пол чьим-то сапогом — кровь Селены Орании.       Джин Фрасорик, беспомощная, бесталанная Джин впервые в жизни создала пристойный шар огня… Её холёные белые ручки сгорели до страшных чёрных углей, а эхо крика, кажется, до сих пор бродит среди руин.       А Воланаро… Наро…       Дж’Скар заставляет себя встать с постели и куда-нибудь идти.       Всё равно куда.       Он тут уже не нужен. Он нигде больше не нужен. Он и себе-то не нужен. А Воланаро…       Наро.       Архимаг Травен смотрел, как добрый дядюшка, сжимал своими старческими, но всё ещё сильными руками трясущиеся пальцы Дж’Скара. Обещал защиту, поддержку — всесильный Травен, архимаг Травен, непримиримый борец с некромантией Травен.       Дж’Скар рассказывал всё, что мог вспомнить, всё, что хотел бы забыть, всё, во что отказывался верить. Заботливый архимаг Травен препарировал его холодным взглядом стальных глаз и держал за руки. Дж’Скар рассказывал — и ненавидел его.       Ненавидел почти так же сильно, как себя самого.       Наро, Наро…       Только Травен понял до конца, только он — Дж’Скар всё думал, откуда? — знал, что на самом деле видел Дж’Скар, когда обескровилось, выгорело дотла отделение Брумы. Затаившись под «Хамелеоном» — Наро, мы так и не написали о нём статью, Наро, — Дж’Скар, немой, полумёртвый от страха, видел всё.       Всё видело его.       Дж’Скару не повезло. Мог бы умереть вместе с остальными. Как глупая Джин Франсорик, до конца защищавшая свою гильдию; как умница Селена, кабинетный алхимик, успевшая швырнуть кислотой в захватчиков, прежде чем дремора разрубил её одним взмахом меча; как…       Воланаро…       …как и подобало магу.       Но Дж’Скару не повезло увидеть всё.       Это не было высоким эльфом с гладкими седыми волосами. Это не было колдуном, некромантом, врагом. Это не было даже богом.       Это было отсутствием бога.       Чёрной луной. Воплотившейся смертью. Провалом в неизведанную тьму Обливиона.       Маннимарко, Король Червей, смотрел в глаза Дж’Скару.       После такого не выживают.       Вот он и не выжил. Хотя сидел перед мудрым, бесконечно понимающим Травеном со стальными глазами смертника, и рассказывал.       — Я трус, — говорил Дж’Скар, и Травен качал головой, отрицая. Ему хотелось поверить, даже довериться, но Дж’Скар разучился, когда умирал под взглядом Маннимарко. — Я просто смотрел, смотрел и не мог пошевелиться, как он… он…       Воланаро.       Бледный, с бескровными губами, с опалёнными чьим-то огнём волосами, Воланаро обернулся, мазанул отчаянным, безумным взглядом по Дж’Скару, сжавшемуся в углу. Не увидел, но, как всегда, безошибочно знал, где он. И вышел вперёд, двигаясь неловко и дёргано, как кукла на верёвочках, встал перед Дж’Скаром, закрывая собой. Вскинул руки, яростно, обречённо сопротивляясь неодолимому…       Маннимарко отшвырнул его взмахом руки, не глядя. Отшвырнул, смотря только на Дж’Скара, в упор, будто не было идеального «Хамелеона».       Для него — не было.       А потом, улыбаясь Дж’Скару, впившись в него чёрными провалами глаз-лун, глаз-дыр, глаз-небытия, выпил из Воланаро душу.       Так целовались бы любовники — будь на месте ничтожного трусливого кота кто-то более достойный. Руки Маннимарко, изящные и сильные руки высокого эльфа придерживали Воланаро за плечи, длинные пальцы в перстнях гладили зелёный бархат камзола, перебирали растрёпанные рыжие волосы. Наро стонал в этих руках, едва слышно, почти нежно — но только с этим стоном из тела утекала жизнь, Дж’Скар видел её розовым невесомым туманом.       Дж’Скар видел душу Воланаро в руках Короля Червей.       Дж’Скар видел душу Воланаро в обсидианово-чёрных гранях кристалла.       Когда тело, выпущенное из убийственно-ласковой хватки, упало на пол, безвольно раскинув руки — Воланаро       больше       не       было.       Травен сочувственно кивал — и мучил бритвенными вопросами, резал стальным взглядом светлых глаз. Дж’скар ненавидел себя, рассказывая — но его ненавидел всё-таки больше.       