Повесть об искушении и праведности

Линь Чэнь оставил обросшего шерстью бедолагу во внутреннем дворике под присмотром одного из младших служителей. Злобы и желания бежать гость не проявлял, опростал чашку замешанной на снадобьях куриной крови, поклонился вежливо да и забился в угол. Как бы там ни было, а слышать разговоры о своей болезни больному не всегда на пользу. Потом Линь Чэнь еще успеет перед ним похвастаться, как ловко он сумел определить недуг, о котором не во всякой книге есть хотя бы упоминание, даже в Нэй Цзин. Старого Хозяина он отыскал в дальнем павильоне, том самом, отведенным под странные механизмы для счисления небесных сфер, вращающиеся без устали. Поклонился мимолетно: «Сын приветствует отца!» – и застыл в недолгом ожидании. Уж батюшка всегда умел разглядеть, когда нетерпение Линь Чэня имело под собой основания, к тому же знал, что на третьем десятке лет тот с вещами пустячными к отцу не приходит. – Чем порадуешь престарелого родителя? – спросил Линь-старший с любопытством. – Отец, я определил источник недуга того человека, которого привел вчера! И отыскал в книгах упоминание, что он излечим, – сообщил Линь Чэнь гордо. Отец махнул ему рукой присаживаться, и Линь Чэнь, смиряя охватившее все тело нетерпение, которое требовало расхаживать, размахивать руками и декламировать, сел и пересказал все два с половиной найденных им рассказа о таинственном яде Огня-Стужи, о снежных жуках на покрытых снегами горных высотах, о превращении, которое постигает несчастных, а также о том, какими средствами можно избавлять их от приступов, приносящих невыносимые страдания и мутящих рассудок. До своих наблюдений о характере биения сердца и соображений о составе целебной кровяной смеси и ее наилучшей очистке он добрался с особой гордостью, потому что это был небольшой, но уже его собственный вклад. – Яд такого рода копится в теле внутри полых костей, но, если извлечь его оттуда, бедняга исцелится и вернет себе прежний вид, – договорил он с торжеством, а потом прибавил смиренно, зная, что с лекарским ножом отец управляется много искуснее, чем он сам: – В чем сын и просит отцовского наставления. – Все эти изыскания ты провел меньше чем за день? – уточнил Старый Хозяин. – И убежден, что причиной недомогания является именно яд Огня-Стужи? Линь Чэнь решительно кивнул. Для лекаря есть должное время ведать сомнения – как и должное время отвергать их, иначе больной отправится к Желтому источнику раньше, чем услышит свой диагноз. А в своих умозаключениях он был уверен. – Ты достоин похвалы, – сказал отец одобрительно. – Отрава снежных жуков явно повинна в тех странностях, что творятся у твоего больного с сердцем и кровью. Но все же, тебе ничего не показалось странным? – Лучше спросите, что в этом больном не странное, батюшка, – позволил себе усмехнуться молодой лекарь. Старый Хозяин покачал головой. – Слышал ли ты когда-либо прежде о яде, от которого человек становится зверем? Да-да, зверем, как же еще назвать безъязыкое существо, покрытое шерстью, желающее крови, теряющее разум… Сунь Укун, божественное создание, могуч и хитроумен; смертному же, который претерпел подобное превращение, трудно остаться в здравом рассудке. – Однако наш гость именно в здравом рассудке, – отмел возражение Линь Чэнь. – Он говорит резонные вещи, и его речь пусть неразборчива, но разумна и мне понятна. – Пока что – резонные. И если это мычание и ворчание можно назвать речью; ты их понимаешь исключительно в силу собственной природы, сын. Линь Чэнь удивился. На эту тему отец не заговаривал с ним почти никогда; он достаточно рано и честно посвятил сына в тайну его происхождения, а затем словно задался целью разубедить его, что родиться от союза человека-даоса и белой лисы-оборотня значит получить в наследство какие-либо особые свойства. Пусть предания и утверждают, что таким детям суждено великое будущее. «Трудись, и ты достигнешь большего, чем прочие», – вот все, что он