Карма

      Лахор поразил русских всех до единого. Привыкшие к изысканной архитектуре Петербурга, к европейским стандартам каменной красоты, офицеры не могли не признать самодостаточной гармонии восточных дворцов, построенных еще моголами. Ворота древнего форта были настолько огромны и величественны, будто стремились на подступах к цитадели поразить врагов одним своим неприступным видом. Именно здесь устроил резиденцию махарадж Ранджит Сингх.       Владимир пытался представить, что сказала бы Анна, увидев прекрасные мраморные дворцы и мечети, украшенные мозаикой и позолотой. Сады, построенные на трех террасах с ложей, водопады и большие декоративные пруды.       Поручик был не менее озадачен и контрастами этой древней обители, когда, прогуливаясь по саду моголов, услышал чистую французскую речь. Как выяснилось совсем скоро, правитель организовал армию по европейскому образцу, набрав в ряды командования в основном французов, хотя, по слухам, здесь видели даже выходца из Америки.       — Надо было наших набирать. Французам никогда особо не везло с англичанами, — ехидно прокомментировал Владимир по-русски.       — Узнаю прежнего Корфа, — подхватил один из офицеров. — Оставайся тут, может, хандра сойдет.       — Как верно подмечено, Долохов! Давайте женим Корфа на наследнице престола. У махараджа дочки есть?       — Да я сразу же к России присоединюсь. А потом с Британией воевать придется. Негоже, господа! Пусть уж лучше французы с ними разбираются.       — Тогда женись на наследнице английского престола.       — Я не настолько…       — Недостаточно смазлив?       — Нет, не настолько продажен.       — Все слышали? Корф уверен, что сможет соблазнить даже принцессу Викторию, и род не монарший ему не помеха. Помеха только преданность отечеству! Последовал оглушительный взрыв хохота.       — Ты смотри, Лопухин, сейчас тебя на дуэль вызовут! Кто за тебя в альбомчике малевать будет?       В этот момент подбежал денщик Владимира и сообщил, что его срочно требует к себе граф Игнатьев. Ценный член отряда, делающий зарисовки местности по пути, был спасен от ответного ехидства Корфа. Пули лучшего стрелка никому на миссии не угрожали даже в ответ на подколки и юмор, и этим пользовались, чтобы взбодрить ранее задиристого товарища, которого просто не узнавали по возвращении того из поместья отца. Корф же стал еще циничнее, когда его донимали, но в основном молчал, не участвуя ни в шутках, ни в проказах, ни в кутежах.       Встреча с Ранджитом Сингхом оказалась довольно увлекательной. Игнатьев приблизил к себе молодого поручика, и теперь тот неизменно присутствовал на переговорах. Они встречались и разговаривали, наверное, со всеми мало-мальски значимыми лицами государства. Даже встретились с французами, которые отнеслись к русским с обычным лоском лицемерной доброжелательности. Махарадж уверил гостей, что прекрасно понимает безрадостные перспективы захвата Британией его собственного государства. Игнатьев настоятельно предупредил, что стоит взвешивать необходимость сотрудничества с англичанами — положи им палец в рот, они руку откусят. Но некоторых вещей Сингх понять был не в состоянии, особенно того, что он нуждался не только в армии европейского образца, но и в структуре управления государством, которая продолжила бы существовать и в будущем, независимо от жизни и смерти лидера. Игнатьев предложил махараджу начать торговлю с Россией для взаимной выгоды обеих сторон. А также прислать постоянного представителя в Лахор. От Франции такой уже был, совмещая функции посланника с военным командованием. Владимир понимал, что для Сингха эти договоренности тоже ничего особо не значили, но первый шаг был сделан. Он ни к чему не обязывал, однако эти договоренности могли быть использованы обеими сторонами, возникни необходимость.       Теперь же Игнатьев звал новообретенного помощника на встречу с сыном махараджа.       