Он был пешкой, игрушкой. Он должен был рассказать Травену о приходе Короля Червей. Только поэтому он и остался жив.       А Воланаро — нет.       Травен выжал всё: что хотел забыть Дж’Скар, что не мог забыть Дж’Скар, что даже видеть не мог Дж’Скар, когда сидел, зажмурившись, и беззвучно выл в черноту своей собственной головы.       И Дж’Скар стал не нужен.       Ему позволили остаться в Университете, конечно. Его душили липкими взглядами, его изводили едким шёпотом. Дж’Скар не смотрел, не слушал, но додумывал за них сам: вон тот трус, на глазах которого убили всё отделение; вон тот предатель, который отсиделся под «Хамелеоном» во время брумской резни; вон то ничтожество, который молча смотрел, как в проклятый чёрный камень       утекает       душа       Воланаро.       Может, они и не говорили такого. Может, даже не думали. Дж’Скару было плевать. Он знал, что смерть идёт за ними. Он знал, что восходит Чёрная Луна. Он знал, что все они — добыча Червя.       Ничего больше не имело значения. Только хотелось бы верить, зацепиться хоть бы кончиком когтя, себя самого бы убедить, что Наро простил его. Что Наро понял. Что Наро       всё       ещё       есть.       Травен больше не звал на допросы, и Дж’Скар, тень себя прежнего, что-то ел и где-то спал. Он больше не мог делить с кем-то комнату — кошмары мучили страшно, и он кричал во сне, кричал за те бесконечные минуты, когда не мог открыть рта, когда смотрел, как умирает Наро… Но просыпаться было страшнее: принять чужое дыхание, хоть на миг, хоть в полусне, за дыхание Воланаро… Не настолько мёртв был Дж’Скар, чтобы пережить такое пробуждение.       Эхо брумской резни он принёс с собой в Имперский город в снах.       Если бы Травен позвал его снова, или если бы Дж’Скар ненавидел его чуть меньше, или если бы закаты над Румаре не были бы так похожи своей яркой рыжиной на волосы Воланаро — может, Дж’Скар бы и рассказал о снах.       Рассказал бы, пока ещё можно было что-то исправить.       В снах к нему приходил Воланаро. Родной и чужой, он улыбался — страшно улыбался, так, что Дж’Скар скулил, как побитый котёнок. Улыбался, будто его губы раздвигали чужие невидимые пальцы.       — Скар, — говорило то, что так хотело казаться Воланаро. — Скар. Есть одно. Есть другое. Есть тело. Есть душа. Есть ты. Есть я. Есть жизнь. Есть смерть.       Дж’Скар выл от страха, но слушал. От ужаса тряслись поджилки, но он заставлял себя думать.       — Если Червь умеет разделять, — говорило то, что всё лучше изображало Воланаро, всё достовернее, всё больше манило обмануться. — То можно же и соединять.       В руках оно, это почти-Наро, держало камень душ. Обсидианово-чёрный, с гладкими гранями, с розовыми редкими искрами внутри.       — Уходи, нет, ты не он, ты не Наро, ненавижу, — выл Дж’Скар, но ему отвечало только эхо.       Чтобы на следующую ночь начать сначала.       — Что они дали тебе, Скар? — спрашивало то, что уже перестало притворяться Наро. — Презрение, забвение, холодные камни стен? А я дам тебе ответы. Я дам тебе это, — тело Воланаро, словно его толкала невидимая рука, шагало навстречу, предлагая себя. — И это я дам тебе, — в пальцах темнел камень с розовыми искрами внутри. — И ты сможешь попробовать сам.       Тело Воланаро.       Душа Воланаро.       Есть одно. Есть другое.       Есть жизнь.       Есть смерть.       То, что разделено, можно соединить заново.       …А потом то, что могло снова стать Воланаро, сказало одно лишь слово:       Эхо.       О снах надо было рассказывать раньше.       Теперь Дж’Скар знал, что Травен — смешной и нелепый дурак, возомнивший себя ровней Чёрной Луне. Что Червь — всемогущ. И милостив. И выбрал его, Дж’Скара.       Надо только прийти к нему в Эхо, в пещеру Эхо, это была несложная загадка, а Дж’Скар не зря был избран, не зря он сам стал Эхом Короля, отзвуком его возвращения, пред-звуком его торжества.       Надо только прийти, и       всё       станет       правильно.