говорил. – То, что ты разбираешь его речь, уже говорит о многом. А теперь сам задай себе вопрос: как зовется человек, обладающий физическими статями зверя? – Оборотень, – ответил Линь Чэнь незамедлительно. – Верно. Оборотень, чей язык понятен тебе, полукровке… Ты знаешь, что Северные горы, в том числе и возле Сливового перевала – вотчина лис-оборотней? И вовсе не тех, что встали на путь добродетели и духовных практик, подобно чтимой госпоже Цинху, твоей матери. Для буйных обитателей Мэйлин одинокие и беспомощные люди – редкая забава; вот как этот несчастный мальчик. Обратить его в подобного себе и насмехаться, гоняя по горам… потом забросить. – Подобного себе? – переспросил Линь Чэнь оторопело. Даже глаза прикрыл, не веря. Вот это – несчастное, потерявшее дарованный предками облик существо, неуклюжее лохматое чудище, в котором мается душа славного парня, – подобно волшебным и прекрасным хули-цзин? Разве что шерсть, оказавшаяся белой, когда из нее вымыли всю грязь… так и у овцы шерсть тоже белая, а безмозглая скотина годится только на то, чтобы ее стричь и забивать. – Да ничего же общего! – Хули-цзин нужны годы, чтобы получить доступ к человеческому обличию; значит, обращенному ими человеку тоже потребуется время, чтобы должный облик в нем созрел, если только его жизнь не оборвется раньше, – воздел палец Линь-старший. – Благословение богам, такое обращение происходит нечасто, иначе бы рассказами о волшебном яде Огня-Стужи полнились бы все книги. – Вы хотите сказать, отец, что лаоху хитры и скрытны, живут они дольше людей, а книги – всего лишь знаки чернилами на листах или бамбуковых дощечках? – Лин Чэнь расстроенно покачал головой. – Чэнь-эр, Мастер Архива безусловно должен доверять письменным источникам, но иногда даже их нам приходится поверять своим разумом. – Получается, мы не можем в точности доверять ничему, что говорят лекарские своды про лечение от яда Огня-Стужи, потому что там похозяйничал лисий хвост, заметавший следы. – Это… возможно, – согласился отец спокойно, но Линь Чэнь успел заметить проблеск досады в его глазах. Солдата никак не порадует намокший порох, а хранителю знаний точно не по нраву, что его драгоценные записи содержат намеренную ложь. – Я умею лечить раны, умею и отравления, – без хвастовства заметил сын. – А вы, отец, способны исцелять даже тех, кто стоит на грани смерти. Но против лисьего колдовства что можем поделать – что вы, что я сам? – Совсем немного, – согласился Старый Хозяин. – Но раз уж ты обладаешь даром понимать речи этого человека, ты можешь хотя бы разделять его общество и облегчить ему тяжесть трансформации добрым словом и укрепляющим питьем. – Я бы хотел сделать для него большее. – Линь Чэнь вздохнул. – Юноша заслуживает этого – своим упорством, стойкостью и тем, что даже в подобном состоянии сумел добраться от Мэйлин к нашему порогу. – Кстати, а кто он таков? – поинтересовался его отец. – Я уже понял, что он чудом спасся из той большой битвы на Сливовом перевале между Великой Юй и Великой Лян, но, к несчастью, попал в лапы диким обитателям этих гор. Однако возможно ли, чтобы ты, расспросив, узнал у него больше? Линь Чэнь посмотрел на него изумленно. Нечасто ему приходилось рассказывать что-либо, о чем отец не знал бы прежде, чем успевали прозвучать первые слова. – Сын просит прощения у отца за то, что был невнимателен в речах, – он склонил голову. – Я полагал, что вы и так знаете: на наш порог явился племянник императора Великой Лян и младший командующий лянской армии, заочно приговоренный за измену, которой, как он убеждает, не совершал. Отец поднялся на ноги – мгновенным, плавным, текучим движением, которое никак не вязалось с его почтенным возрастом. – Ты говоришь, что вот это покрытое шерстью чудище – сын и правая рука командующего Линь Се? Проводи меня к нему. Я должен посмотреть на него собственными глазами. *** Отец никогда не бывает жесток, напоминал себе Линь Чэнь, натирая руки экстрактом