Карма

      — Запомнил, какие слова сейчас не говорят?       — «Ежели» и «коль скоро» — теперь «если», «кой» — «который», «особливо» — «особенно», «давеча» — «недавно», «ажно» — «даже», «нежели» — «чем», «обещался»— «обещал». И еще появился странный сор, смысл которого я смутно понимаю, но употреблять не смогу.       — Ничего, привыкнешь, — ухмыльнулась Анна, окидывая мужа финальным инспектирующим взглядом.       Корф пребывал в легком шоке от современной одежды, но Анна заявила, что даже в футболке и брюках он «смотрится по-баронски». Сама Анна была одета, на его взгляд, куда более скандально. Недаром он сначала решил, что девушки разгуливают по раю в нижнем белье. Длинная тонкая юбка из местной ткани и то, что Анна назвала майкой, открывали слишком много из тех прелестей, которые Владимир почитал только своими. На его счастье, в сундуке, почему-то названном на персидский либо же татарский манер «чемоданом», оказался большой шелковый палантин, который актер, видимо, купил кому-то в подарок. Анна накинула элегантную вещицу на обнаженные плечи, и Владимир скрепя сердце смирился с обликом жены.       — К хорошему быстро привыкают, остальное мелочи. К тому же, ты в раю, помнишь? — Она насмешливо подняла бровь.       — Мне повезло, что я начал привыкать с того, что было доступно человеку и тысячу лет назад, — Владимир поправил выбившуюся прядь светлых волос, нежно прикоснувшись ко лбу своей красавицы.       Анна замерла на миг, отдаваясь ласке, затем неохотно отстранилась, подошла к окну и какое-то время наблюдала за стремительным восходом индийского солнца. Рассветное небо полыхало всеми оттенками теплой палитры, начиная с приглушенного желтого, переходя в дерзкий оранжевый и заканчиваясь кроваво-красным. Здесь не было ни единой примеси холодной голубизны, все кричало о накале, надрыве, страсти — скорой весны, глубинных чувств, неизбежного воздаяния.       Помолчав, Анна повернулась к мужу, неотрывно смотревшего на нее с озабоченностью и надеждой.       — Наверное, раньше я все это посчитала бы бредом сумасшедшего или плохим фантастическим сценарием. Но сейчас мне все больше кажется, что везение тут ни при чем. Недаром еще Пушкин сказал, случай — мощное орудие провидения. Иными словами — господа бога.       — Ты сейчас говоришь о карме?       — Я сначала даже представить такое не могла, не то что поверить… Но посуди сам. Лиза тянет меня в Индию именно в тот момент, когда тут оказываешься ты. Причем билеты мы покупаем до того, как я узнаю о поездке твоего альтер-эго. Мы с тобой появляемся в одном месте с точностью до нескольких метров, в одно и то же время! Более того, я выбираю профессию в пику отцу, но именно ту, которая впоследствии пригодится, чтобы помочь тебе быстрее привыкнуть к новой стезе.       Последнее, как часть узнавания мира будущего, пока давалось ему хуже всего.       Владимир даже не особо удивился тому, что науки достигли небывалых высот и облегчили жизнь людей. Подобное развитие общества было закономерно, логично и правильно. Он знал, что рано или поздно сможет привыкнуть к любому проявлению, как Анна назвала это, прогресса. Сразило его то, что жена назвала «видео из интернета». Ожившему образу двойника в маленькой коробочке барон подивился, безусловно, — но куда сильнее задел смысл того, о чем говорил современный Корф.       Владимир понял все, и понял слишком хорошо. Безбрежное счастье, поселившееся в сердце пушистым, свернувшимся колечком котом, будто покрылось пеплом от лесного пожара.       