Первое, что отметили русские путешественники в покоях наследника, — тяжело-пряный запах, отличный от привычного уже дымка распространенных повсюду благовоний. Владимир, почитавший себя матерым курильщиком, чуть не закашлялся. По горлу прошел спазм, Корф сглотнул и во все глаза уставился на бородатого мужчину, возлежащего на традиционном восточном топчане. Игнатьев аж побагровел, задерживая дыхание, но быстро взял себя в руки.       Кхарак Сингх встать не потрудился. Единственным, что могло хоть как-то порадовать, оказалось его приветствие на французском языке. Внешность наследника вызывала противоречивые ощущения, которые в голове Корфа высветились как полярные образы воинственности араба и изнеженности француза-аристократа дореволюционных времен.       Рядом с ложем наследника горделиво устроилась пышно разодетая восточная красотка, которую слуги обмахивали веерами из павлиньих перьев с той же помпезностью, что и Сингха. Одета она была, скорее, в индийском стиле, чем в том, в котором женщины услаждают взор мужчин в исламских странах. Большие темные глаза, подведенные сурьмой, смотрели влажно и чувственно.       — Прошу простить меня, я изучаю ваш светский язык не так давно. Присаживайтесь.       Гости отвесили поклоны и устроились на предложенных сиденьях. Им тут же поднесли длинные трубки из слоновой кости, увенчанные богато инкрустированными чашами.       — Не советую курить, поручик, — едва слышно по-русски почти приказал Игнатьев. — Это опиум. Делайте вид.       Заметив вскинутые брови барона, тихо пояснил:       — Опиум не только приносит облегчение от боли, он еще вызывает весьма приятные ощущения, нереальные видения. Привыкнуть очень легко, и жить без него становится невозможно. Но это настоящее рабство тела и духа.       На миг Владимир позволил себе подумать о соблазне избавиться от собственной боли таким простым и надежным способом, но быстро заглушил предательскую мысль. Вполне возможно, не будь этой поездки, в которую его отправили долг и присяга, он сам бы уже просто спился, глуша боль в вине, и никакой опиум ему не понадобился бы.       Анну даже не похоронили, как должно: тела так и не нашли.       За что же это? Почему? Она была так молода, так добра и чиста, словно ангел, сошедший на землю.       Между тем слуги принесли музыкальный инструмент, похожий на тыкву с грифом и струнами.       — Моя прекрасная наложница почтит нас своим непревзойденным искусством игры на ситаре.       Кхарак блаженно заулыбался, и Корф был вынужден признать, что высокие эпитеты тот применил не зря. Сибаритский дух здесь пронизывал все, казался отточенным до предела, начиная с богатого убранства комнаты и заканчивая золотыми украшениями изящной музыкантши. Девушка была изысканно красива, даже восточный нос не выбивался из гармонии прекрасных черт. Мелодия, рождаемая тонкими пальцами, лилась душевно и стройно. Владимир невольно перенесся в воспоминания, когда он вот так же погружался в звуки музыки… сотворенной той, которую он не сделал бы своей наложницей даже под угрозой смерти.       Здесь же, однако, это явление внебрачных отношений мужчины и женщины достигло вершины и дна одновременно. Светская культура сохранялась и процветала среди класса высокообразованных содержанок — царских наложниц и так называемых ганик, которые изучали даже архитектуру, не говоря уже о танцах, музыке и пении.       Владимир хмыкнул, вспомнив, как Игнатьев осадил русских офицеров, покоренных музыкальным искусством ганик, — такие женщины не являлись проститутками в утвердившемся западном понятии, они подолгу сожительствовали только с одним мужчиной из высших каст, который был им приятен и мог их содержать. Царские наложницы, тем не менее, «сдавались в аренду», но за такие суммы, которые позволить себе мог лишь весьма состоятельный и влиятельный при дворе аристократ. Да и то, заслужить надо было, куда уж им, гостям из далекой и непонятной страны!       