мыльного ореха и споласкивая под водой такой горячей, что впору чай заваривать. Суров – пожалуй, нимало не снисходителен к людским слабостям – по настроению, но не жесток. Но если этого не знать, то манера, в какой он разговаривал с молодым Линь Шу, походила едва ли не на допрос вражеского лазутчика, обманом проникшего в крепость. Сам Линь Чэнь выступал в скромной роли знатока варварских наречий при командующем, переводившего речи бедолаги, который не знает нормального языка. С каждым выдавленным через силу неразборчивым словом Линь Чэнь проникался к молодому Шу симпатией. Действительно, только человек незаурядный сможет – раненый, обожженный, а затем исцеленный чудом, зато с потерей человеческого облика, – добраться от Мэйлин до гор Ланъя. Путь неблизкий и хитрый. Остатки некогда богатого и добротного поддоспешника сносились на бедолаге до неразличимых лохмотьев, он исхудал, ноги были сбиты в кровь – и все же воинская осанка его так и не оставила. Вместе с решимостью. Сейчас, накинув халат на мохнатые плечи, он смотрелся смешно и трогательно, но под пушистым мехом явно таилась железная воля. И он заслуживал помощи. Однако отец с каждым его ответом мрачнел все больше, а потом и вовсе встал, прервав разговор на половине, и чуть ли не выволок Линь Чэня в соседний дворик. – Ты что творишь? – накинулся он на ничего не понимающего сына. – Ладно бы простецы из деревни, но ты? Линь Чэнь посмотрел недоуменно. Он определенно не успел натворить ничего такого, что бы вызвало неудовольствие батюшки, да еще столь явное. – Я не понимаю… Не будет ли отец так добр просветить глупого сына? – Не понимает он… Слова его ты, вон, отлично разбираешь, – проворчал Хозяин Архива и усмехнулся, словно не он только что отчитывал сына. – Ладно, случай и вправду интересный, и если ты желаешь, чтобы я помог ему, я приму во внимание твое желание. Но уж только твое собственное, а не то, что наводит на тебя лисьими чарами мальчишка, сам не понимающий, что творит! Линь Чэнь принял этот урок с благодарностью. Он никогда не дерзал спрашивать отца, как именно тот познакомился с госпожой Цинху и даже довел степень этого знакомcтва до такой близости, что сумел продолжить род. Есть такие вещи, которые почтительный сын никогда не должен узнавать о своих родителях, и вообще, бывает и такое знание, которое ведет не ко благу, а только к недостаточно крепкому сну. Однако было неоспоримо, что о хули-цзин отец знает немало, и то, что он объяснил Линь Чэню сейчас, было знанием уникальным и полезным, дающим название тем смутным ощущениям, которым он просто не придавал внимания. Отныне поддаться на крючок волшебного очарования, скрытого за белым или рыжим мехом, Линь Чэню не грозило. Поэтому он точно теперь знал, что вся симпатия, которую вызывал у него пушистый пришлец с гор Мэйлин, его и только его собственная. Отец вообще с охотой давал ему полезные уроки. Урок номер два – как не позволить лекарскому ножу дрогнуть ни на волос, когда режешь тело человека, тебе небезразличного. И ладно бы только режешь… – Снадобье, изгоняющее яд Огня-Стужи, больному надобно будет ввести внутри самих костей, а для этого – надломить каждую из них. Я дам ему настой цветков белого дурмана, но держать его в таком состоянии слишком долго опасно, если только ты хочешь сохранить ему здравый рассудок, поэтому действовать придется быстро. Так что заниматься им буду я, а ты – наносить надрезы, готовить само зелье, смотреть и учиться. Кроме того, не забывай, нам придется иметь дело с той частью плоти и крови, которая ведает в теле сопротивлением заразному мору и гниению. Поэтому, хоть ты будешь всего лишь мне помогать, руки у тебя должны быть белые и нежные, как у девицы, промытые в трех водах с уксусом и соком алоэ. Линь Шу тоже услышал самое главное – про необходимость переломать все кости. Отец объяснил ему эту необходимость равнодушным тоном, как и то, что он вправе отказаться от лекарской пытки. А