Долгосрочный план по уничтожению России врагам почти удался! Как же прав был граф Игнатьев еще тогда, почти два столетия назад! Он предсказывал финальный удар на конец века — начало следующего, но, видимо, что-то смогло оттянуть и смягчить трагичные события. И потом еще семьдесят лет огромная страна худо-бедно держалась уже без царя, пока почти полностью не попала под внешнее управление. Анна с удивлением уточнила исторические реалии и подтвердила политические акценты «кандидата в депутаты», как она назвала здешнего Корфа. Его двойник — или же он сам прежний — был решительно настроен поспособствовать изменению текущего положения дел, о чем говорил непрямо, но по тем якобы минорным мерам, которые им предлагались, это было слишком очевидно. Еще полгода назад офицер императорской армии не уловил бы весь тот пласт подтекста в речи актера-политика и не воспринял бы все так, как воспринимал сейчас. Но он уже пережил столько всего, что обычному человеку и не снилось!       И теперь он, барон Владимир Корф, снова по роду деятельности насильственно вовлекался во все то, что считал благородным, но относящимся к разряду долга, а не счастья. Внедряться в лишенную привычных устоев верхушку общества, стать своим в неведомых группировках, без которых ни к какой власти не приблизишься… На основании чего? Зачем? Неужели ему так не жилось? Будь его воля, он бы тихо и мирно жил с Анной, испытывая глубины любви и изучая высоты взаимности. Родил бы с ней десять детей, спокойно состарился в гармонии с миром…       Карма, черт ее побери!       А ведь он даже слегка подшутил над Рамакришнаном в первую их встречу, когда тот сказал, что карма — это всегда плохо по большому счету, дескать, она фокусирует внимание только на одном аспекте жизни — материальном, превращая человека в раба, а потому затуманивает путь души к всевышнему.       — ...А отмолить эту самую карму можно? — Владимир вспомнил уроки по «Закону Божьему». — Или тогда ненароком и всех радостей лишишься?       — Можно, только насколько искренне это будет? — снисходительно улыбнулся брахман. — А искренне, всей душою — это все равно что прожить!       — И что же делать?       — Самое простое — довериться богу, не просто поверить в него, а поверить ему. «Атма-ниведана», как мы говорим...       Казалось, эта судьбоносная встреча с брахманом была так давно. И будто еще в позапрошлой жизни он потерял свою крепостную в штормовом вихре рока…       — Мы оба любили на расстоянии, — отбросив тревожные мысли, добавил Корф.       Он подошел к Анне, прижал ее спиной к своей груди, провел ладонями по тонким плечам, глубоко вдохнул чувственный аромат духов и тоже задумчиво воззрился на разгорающийся рассвет.       — Не представляю, что я делал бы, оказавшись мужем чужой жены.       Анна повернула голову, чтобы встретить его взгляд, и Владимир поймал себя на мысли, что все еще не до конца верит, что Анна — его, что она признавалась ему в любви, что его ждет семейное счастье, что бы ни готовила судьба во всех остальных сферах его странной жизни. Быть может, он сейчас лежит в бреду в храме Рагхунатха и видит сладкий сон...       — Еще немного — и ты узнал бы, что Анна Платонова жива. Вы обвенчались бы, родили десять детей…       — А ты окончила учебу и присоединилась бы к команде своего актера, как и собиралась, — с легкой вымученной улыбкой парировал Корф. — Сразила бы его наповал с первого взгляда, уверен. И, учитывая скандальные нравы этого времени…       — Зато ты своими старомодными манерами сразишь наповал абсолютно всех! — засмеялась Анна, разворачиваясь к мужу. — Они лучше, чем у английской королевы!       Корф отвесил ей самый элегантный поклон и с улыбкой предложил руку:       — В таком случае, прошу, баронесса.       Анна грациозно приняла его руку.       — Готов сделать шаг в будущее, господин барон?       — Согласен на «товарища», если это нам поможет.              В фойе гостиницы было уже не протолкнуться. Бойкая дама в широкополой соломенной шляпе, обвязанной яркой лентой с ромашками, ловко сновала между туристами.       — Все подходим по очереди, отмечаемся! Затем направляемся к автобусу. Кто видел, на завтраке еще остались наши?       