Музыка все сильнее затягивала в плен, удушливый запах уже стал привычен, и Владимир обнаружил, что вполне расслаблен. Игнатьев, помнится, отправил разгоряченных спутников, покоренных восточной красотой, в соответствующий квартал Лахора, где обитали менее изощренные, зато куда более доступные прелестницы. Но и сейчас, когда тело увязло в ненавязчивом комфорте, Владимир понимал, что после гибели Анны не может думать о других женщинах, как о женщинах. Стремление к героической смерти все еще временами преследовало его, пусть даже не так одержимо, как ранее.       Быть может, когда-нибудь он сумеет покориться, отринет чувства, оставив лишь похоть, как это было прежде в его жизни. Возможно, это стоило сделать прямо сейчас и перестать мучиться. Искусством здесь являлось даже времяпрепровождение в постели, и вот его-то Корф с удовольствием изучил бы в былые времена. Однако «Камасутра» предназначалась для пар, связанных узами — брака, любви ли или какими-то еще, сотворенными неуловимым восточным мировосприятием. Корф тогда растерянно спросил у Игнатьева, откуда он знает все эти тонкости, далеко не все из которых понимались интуитивно, и тот поделился, что многие здешние брахманы, представители высшей касты, обладают удивительной мудростью, хотя до сих пор далеко не все говорят на доступном для европейца языке.       Красавица запела — и Корф вдруг вышел из задумчивости. Вибрирующий голос совсем не походил на сопрано воспитанницы отца. Слушать наложницу все равно было приятно, однако магия будто пропала. Да и была ли она? Ее породило лишь воспоминание о возможной, но потерянной любви.       Последующий разговор не особо склеился, если так можно было сказать о полном провале переговоров.       Как бы убедительно Игнатьев ни вещал о сотрудничестве с Россией, казалось, что Кхарак даже не вполне понимал, о какой стране идет речь. Где эта Россия, чего она хочет, ему было абсолютно все равно. Об укреплении структуры управления государством наследник говорил с такой легкостью, будто с севера не угрожали афганские силы, а с юга не распространяли свое влияние англичане.       Разговор прервался резкими звуками у двери, и в комнату на бешеной скорости влетел большой разноцветный попугай.       — Офион! Офион! — настойчиво закричал он.       Кхарак с усмешкой взирал на незваного гостя, который и не думал угомониться. Попугай пролетел над головой оторопевшего барона, как снаряд над позицией врага.       Цветочное убранство на голове наложницы, по всей видимости, птице понравилось больше. Наглец уселся прямо в центр шедевра восточного парикмахерского искусства, пытаясь стянуть лапой золотую цепочку, венчающую пробор прелестницы.       Наложница, однако, не особо обрадовалась попытке пернатого уничтожить ее пленительную красоту. Она недовольно окликнула растерявшихся слуг. Когда те принесли большую сетку, попугай уже перенес свое внимание на зеркало в золотой раме и теперь отчаянно клевал собственное отражение.       Пока одни слуги охотились за шустрой птицей, другие принесли большой горшок с отцветшими цветами, в которых Владимир легко узнал мак. Он переглянулся с графом и продолжил с удивлением взирать на разворачивающийся спектакль.       В этот момент попугай наконец попался. Обиженно прокричал своим тюремщикам:       — Офион!       Но тут же увидел цветы и, мастерски выпутавшись из сети, впился клювом в головку мака.       — Офион! — довольно выдавил он, отваливаясь в руки слуг… Только покинув покои наследника, путешественники позволили себе рассмеяться.       — Вот вам и зависимость от опиума, поручик, — отсмеявшись, выдохнул Игнатьев и начал промакивать платком вспотевшее от смеха лицо.       — Давно не был настолько… впечатлен, — признался Корф.       — Не знаю, слышали ли вы, барон. При поддержке правительства Британии Ост-Индская компания нелегально ввозит опиум из Бенгалии в Китай. Пытаются приучить к этой пагубной привычке местное население. Не удивлюсь, что скоро не избежать военного конфликта и там. Мы уже видели прекрасный пример!       — А что он там кричал?       — У персов это и значит опиум, насколько я понимаю.       Владимир покачал головой, уже устав удивляться очередным ненавязчивым ужасам и откровенному цинизму.       