тот, стиснув зубы, решительно кивнул. «Хочу стать человеком», – прибавил он своим почти неразличимым ворчанием. Линь Чэнь знал зачем. И хотя цель оправдать семьдесят тысяч душ показалась ему далекой, туманной и огромной, точно гора Лишань, но недостижимой она не была. Всего лишь слепящей, как девятые небеса. Поэтому он послушно разрезал, наполнял снадобьем полые иглы, без дрожи и каких-либо чувств слушал треск ломающихся костей, фиксировал, отводил кровь, заклеивал разрезы – и не чувствовал усталости, лишь отдаленно удивился, когда стены вокруг покачнулись. Отец, конечно, все заметил, но ни слова не произнес, лишь показал глазами, где собирается вводить новую иглу, и Линь Чэнь, устыдившись, взял себя в руки. Когда потом он увидел результат их совместных усилий, безжизненный и туго спеленутый, словно гигантская куколка шелкопряда, то даже усомнился, живой ли перед ним человек. – Молодой, сильный, сердце у него хорошее, – заметил отец спокойно, пока подмастерья поливали им обоим на руки, и сбегающая с них вода из красной делалась едва розовой. – Большую часть яда из его тела мы вывели, что до остального – заживет. Из пыточной люди еще в худшем виде выходят – и живут потом, а я твоего гостя сложил как головоломку без единого изъяна и боль отвел насколько мог. Дадим его телу, да и нам обоим, отдохнуть до завтрашнего утра – и будем лепить ему лицо. Линь Чэнь посмотрел на него вопросительно. – Ты, конечно же, знаешь, что лисы-оборотни поглощают человеческую ци и тем совершенствуются. Его источники ци отворены начавшимся процессом превращения, но одновременно яд Огня-Стужи разрушил их и сделал уязвимыми. Он точно человек, разом лишившийся и нательного платья, и крыши над головой посреди зимы, поэтому ему никогда не превратиться должным образом, пройди хоть сотня лет. Если мы не дадим ему человеческого облика сами, он так и останется разумным, говорящим, покрытым шерстью зверем. Не та судьба, которую отпрыск Линей-военачальников себе хотел, если ты его правильно понял. – Линь Чэнь подтвердил кивком, что да, понял верно, и его отец договорил: – А раз уж нам придется снять с него кожу, пусть обреченный казни государственный преступник получит и новый облик, под которым его не узнает никто. Решай сам, каким он будет. – Я?! Совершенномудрый, обретая знание, теряет способность удивляться, но до этого состояния Линь Чэню было еще определенно далеко. – Он теперь твой. Разве не таково было твое желание, сын? Или ты хотел просто привести диковинку в Архив и сбросить тяжкую ношу на своего немощного родителя? – Хозяин Архива помолчал. – Так случилось, что его покойному отцу я обязан дружбой, и уж не выгоню его чудом выжившего сына на мороз. В дальних павильонах Архива найдется место и для диковинки – человека, покрытого шерстью, а образованный столичный мальчик не останется на горе Ланъя без работы. Это не то, чего он хочет, но все же это способ выжить, а кто сказал, что под этими небесами все наши желания исполняются?.. – Почтительно надеюсь, что Небеса не наказали моего батюшку настолько неблагодарным бездельником в качестве отпрыска, – обиженно отозвался Линь Чэнь. – Разумеется, я не собирался оставить Линь Шу без помощи и не думал о том, чтобы возложить ее на ваши плечи. – Хм. Сыновняя почтительность – дело хорошее. Но ты понимаешь, что это надолго, Чэнь-эр? Линь Чэнь хорошенько подумал. Потом встал и почтительно поклонился – церемонии, которых между ним и отцом не бывало почти никогда. – Ваш ничтожный сын, хоть и происходит от достойных и одаренных всеми добродетелями родителей, пока не совершил ничего выдающегося. Если боги привели Линь Шу к нашему порогу, быть может, это знак? Этот юноша воистину желает перевернуть небеса и опрокинуть чашу справедливости на иссохшую от злодеяний землю. И, пожалуй, без меня ему этого не сделать. – Дети! – выразительно сказал Линь-старший, обращаясь к закатным небесам. – Ну что ж, развлекитесь. Можешь начать с того, что