Завтрак? Да они позабыли про еду, про все позабыли! Разве что выпили воды, бутылка которой обнаружилась на столе возле таинственного «компьютера». Владимир открыл для себя, что такое душ, который, как оказалось, не особо уступал привычной русской бане не только по помывочным, но и по увеселительным характеристикам. Он слегка улыбнулся, вспоминая раскрасневшееся лицо жены под струями воды, прилипшие мокрые волосы, счастливые синие глаза. Себя, окончательно потерявшего голову…       — Здравствуйте! — вежливо поприветствовала организатора Анна.       — Здравствуйте! — подхватил Владимир и произнес заученную фразу: — Я неожиданно встретил старых друзей и покидаю группу. Моя фамилия Корф.       Женщина недовольно повернула голову к нему, затем окинула Анну оценивающим взглядом, открыла рот, чтобы высказать явно что-то скабрезное, но, очевидно, вовремя спохватилась, ехидно усмехнулась и ответила с преувеличенной вежливостью:       — Желаю хорошо провести время! Ваш билет на самолет все еще будет актуален. Если решите отправиться домой с нами, позвоните вот по этому телефону дня через три, я сообщу время вылета.       Владимир машинально взял протянутую маленькую карточку, не обращая внимания на противную ухмылку.       — Благодарю вас, мадам.       Но долго расшаркиваться не пришлось.       — Виктор! Это ты! — пронзительно закричали на английском.       На опешившего барона, как ураган, налетели два странно одетых существа, в которых он не сразу опознал девушек. Короткая, как у переболевшей тифом, шевелюра одной полыхала пронзительно-розовым цветом, таких ярких париков он никогда не встречал, даже на маскараде. Ноги и руки другой, длинноволосой, помимо того, что были полностью открыты для всеобщего обозрения, пестрили странными дикарскими рисунками, далеко не все из которых были приличны и в мужской среде, не говоря уже о воспитанных барышнях. За ошеломляющим фасадом скрывались привлекательные женские формы, но Корф отметил сей факт лишь вскользь: пациентки желтого дома, даже раскрасавицы, его вовсе не привлекали.       Господи, куда он попал!       — Ты уже уезжаешь? Может быть, задержишься? Мы только приехали! И так удачно!       Сумасшедшие особы обступили шокированного барона. Он умоляюще посмотрел на жену, выражение лица которой постепенно менялось — от изумления до понимания и возмущения.       — Ты книжку прочитал? Продолжим общение?       — Ты и так был великолепен, как сам Шива!       — Вы с кем-то путаете моего мужа, дамы! — холодно отрезала Анна, уверенно взяла его под руку и с величественным видом принцессы повела к выходу.       Чемодан чуть не перевернулся, едва успевая катиться по лавирующему маршруту, но Корф шустро повиновался жене.       И только сейчас пришло осознание. Хорош герой! Благо скрыл настоящее имя, иначе последствия могли быть и похуже. Владимир хмыкнул про себя, думая, что в общем-то понимает холостого мужчину, решившегося на такое неоднозначное приключение. Он сам в свое время… Вот только жене совершенно незачем знать пикантные стороны его прошлой жизни, в том числе прошлой в индуистском смысле этого слова.       — Аня, Анечка, не переживай. С кем не бывает!       — С кем не бывает?!       Выйдя на улицу и остановившись, она окинула его новым взглядом, в котором отчетливо читались все подозрения, справедливые и не очень.       Вокруг сновали туристы, готовящиеся к отъезду, утро набирало силу, улица гудела непривычными звуками, но для Владимира в фокусе было лишь обиженное лицо Анны.       — Твой актер, несомненно, погорячился. Но он даже не был знаком с тобой, — примирительно сказал Владимир, пытаясь приобнять нахохлившуюся упрямым воробышком жену.       — Не знаю, кто с кем не знаком, а вот нам пора познакомиться!       Перед ними возникла ухмыляющаяся до ушей блондинка, которую он видел с Анной не далее, как вчера.       — Знакомься, Лиза. Барон Корф — мой муж.       