Встреча со вторым сыном махараджа оказалась более продуктивной. Широкоплечий и представительный, Шер Сингх выглядел вполне уверенно, встретив русского посланника в компании старшей жены, а не наложницы. Но барон уже глубоко разуверился в возможности прямого сотрудничества. Слишком шатким и лишенным панорамного видения представлялось ему как сикхское государство в целом, так и правящее семейство в частности.       Под конец пребывания в Лахоре Владимир рассказал Игнатьеву о том, что ему удалось узнать при помощи Виджая, который по-простому пообщался со слугами и с солдатами. Барон уже в который раз порадовался ценному помощнику. После увиденного он думал, что уже ничто его не удивит. Однако рассказ о местных воинственных нравах и распространенном в высших кругах искусстве обращения с ядами впечатлил даже Игнатьева.       — Махарадж уже перенес удар. Так что, война неизбежна?       — Как говорится, «разделяй и властвуй», — выслушав подробный рассказ поручика, отозвался дипломат. — Благодарю вас за помощь, Владимир Иванович.       Корф внимательно наблюдал за графом. Игнатьев, хотя и хмурился и напускал важный вид, особо ничем расстроен не был. Его любознательные глаза все с тем же неугасающим интересом смотрели на мир, а острый ум с жадностью впитывал новые знания. Поручик даже начал замечать, будто сам медленно оттаивает в лучах внутреннего света этого удивительного человека. Приятели-офицеры, по всей видимости, отметили то же, поэтому Корфу, кого уже все почитали любимчиком дипломата, никто всерьез не завидовал.       С другой стороны, Владимир отчетливо осознавал, что та стезя, на которую сподвиг его ступить граф, хотя и была понятна и благородна, не вызывала настоящего отклика в душе. Да, стало легче терпеть неизбывную боль, но найти себя в этой деятельности он не мог, желая лишь одного — счастья в любви, которого ему уже не дано испытать. Возможно, он больше не искал смерти, но не предвидел и счастливой жизни. Он жил только долгом, честью, присягой. Так жили многие, проживет и он. А если сможет, то послужит Родине.       После переговоров в Лахоре отряд направился на восток, в сторону гор. Эта предгималайская территория не отличалась суровым климатом и, несмотря на конец зимы, воздух напоминал о лете на родине. В центре горного района было холоднее, но далее их путь лежал на юг. Перед разворотом Игнатьев желал пообщаться с местным правителем, с некоторых пор подконтрольным Сингху. Территорией Джамму и Кашмира управляла династия догров из раджпутов, не менее воинственных, чем сикхи, но по религии — индуистов. Это место было древним сосредоточием торговых путей и до сих пор не потеряло значимости как стратегическая развязка. Игнатьев подозревал, что догры еще проявят себя в грызне за власть и желал встретиться с ними лично. Владимир лишь качал головой, представляя еще одно странное властолюбивое семейство.       От великолепия природы кружилась голова: холмистая местность утопала в ярких красках, воздух был пьяняще свеж, белоснежные шапки гор сверкали на горизонте в лучах пылающего южного солнца. Впрочем, вскоре Владимир осознал, что головокружение не проходит, он почувствовал слабость, лоб горел, губы обметало. Чуть не выпал из седла. Доктор успокоил: на малярию не похоже, дескать, жар не так силен, да и не свойственна эта болезнь для данных мест и рановато еще для пика ее проявления. Надобно отлежаться, попить микстур, и все пройдет.       Достигнув Джамму, граф велел найти место, где можно было расположить больного. Виджай предложил Корфу устроиться в ашраме при новом храме, — там точно не ограбят и не обидят, — и Владимир согласился. Товарищи с сожалением оставили его в компании денщика и переводчика, но Корфу было даже интересно посмотреть на индуистское общество изнутри. В этой местности сплелось множество народов, традиций, культур и религий. Если сикхизм, как ему поведал Игнатьев, был своеобразной новаторской смесью суфизма и индуизма, то последний представлял собой древнее учение, насчитывающее множество направлений и философских школ, давшее начало и