решишь, как будет выглядеть твой новый друг. Ты ведь понимаешь, что даже в человеческом облике он все равно не избавится от того, что дали ему хули-цзин? Линь Чэнь успел себе представить белый пушистый хвост на вполне человеческом теле, прежде чем понял, что тот имел в виду. Привлекательность, как ни странно это звучало сейчас по отношению к бесчувственному и с ног до головы покрытому ранами пациенту. – Он должен быть красив, отец. Я понимаю. *** Путь в тысячу ли начинается с первого шага, и будущую красоту Линь Чэню удалось узреть тоже далеко не сразу. Сначала были точно отмеренные зелья, непрестанные наблюдения за током крови, иглоукалывание, перевязки и полный запрет для себя самого отчаиваться. И понемногу недвижное, обмотанное повязками создание, которое поили жидкими отварами через трубочку, начало шевелиться в постели и издавать осмысленные звуки помимо стонов. В этот день на радостях Линь Чэнь позволил себе чашку драгоценного киноварного вина. Одну. Потому что выпей он сейчас больше, свалился бы и проспал не меньше пары суток. Отец бранил его за то, что он все время бодрствует в покоях больного, но упрямством Старший и Младший Хозяева Архива были равны, а правило, что один лекарь не вмешивается в дела другого без приглашения, соблюдал даже отец. Но когда больной медленно пошел на поправку, Линь Чэнь трезво решил, что даже гениальным лекарям надо когда-то спать, есть, учиться, ежеутренне исполнять воинский канон и ежедневно читать книги. И, памятуя об этом, он отобрал для ухода за выздоравливающим пару подмастерьев посмышленее. И дал им строгий наказ: «Ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволять больному того, что я прямо не разрешил. Если попросит недозволенного – отказывать вежливо и сразу звать меня, в любое время дня и ночи. Не получится позвать меня – можете изобразить из себя деревенских дурачков и громко рыдать: «Ай, не велено!» Но болвана, который самолично решит: «Подумаешь, от этого же не будет никакого вреда», – выгоню за ворота немедленно». Он понадеялся, что эти просьбы окажутся невинными, вроде помощи встать или лишнего глотка укрепляющего снадобья. Лис-оборотень совершенно не обязательно бывает злонамерен. Оборотень, который даже не подозревает о своей природе… Да, Линь Чэнь не сказал ему всей правды. Отложил это открытие, потрясающее сами основы мироощущения, до дня снятия повязок. Когда Линь Шу смирится со своим новым лицом, тогда же ему легче будет принять и новую сущность, а заодно и выбрать себе новое имя. Сейчас же он объяснил честно, что мог: – Мы извлекли из твоего тела яд, но он непоправимо повредил твои источники ци. Нет, дело вовсе не в том, что ты несколько месяцев странствовал, прежде чем добраться до нашего порога. Вред был нанесен уже тогда, когда ты покрылся шерстью. Так что жизнь тебя теперь ожидает хворая, а век – недолгий, но это лучшая участь, чем лежать обгорелым трупом на склонах Мэйлин. Насколько недолгий? Обещаю, на исполнение твоего заветного желания времени тебе хватит, если ты будешь подчиняться лекарским предписаниям. Пока я с тобою, ты не умрешь. Линь Шу только кивнул, стискивая зубы – с тем же стоическим выражением в глазах, с каким воин выслушивает приговор лекаря о необходимости отрезать размозженную в бою руку. А чтобы дальше тот не вздумал себя слишком жалеть или страдать виной, Линь Чэнь прибавил: – Ты – уникальный случай для целителя, который я намерен наблюдать со всем тщанием. Приготовься, что тебе придется видеть меня, засыпая и просыпаясь, и ты не избавишься от моей компании надолго ни при каких обстоятельствах. Будешь беседовать со мною, смеяться моим шуткам, делить со мною трапезу, обсуждать сорта чая и при желании – рыдать в рукав моего халата. Полагаю, прежде ты недужил не часто и не знаешь самых важных для больного правил, так я тебе скажу. Во-первых, не должно быть ничего, о чем ты бы стыдился мне сказать. Во-вторых, нет и не будет ничего, что меня