***

             — Вы знаете, господа, что первый театр на европейский манер в Калькутте открыл наш соотечественник? Фамилию запамятовал. Потом его выжили оттуда англичане.       — Откуда вы столько узнали об Индии, Корф? Неожиданно.       — Анна рассказала. И ее опекун человек в высшей степени образованный. Александр Васильевич был абсолютно прав, утверждая, что местная верхушка брахманов непроста.       Владимир обернулся к невесте, которая расположилась неподалеку на седле, снятом с лошади на привале, и пила воду из пластиковой бутылки, которую они благоразумно зашили в яркую местную ткань и молча выдавали за фляжку кустарного производства. Специфическая тара получилась легкой, и девушка могла всегда иметь ее при себе, периодически наполняя кипяченой водой.       — Чего не скажешь об их правителях, — подкрутив ус, подключился к разговору недавно побрившийся щеголь Лопухин.       Рассеянно слушая, он продолжал шустро орудовать карандашом в альбоме, который все больше и больше наполнялся выразительными зарисовками авантюрного путешествия.       — Эти тоже не лыком шиты, — губы невольно неодобрительно скривились, и Владимир едва сумел проконтролировать сарказм. — Уверен, что они найдут способ сдать свою страну на выгодных для себя условиях.       — Ты о чем, Корф? У них осталось, что сдать?       — Это же элементарно, господа. Даже в Европе у Порты частично получалось. Открываете школы со своими учителями и образованием, еще лучше и со своей религиозной направленностью — и все выпускники практически ваши вассалы. Родственны вам по духу. И куда ближе к вам, чем к своему народу, то есть необразованной черни.       Владимир проследил за выражением лица офицеров — поймут ли они, что частично речь шла и о России, и о дворянстве. Лопухин и Долохов смотрели хмуро, остальные глупо посмеивались.       — Поди, воспитают их по-человечески.       — А чем они не подходят под это понятие сейчас? Тем, что по-другому молятся и не танцуют вальс?       — Дикарскими обычаями. Неужто ты и вправду проникся местными традициями, Корф?       — Время меняет все, даже представления о дикости. Они образованы, хотя и по-своему. У них своя медицина, свои понятия о чести, да все свое. — Владимир покачал головой. — Я назвал бы их знания богословием, если бы споры тут велись в… кхм… — Владимир сделал паузу, особенно тщательно подбирая слова, — еретическом ключе, с кострами в качестве аргументов, а не в философском. Потом, глядишь, и могольские орды были бы им не так страшны.       Повисло молчание, прерываемое лишь шелестом листьев огромного баньянового дерева, возле странных корней которого, свисающих вниз прямо с ветвей, и расположился на привал небольшой отряд.       — Пока англичане лишь урезают в правах местную верхушку, — наконец заметил Долохов, поднимаясь на ноги.       — Для нас это хорошо, как бы цинично ни звучало.       — Вот как? А мне чуть было не показалось, что ты влюбился, Корф, — фыркнул Лопухин, смакуя завершающий штрих. — И совсем размяк на радостях.       Он захлопнул альбом и с насмешкой уставился на товарища.       — Неужто влюбиться в собственную невесту — это моветон? — хмыкнул в ответ Владимир и вспомнил недавнюю роль. — Я устал влюбляться каждый день в разную.       Мимо пролетела пара цветных попугайчиков, шелестя крыльями и явно заигрывая друг с другом, и шустро скрылась в цветущих зарослях.       — Пора выступать в путь, господа, — раздался требовательный голос Игнатьева.       Корф повернул голову, успев перехватить внимательный взгляд графа.       — Вы все больше и больше поражаете меня, поручик, — заметил тот, проходя мимо. — Ваше место либо в министерстве, либо на каторге.       Игнатьев улыбнулся, но несостоявшийся депутат понял предупреждение: болтать надо поменьше.       — С каторги мне вряд ли удастся послужить царю и отечеству, — свел все к шутке Владимир, вскочил на ноги и, подчеркнуто кивнув, направился к Анне.       Нужно заканчивать с дурацкой привычкой давать интервью. Офицеры царской армии — это вам не журналисты, и конституции еще нет, никакой, даже сомнительной. Насколько он помнил, именно Николай I ввел единый свод российских законов, обновив последний двухвековой давности, вот только полагаться на сей факт не стоило.       