буддизму. В кастовой системе Индии высшую ступень формально занимали брахманы — священники, богословы и учителя всех остальных каст. Владимир с любопытством слушал рассказы Игнатьева о традиции вызова брахманами разных философских направлений друг друга на спор, это были своего рода богословские дуэли на высочайшем уровне понимания тонкостей и нюансов религиозных текстов. Как же много всего они, напыщенные европейским превосходством, не знают о том, что творится вокруг, о других народах. Да что уж там о других, как много они не знают о себе. Особенно ясно это становится теперь, когда вся политика Николая Павловича открыто намекает на то, что путь России и путь Европы — это разные направления!       Колоритные служители храма Рагхунатха, — с белыми вертикальными полосами на лбах, одетые в розовато-оранжевые дхоти, — великодушно согласились позаботиться о больном офицере. Корф знал, что Виджай был индуистом, поэтому не удивился, что тот быстро нашел с ними общий язык и договорился об отдельной комнате для русского поручика. Пожертвование на храм подкрепило смиренную, как индус сам выразился, просьбу. Денщик уже привычно соорудил вокруг ложа покров, не пропускающий ночью москитов. Так что молодой барон устроился если не с комфортом, то и стесненными условия, в которых он пребывал, назвать было нельзя.       На обед принесли рис и вкусное блюдо из местных зеленых овощей с творожным обжаренным сыром. Виджай назвал это «панир шак» и сообщил, забавно жестикулируя длинными пальцами, что всю еду в храме сначала подносят божеству как своеобразную жертву и только потом едят сами. Но ни в коем случае не мясо. Никаких убийств.       — Значит, людей на войне убивать можно, а скот нельзя? — беззлобно пошутил Владимир.       — На войне — это долг для защиты своей страны, дхарма, никаких дурных последствий за это не будет, — залепетал Виджай, по-детски надув губы.       — А дома как быть с едой?       Владимир представил, как дородная Варвара бубнит молитву над кастрюлями и котелками, и чуть не прослезился от сдерживаемого смеха. В этот момент хлопнула дверь, вошедший солидный мужчина поздоровался по-английски.       — Намасте, прабху Рамакришнан, — с поклоном приветствовал его Виджай, сложив руки у груди.       Гость оказался индусом в годах. Одет был опрятно и добротно, и явно не принадлежал к низшим кастам.       — Господин Рамакришнан лучше объяснит, господин барон, — представил вошедшего Виджай и попросил его присесть. — Господин Корф интересуется, как же мы едим дома, если всю пищу подносим богу.       Индус уселся на табурет рядом с ложем больного. Выражение его широкого лица было самое что ни на есть доброжелательное.       — Мы не нуждаемся в общественных структурах для служения богу, достаточно учителя, чтобы он передал ученикам свет истины, свое знание. Вы невольно затронули саму суть философии вишнуитов, господин Корф. Это философия, как мы ее называем, одновременного единства и различия. Бог и вне нас, но в то же время в сердце каждого. Бог — изначальный абсолют, но мы качественно, как его неотъемлемые части, тождественны ему. Так что любой человек может богу что-то благостное предложить или пожертвовать. В том числе еду. Ну или любовь. Вы же молитесь не только в церкви, разве не так?       Образованный индус, который заставил Владимира сначала слегка оторопеть, оказался брахманом и доктором местного направления медицины. Как выяснилось, Виджай не поскупился на рассказы о том, какой хороший человек русский офицер, и гуру ашрама попросил Рамакришнана навестить больного.       Брахман констатировал обычный перегрев на солнце, которое хотя пока и не палило во всей южной силе, но уже открыто предвещало весну. Владимир признал, что не хотел надевать тюрбан, да и жара пока стояла вполне терпимая. Индус покачал головой и деловито выспросил, чем молодой человек лечится, напоил своей микстурой, посоветовал, как сейчас лучше питаться и уверил в скором выздоровлении. Под конец Владимир удивился вновь, когда брахман заявил, что является еще и астрологом, и предложил составить гороскоп — звездный прогноз судьбы.       — Я и так все про свою жизнь знаю, — отмахнулся сначала Корф, но потом все-таки поддался на уговоры, дескать, местный эскулап еще никогда не составлял гороскопы россиянам.       Астролог узнал день рождения и значимые события жизни, затем принялся деловито чертить и высчитывать, бормоча под нос и качая головой.       Владимир с интересом смотрел за ухищрениями брахмана. Впрочем, а что он ожидал, как он представлял так называемых язычников? Дикарями? Да полноте, поручик.       Неожиданно индус резко вдохнул и во все глаза уставился на молодого человека, словно увидел привидение.       — Ничего не понимаю. Как такое возможно? Будто вы аватар, воплощение, самого себя. Не понимаю…       Владимир с кривой усмешкой поднял бровь.       — В вашем гороскопе странно отражена судьба двух ваших воплощений. Не понимаю, почему. Обычно в гороскопе показана карма человека, такого, каков он есть на момент рождения. Карма — это, по-простому говоря, последствия поступков, в том числе в прошлой жизни, непосредственно связанные с образом мыслей, из которого вытекают эти самые поступки.       — Мы не верим в прошлые жизни.       Брахман только хмыкнул, задорно улыбнувшись. Отложил гороскоп и внимательно посмотрел на собеседника.       — Христиане называют это чистилищем, мы — сансарой, перерождением из тела в тело. Пока вся дурь не вычистится.       — А как же ад?       — Карма на то и карма, чтобы ее проживали и учились на ней. Возвышение и падение души — это сложные вопросы, о которых можно долго говорить. Карма затягивает и увеличивается, но в то же время может дать толчок для обратного процесса. Когда приносит столько несчастий, что самый падший невольно обращается к богу.       — Если следовать этой логике, в какой-то момент карма становится настолько невыносимой, что обращение к богу неизбежно.       — Поверьте, лучше не дотягивать до этого, — улыбнулся брахман. — Согласно вашему гороскопу, господин барон, вас привязывает к этому миру любовь к женщине. У одного из ваших воплощений она переплетена с политикой, служением отечеству. У другого же — это единственное, что осталось реализовать достойно, следуя долгу, дхарме. Пройдете по острию ножа — получите шанс вернуться к богу.       Теперь Владимир смотрел на брахмана, как на умалишенного.       — Зря не верите. От кармы не убежишь.       — Да я никуда и не бегу.       Да неужто? Кто не так давно собирался умереть героем?       — Скажу вам определенно, господин Корф. Вы проживете долгую и успешную жизнь, хотя в ней и будут опасности. Могу вам посоветовать амулеты для борьбы с отрицательными влияниями планет, но боюсь, вы не примите это всерьез. Так что добавлю еще только одно: именно завтра вы встретите любовь всей своей жизни.       Владимир зло расхохотался, откинувшись на подушку, потом осекся и с горечью в голосе извинился перед гостем.       — Любовь всей моей жизни погибла на моих глазах.       — Это отражено в гороскопе, и данный момент кристально ясен. Не понятно только, когда вы поженитесь, то ли завтра же, то ли через полгода.       Только этого не хватало, жениться. Пушкинскую цыганку или черкешенку индийского происхождения Владимир не особо жаждал встретить, а уж жениться на ней... «Но поздно: умер я для счастья; надежды призрак улетел». Анна, помнится, рыдала над «Кавказским пленником». Анечка…       Хотя у него давно никого не было, он не думал всерьез о плотских развлечениях со дня смерти отцовской воспитанницы. Неосознанно хранил верность погибшей любви. Сердце дрогнуло лишь на миг. Но нет, Владимир не поверил брахману.