от тебя отвратит. И в-третьих, ты должен слушаться меня, как не слушался мать и отца. Запомнил? Или это нужно выписать тушью и золотом на шелковом свитке лучшим уставным письмом и повесить на стену перед твоими глазами? – Ты, Линь Чэнь, – деспот, каких еще не рождали эти небеса, – прохрипел замотанный в повязки больной и закашлялся. Лекарь распознал в этом кашле смех, поэтому не слишком разволновался. – Ни один… кхе… ни один узник не содержится в таких невыносимых условиях. Им позволено хотя бы отдохнуть от своего мучителя… Он пошевелил рукой, и Линь Чэнь понятливо подхватил его ладонь и легко сжал. Мол, тут я, никуда не денусь, не волнуйся… в смысле, не надейся. – Ой, помолчи уже, – бросил он, удобно устраивая на груди у больного тыкву-горлянку и поднося к его губам толстую соломину. – Пей, не отвлекай занятого человека. – Опять отруби для свиней, – пробурчал человек незанятый, послушно втягивая полезную для сращивания костей жидкую еду: молочная сыворотка, растертый в порошок кунжут и немного меда. – Гадость. Не сказать, чтобы с этим больным Линь Чэню было легко. Особенно когда челюсть зажила, и ничто не мешало тому болтать вволю. Чересчур хорошо подвешенный язык, привычка командовать, упорство, к счастью, не доходящее до упрямства, порывистый нрав, доведенный бездействием до крайности, и отличная память человека образованного – все вместе создавало смесь ядовитую, как экстракт голубого лютика, хотя странным образом привлекательную. И лисьи чары тут были совершенно ни при чем, в этом Линь Чэнь был уверен так же, как в своем умении сложить сломанную кость из осколков. – Пива и пельменей с бараниной не завезли, – отозвался он неторопливо, раскладывая свои свитки на столе. – Ты сидишь у меня тут день и ночь, – заметил Линь Шу. – И если бы ты лакомился пельменями, даже втихомолку, я бы их, наверное, почуял даже с расстояния в несколько ли. Ты ведь держишь пост? Зачем? «Уж с курятиной ты бы их точно учуял», – подумал Линь Чэнь не без иронии. Хули-цзин обожают курятину, это известно всем. Проверять свое предположение на деле он не желал: разумно ли дразнить мясным запахом хищника, который вынужден из-за тяжкого недомогания сидеть на рационе из овощных отваров, орехов и бобов? К тому же для воздержания Линь Чэня была еще одна важная причина: он не верил в гадания и приметы, но все же считал, что жертва, принесенная богам от всей души, может прибавить тебе капельку удачи. А поскольку его тело, отдавшее лечению немало сил, мяса хотело уже всерьез, то и жертву можно было считать настоящей. – Не хочу спугнуть везение, – ответил он коротко. Что на такое скажешь? Они помолчали. Лекарь шуршал бумагой, больной хлюпал полезным пойлом из трубочки. Линь Чэнь только нашел интересный абзац про повадки хули-цзин, сопоставил его со знанием про яд Огня-Стужи и перенес на отдельный лист: «… живут в пещерах и любят холод, однако обладают особыми чарами, и когда касаются хвостом земли, может разгореться пламя...» – как лежащий заговорил: – Мать столько времени не отдает дитяти, сколько ты со мной сидишь, – произнес он тихо и на этот раз без яда в голосе. – Хватит ли моей жизни, от которой и так немного осталось, чтобы расплатиться с тобою за заботу? – На базаре расплачиваться будешь! – рявкнул на него Линь Чэнь, прикрывая собственное замешательство. – Лежи уж… подопытный. Только, рявкнув, он понял, что же сейчас сделал этот негодник. Как тот одним словом родил сразу смятение, доверительность и что-то теплое в груди, не имеющее названия, но уж точно не жалость. Лисьи чары на полукровок, конечно, не действуют. Но с лисьим умом и отрастающим такими темпами метафорическим хвостом Линь Шу ему, пожалуй, придется быть настороже. *** Трудно сказать, как там отрастающие хвосты, а вот отрастающая кожа Линь Шу чесалась невыносимо. Каждый день подмастерья перепеленывали больного, точно огромного беспокойного младенца, и наносили заживляющую мазь. Прежде мехом у него не