Корф помог красавице подняться, задержав ее изящную руку в своей большой ладони чуть дольше, чем предполагали приличия.       Затем прагматично осмотрел тонкие пальцы.       — Анна, прошу, пойдемте, помоем руки с мылом. Все болезни от грязи!       — Я бы обиделась на вашу бестактность, если бы не верила науке будущего, о которой вы давеча рассказывали с таким энтузиазмом, — горячо шепнула в ответ девушка.       Со стороны их беседа наверняка казалась любовным тет-а-тетом, и Владимир не собирался опровергать это мнение заправских волокит. Он давно хотел поцеловать красавицу, однако пока не решался нарушить их взаимный флирт своей излишней страстностью. Но как сложно было удержаться, когда они тайно занимались французским: белокурые волосы щекотали его щеку, синие глаза влажно сверкали той искренней любовью, которая, он чувствовал, постепенно захватывала и его потрясенное сердце, а лицо Анны оказывалось так близко, что подайся он чуть-чуть вперед, и эти нежные губы изведали бы первый поцелуй.       — Не хватало только подцепить здесь заразу, — отгоняя ненужные порывы, Корф вернулся к теме совсем не романтичной.       — Не беспокойтесь, я прекрасно помню ваши наставления: в туземных странах нужно регулярно мыться и избегать мышей, мух и вшей, не говоря уже о помоях. И я прослежу, чтобы Семен кипятил столовые приборы.       Если бы только в туземных!       — И умоляю вас, Анна, держитесь подальше от тех, кто чихает. Лучше вообще от всех держитесь подальше! Кроме меня, разумеется. Не желаю оказаться вдовцом раньше, чем стану вашим мужем.       Он галантно предложил руку, зардевшаяся красавица приняла ее, подавляя смущение.       — Вы так занятны, право слово. Надеюсь, волосы стричь не придется? Не подстригу, даже не просите. Вам же первому не понравится, — стрельнула глазами Анна, призывно улыбнулась и последовала к денщику, который поджидал с котелком горячей воды.       Владимира окатил жар, но вовсе не от солнца. Ах ты, маленькая кокетка! Как жаль, что упаковку презервативов придется использовать разве что для гидроизоляции. Да тут взвоешь, пока ждешь!       — Ловко вы обвели офицеров вокруг пальца, утверждая, что всему этому научил наш милейший брахман.       Заложник ханжеских нравов глубоко вздохнул, нервно поправил волосы и вынужденно попытался успокоиться.       — Как же мне не хватает… привычной гигиены, — пожаловался он.       Секс, он и в Африке секс, а проблема с гигиеной и впрямь была на фоне всего остального по-настоящему эпохальной.       Увы, в рюкзаке, упрятанном ныне в холщовый мешок, чтобы сокрыть малочисленные сокровища цивилизации будущего, из средств гигиены оказались лишь парфюмированный дезодорант, полбутылочки антибактериального спрея и баллончик от комаров. Еще лежала бритва на непредвиденный случай, такой, как недавно с ним приключился в Амритсаре и, видимо, уже не случится вплоть до венчания в России. Но этот необходимый инструмент будущего вполне мог подождать: баронский денщик Семен оказался умелым брадобреем, и при условии правильного хранения и периодического кипячения опасной бритвы можно было не переживать по поводу разведения бактерий еще и в собственной щетине.       Что касается аптечки: аспирин, нурофен, бисептол, смекта и пластырь. Негусто! Удивительно, что удалось убедить врача мыть фрукты мылом и кипяченой водой, опять сославшись на опыт брахмана в походных условиях Индии, — обыкался тот, наверное, хотя икать должна была бы тетка, которая всегда, сколько он ее помнил, мыла фрукты и овощи или специальным, или детским мылом. Эх, тетушка… Владимир уже не раз заслуженно благодарил ее в мыслях. Если б только она знала… если б он знал, то в кармашке с лекарствами в дополнение к обычному набору оказался бы не только солнцезащитный крем. Да и тот был сразу отдан невесте.       