***

      Как они все достали! К чертовой бабушке, на Марс, в Гималаи!       Он повторял это всю последнюю неделю.       В Гималаи, как единственно доступное из озвученных удаленных мест, Владимир Корф наконец и ехал. Интересный тур предполагал посещение северных индийских штатов Химачал-Прадеш, Пенджаб и Джамму и Кашмир.       «Товарищ барон» устал от предвыборной суеты — а ведь это была лишь увертюра Марлезонского балета. И потому не хотел привлекать внимания к своей персоне. Он скромно вписался в туристическую группу, скрываясь под солнцезащитными очками и бейсболкой, натянутой чуть ли не на нос. Свободные шорты и футболка на пару размеров больше никак не сочетались с экранным образом красавца, а уж тем более кандидата в депутаты в неизменно строгом костюме с удавкой на шее.       После известия о бесплодии бывшей жены Владимир ушел не в запой, а учиться. Он вдруг четко осознал, что свободное время, которого у него на руках оказалось неожиданно много, надо тратить на что-то позитивное. Иначе он деградирует как человек. К счастью, его последняя актерская работа была приблизительно на эту тему, и Корф сыграл настолько блестяще, что неожиданно получил высшую награду на кинофестивале. Из секс-символа он в мгновение ока превратился в народного героя. И мало кто знал, что эту роль он не сыграл, а прожил всей душой, пропустил через себя, путь становления героя стал собственным жизненным опытом. В результате Корф забросил тусовки, где клеил партнерш-одноночек и напивался вдрызг, и решил окончить заочно магистратуру.       Еще в школе его привлекали вопросы экономики и политики, и Владимир незаметно для самого себя выучился так, что перед ним открылась прямая дорога использовать популярность на благо общества. Найти единомышленников не составило большого труда. Его кандидатуру поддержали и настолько подковали, что новоиспеченный экономист защитился на ура. Опытные знатоки прекрасно умели играть на противоречиях между кланово-корпоративными группировками и научили лавировать между ними, добиваясь своих целей. Под влиянием примера новых коллег Корф даже бросил курить. Молодой человек в глубине души знал всегда, что он никакой не секс-символ, а скорее, классический герой советских фильмов: слишком добрый, слишком совестливый, слишком правильный. Курение, как и все тяжкие актерского студенчества, в свое время стали протестом против такого себя. Женитьба на время смягчила острые углы, которые после развода прорвались, как когти волка сквозь заячьи ботинки. И только после памятной роли Владимир сумел преодолеть в себе это неприятие, пройдя чуть ли не через диалектическое отрицание отрицания и выйдя на новый уровень осознания себя.       Политик Владимир Корф уже очень хорошо понимал, что России нужен образ не ковбоя, а человека с большой буквы, не без слабостей, но цельного. Он запустил несколько общественных и информационных проектов, которые популяризировал красивой мордашкой и умными речами. С товарищами шутил: «Скоро буду еще и трезвенником, повешу нимб над головой аки у святого Владимира, и в конце концов президентом стану». Ответ был примерно следующий: «Ну, если президентом, то почитай-ка еще и это на досуге».       Это «почитай» Корф взял с собой в отпуск, где собирался по-настоящему расслабиться, действительно спокойно почитать для дальнейшей предвыборной работы, вкусно поесть, полюбоваться на экзотическую природу и просто подышать горным воздухом.       Тур не включал штурм горных вершин, но предлагал посещение предгорья со всевозможными местными достопримечательностями и горячими источниками.       В современном автобусе было удобно, и «товарищ барон» не выпендривался, наслаждаясь красотой пейзажей из окна.       Индийские ПДД Владимиру показались весьма краткими: кто больше, тот и имеет преимущество на дороге. Без мощных дуделок тоже делать было нечего. Отдельные местечки в плане разнообразия автопарка напоминали пейзажи из его детства. Поразило количество женщин на мотороллерах, ловко снующих в городских пробках, — это их-то якобы угнетают!       Ранее Корф лишь однажды был в Индии, отдыхал с женой в Гоа — охристианенном штате с шикарными гостиницами и доступной анашой. Помимо посещения заповедника, плантации специй и местной барахолки, они только валялись на пляже и грели пузо. И были свято уверены, что познали таинства Востока, испытав классический индийский массаж, сделав татуировки хной на руках Наташи и прикупив «Камасутру» на английском языке. Но местную кухню с той поры Владимир преданно полюбил.       