Владимир вспомнил, с каким неподдельным изумлением смотрела на него Анна, когда он выспрашивал у Рамакришнана о местных аналогах современных средств, прежде всего антибиотиков, напирая на древние корни аюрведической медицины, о которой в XXI веке знал уже весь мир. В результате он взял у эскулапа несколько баночек лекарств и записал адрес в Калькутте, чтобы прихватить еще — на худой конец, сойдут как БАДы. Для Анны Корф приобрел душистое мыло из кокосового масла, оно шикарно мылилось и наверняка ценилось и в России, а также несколько пузырьков с парфюмерными маслами. Нельзя сказать, что привыкший к определенным стандартам актер сильно доверял аюрведе, но западная медицина еще не только не изобрела пенициллин, но и не знала, что сыпной тиф переносится платяными вшами, а брюшной на пару с холерой вызывается бактериями в условиях антисанитарии. А еще, не дай бог, зуб заболит!       Корф не преминул не только вымыть руки, но и освежить лицо и шею, тщательно прополоскал рот. Перед поездкой в Индию он решился на пару прививок, но чего только не было еще, та же проказа! Холера так вообще процветала в Азии, выстреливая и в XXI веке. Анна же не была защищена ни от чего и оставалась уязвима для всех ужасов старины, когда эти поросшие мхом забытья болезни приводили зачастую к летальному исходу.       Повернув голову, Владимир заметил, как покраснела его невеста, и обнаружил, что она неотрывно смотрит на глубокий вырез его рубашки, в котором виднелись волоски на открытой груди. Он вспомнил сразу же, как прелестно зарделась она не далее, как этим утром, когда он скинул одежду и с энтузиазмом обмывался водой, стоя в одной гамче — куске гидрофильной индийской ткани, предназначенной для купаний, которой местные мужчины обматывались наподобие шорт или надевали, как полотенце в сауне. Анна тогда застыла, трепетной ланью уставившись на его обнаженный торс. Затем залилась краской, как местный закат, и поспешно отвернулась, закрыв лицо руками.       Опытному сердцееду понравился ее взгляд. Он тогда довольно усмехнулся про себя и в очередной раз откровенно пожалел, что в Индии нет православных храмов.              Оседланные лошади уже били копытами, когда с обратной стороны гигантского баньяна послышался резкий оклик одного из денщиков:       — А ну, стой! Стоять, сказал!       Ответом был неразборчивый женский писк с характерной местной тональностью, затем послышалось:       — Попалась, воровка!       Корф кликнул Виджая и распорядился проверить, в чем там дело. Для индуса российского подданства путешественник во времени виделся воплощением воли божьей, и потому молодой переводчик выполнял все приказы с усердием и почтением, вероятно, еще большим, чем ранее для самого барона.       — Анна, не подходите близко к местным, пожалуйста, — сдвинув брови, приказал Корф.       Он спешно привел одежду в порядок и последовал за расторопным переводчиком.       В окружении грубых детин та, кого назвали воровкой, казалась маленькой и худенькой. Сжавшись забитым котенком, она с ужасом исподлобья смотрела на мужчин и, увидев Виджая, жалостливо заголосила. Индус слушал, хмурясь, потом кивнул и что-то ответил.       Владимир скептически осмотрел девушку. Она выглядела совсем молоденькой, не старше пятнадцати лет. Темная кожа была ровной, без следов болезни, зубы и ногти чистые. Более того, если не обращать внимание на следы странствий среди природы, туземная нимфа была одета вполне хорошо: расшитое сари и золотые украшения выдавали в ней особу, явно не принадлежащую к низшим кастам.       Игнатьев и офицеры подтянулись на крики и теперь тоже нетерпеливо ожидали узнать, что задержало отъезд отряда.       — Она очень голодная, — перевел Виджай, глядя то на воровку, то на Корфа, рядом с которым уже стояла его непослушная невеста. — И взяла маленький кусок хлеба, оставшийся от трапезы.       — Да тут вор на воре, — вздохнул Лопухин, резко теряя интерес. — Дай ей еду и гони подальше. Все и так ясно.       — Но она одета не как нищенка, — заметил Корф, что-то ему не нравилось, что именно, он пока не понял.       Виджай с опаской взглянул на индуску, затем осторожно сообщил:       — Она просит не выдавать ее, сбежала от семьи.       Что за странный феминизм раньше лет на пятьдесят, да еще и в патриархальной Индии?       — Она боится обряда сати. Ее муж умер от укуса змеи через три дня после свадьбы. И родственники заставляют исполнить долг.       Юная вдова встрепенулась и, молитвенно сложив у груди руки, душераздирающе залепетала. Бывший актер и сам не смог бы сыграть мольбу лучше.       