Здесь же, в штате у вершины мира, была совсем другая Индия. Особой грязи Владимир не заметил, здесь обращало на себя внимание, скорее, отсутствие какого бы то ни было лоска и технологичности. Грязь была в воздухе над мегаполисами и в океане, куда выбрасывались и сливались отходы бурно развивающейся промышленности, — это можно было увидеть невооруженным глазом на пляже в Бомбее, где никто в здравом уме не купался. А на дорогах — как в любой глубинке без развитой инфраструктуры. Городишки на севере Индии, хоть и навевали атмосферу середины двадцатого века, дарили приятное ощущение отсутствия времени.       После сибаритства в горячих источниках Химачал-Прадеша и созерцания буддийских монастырей группа двинулась в Пенджаб.       В Амритсаре, древнем городе практически на границе Индии и Пакистана, туристов повели в знаменитый Золотой храм сикхов. Русскоязычный экскурсовод рассказывал образно и интересно. Владимир даже заслушался, пытаясь соотнести трудную историю с блеском монументальной постройки четырехсотлетней давности.       Храм был величественен и прекрасен, без намека на противоречивую и кровавую историю своего народа. Главная часть, возвышающаяся посреди рукотворного озера, сияла золотом, как начищенный самовар. Туда шли по узкому мраморному мосту, символично отделяющему праведников от грешников.       Именно в этом храме прятались сикхские боевики, против которых направила войска Индира Ганди, уничтожив полтысячи сепаратистов и паломников. В том же году ее застрелили телохранители-сикхи. В ответ начались сикхские погромы с убийствами и групповыми изнасилованиями.       Империя сикхов была покромсана еще в девятнадцатом веке после правления знаменитого Ранджита Сингха, а во время обретения Индией независимости и вовсе безжалостно разорвана пополам. Лахор отошел Пакистану, Амритсар — Индии. Мусульман и индуистов с сикхами и там, и там было пополам. Не дай господи лицезреть, что тогда творилось.       — Разделяй и властвуй, — под нос пробормотал Корф, но гид услышал.       — Да, вы правы, молодой человек. Разделением на Пакистан и Индию словно бомбу подложили, до сих пор боимся, что рванет.       В том, что это было сделано умышленно, ни гид, ни Владимир не сомневались.       Общительный экскурсовод не преминул показать и место, где британцы расстреляли в девятнадцатом году прошлого века, по разным сведениям, от четырехсот до тысячи человек, в том числе женщин и детей, которые, вопреки запрету на общественные собрания, пришли на народный праздник. Британского бригадного генерала на родине не только не осудили за бойню, но еще и наградили.       Группа постепенно закисла, слушая кровавые истории, и уже почти не обращала внимания на гида, когда он распинался про интересную архитектуру старого города, кварталы которого, замкнутые на себя, могли быть самостоятельными единицами обороны.       В результате Владимир и экскурсовод, который оказался историком из Сибири, принялись оживленно обсуждать историю Индии. По всей видимости, эрудированный собеседник Корфа не смотрел российские сериалы и, к счастью, актера не узнал.       Но Амритсар запомнился Владимиру не Золотым храмом сикхов и не кровавыми ужасами истории. К несчастью или все-таки снова к счастью, инкогнито не спасло актера от попыток соблазнения со стороны двух подружек-путешественниц из пресловутой Британии. Сексуального вида девушки, очевидные би, поселились в той же гостинице, что и русские туристы. Как тут говорят, это карма. Ну, точно, карма — в том, что женщины вечно липли к нему, как осы к варенью, во что бы он ни одевался. У него уже давно никого не было, а секс, он и в Африке секс. И уж тем более на родине «Камасутры». Владимир подумал-подумал, и решил, что ему вряд ли еще представится шанс провести ночь с двумя добровольными нимфоманками одновременно. Зато сколько было восторгов, когда он снял мешковатую футболку...       Наслаждайтесь, бэби, сегодня я ваш.