О господи! Обряд сати? Теперь он вспомнил, по коже пробежали мурашки. Наверное, освобожденных узников концлагерей встречали такими же взглядами, каким он сейчас смотрел на эту совсем еще девочку…       — По традиции, жена сгорает живьем с покойным мужем на костре, чтобы и в последующих жизнях разделить его судьбу, — надтреснутым голосом пояснил Игнатьев офицерам, которые растерянно переглянулись и тоже по-новому уставились на маленькую индуску.       — Но ведь ее найдут, — в наступившей тишине шепот Анны прозвучал как гром среди ясного неба.       — Разве это не добровольный выбор? — выдавил Корф, заботливо обнимая уже готовую разрыдаться сердобольную красавицу.       — Вероятно, такой же добровольный, как у солдат на Кавказе, — процедил Лопухин.       — Неудачный пример, — отрезал граф, окинув офицера неодобрительным взглядом из-под мохнатых бровей. — Однако вдовы здесь никому не нужны, особенно бездетные, поэтому обряд сати стал…       — Добровольно-принудительным, — закончил Корф, гладя по голове всхлипывающую невесту.       Игнатьев кивнул:       — Именно этот обряд больше всего возмущает европейцев, хотя он не настолько распространен, как это преподносят. Тем не менее сати пытаются запретить уже много лет, но все без толку.       Лицемерный «цивилизованный» мир! Костры инквизиции их не возмущали. Костры совсем не добровольные. И газовые камеры потом возмущать будут далеко не всех. Местные тоже хороши — избавляться от ответственности, прикрываясь нравственным долгом! А потом еще жаловаться на неумолимое время и упадок культуры! Вот она, карма во всей красе!       Со стороны джунглей послышались отдаленные крики, и индуска испуганным зверьком повернулась к зарослям.       — Ее зовут Прийа, — сказал зачем-то Виджай. — Она совсем не знала мужа и не успела его полюбить.       Не знала в библейском смысле этого слова?       — Все лошади оседланы? — деловито осведомился Игнатьев и вдруг решительно повернулся к Корфу. — Поручик, вашей невесте не нужна служанка?       Анна поняла все в ту же секунду и просияла, как корона Российской империи.       — Мне так сложно справляться со всем одной! Александр Васильевич, сердечно благодарствую!       Корф мысленно простонал. Он что, дед Мазай, чтобы собирать всех туземных зайцев? Дай бог, индуска не станет восточным экземпляром Тифозной Мэри!       — Коль скоро ее осмотрит наш почтенный доктор. Не хватало только нам всем заболеть холерой.       Владимир подозвал денщика, который уже собрал все вещи и подготовил коней.       — Семен, придется тебе разделить лошадь с новой служанкой барышни. К посуде не подпускать.       Подтянутый служака лишь молча поклонился.       — Благоразумный Корф, вот что моветон, — съязвил Долохов, припоминая недавний разговор. — Но, право слово, с такой невестой и я боялся бы умереть до свадьбы, — добавил он, запрыгивая на коня.       Виджай, по всей видимости, сообщил Прийе радостную новость. Потому что та замерла на миг и вдруг бросилась в ноги своему благодетелю, коим оказался не кто иной, как он сам. Владимир невольно вздрогнул и нашел растерянным взглядом врача, который озабоченно смотрел на неожиданную пациентку. Такого ни в одном театре не увидеть! Вот вам и крайность, и пафос, и накал чувств!       Оставалось надеяться, что индуска хотя бы не беременна после трех дней замужества. На костер не послали бы, скорее всего, будь такой шанс. Не настолько же они тупы. О господи, месячная кровь, надо и об этом предупредить Анну. Никакой помощи друг другу в интимной гигиене! Вот только как говорить о таких вещах с барышней, которая и про то, что ее ждет в брачную ночь, наверняка знает весьма туманно? Да уж, задачка! Половое воспитание крепостных в условиях туземного экстрима. Будет о чем подумать перед сном.       Черт бы побрал эту карму!       А ведь выходит, это тоже карма юной Прийи: совсем не случайно она встретилась с русским отрядом, который, пожалуй, единственный в этой местности мог спасти отчаянной беглянке жизнь. И если все сложится благополучно, похоже, Двугорск когда-нибудь увидит не только воскресшую белокурую красавицу, но и ее смуглую заморскую служанку.       Мыльная опера продолжается, а барон Корф сам себе режиссер! Поаплодируйте, господа!