были покрыты только ладони, ступни, губы, ну и те места, про которые даже спьяну не упоминают. Теперь все прочее представляло собой нежную, едва подживающую поверхность, которой не только что коснуться – пристально взглянуть на нее было боязно. Умения терпеть боль молодому командующему хватало, зато желание почесаться явно сводило его с ума. Это – и еще несомненная и такая естественная для ослабевшего хули-цзин жажда человеческих прикосновений, в которой тот, возможно, не отдавал себе отчета. Линь Чэнь как мог по несколько раз на дню разминал ему стопы и кисти, воздействовал на активные точки, стараясь погрузить в полусон, но помогало слабо. Когда Линь Шу первый раз поймал его пальцы губами, Линь Чэнь возблагодарил все свое самообладание. – На них же выжимка из алоэ, – ухитрился произнести он ровно. – Ты что, горечи не чувствуешь? – Не-а, – отказался тот, не разжимая губ и уже прихватывая зубами чувствительные подушечки. – Щекотно, – признался Линь Чэнь. Это было небольшим преуменьшением, в действительности он чувствовал себя так, словно окунул пальцы в очень теплую воду, в которой настояли сразу корни женьшеня, лимонника и горянки. Все три растения, как было известно любому практикующему лекарю, более всего полезны престарелым мужьям, желающим произвести впечатление на юных жен. – Мелкая месть целителю, который заботится только о твоем здравии, – недостойное деяние, Линь Шу! – Не выпущу, – пообещал тот невнятно, – пока не пообещаешь взять соломинку и почесать мне спину под бинтами. Глаза у него, обычно светлые, точно крепкий настой пу-эра, сейчас потемнели, зрачки расширились. Хвост… определенно, тот хвост, которого на самом деле не было, распушился и пошел в дело. – А, вот, значит, как? Забыл, что говорит трактат о военном искусстве? «Упорствующие с малыми силами делаются пленниками сильного противника». – Линь Чэнь осторожно потянул пальцы и договорил: – Ты мне будешь должен дань за ничем не спровоцированное нападение. А сейчас потерпи, подействует мазь, и твоей спине станет легче. – Дань? Забирай все, что я имею, и меня самого в рабство, – согласился Линь Шу. – Только отвлеки меня чем-нибудь. Этот зуд сводит меня с ума, в буквальном смысле. Мне уже несколько дней снится, что я прикован цепями возле колодца, доверху полного горячих пельменей. Ты можешь себе представить что-либо более нелепое? – Ты уже второй раз поминаешь эти несчастные цзяоцзы, – вздохнул добрый и снисходительный, в сущности, лекарь. Он-то прекрасно понимал, что дело не в еде и что именно то, чего не хватает юному лису-оборотню, он сам дать не в состоянии. Но как это объяснить бедолаге? – Если пообещаешь не тянуть в рот пальцы, особенно – мои, я что-нибудь с этим придумаю. Жевать стянутой повязками челюстью, мучая едва наросшую кожу, не стоит. Но превратить так страстно желаемый пельмень в жидкую кашицу и осторожно скормить просящему – почему бы и нет? Отказывать в просьбах Линь Шу только потому, что тот просит, Линь Чэнь и не думал. Он не ставил себе целью воспитать в своем пациенте аскезу и силу воли: воли у того и так хватило бы на двоих, а разумные ограничения, налагаемые собственным телом, ему еще предстояло постичь на опыте. То же, как возмутительно молодой Шу сейчас к нему подлизывался (в буквальном смысле слова подлизывался!), не имело к намерению лекаря потворствовать безобидным капризам никакого отношения. Но все же Линь Чэнь вышел продышаться на свежий воздух, чтобы вернуть мыслям совершенную ясность. До павильона, где сейчас работал его отец, было ходу почти целый ли по извилистым, ведущим вверх и вниз, тропинкам. Достаточно времени, чтобы обдумать вопрос. – Ты все-таки не выдержал? – с интересом спросил его Линь-старший, подняв голову от своих трудов. – Не посмею разочаровать отца, – ответил Линь Чэнь чопорно. – Пока держусь. – И как? Только отвечай честно. – Честно? – усмехнулся Линь Чэнь. – Наверное, так же я себя чувствовал бы, если бы меня женили. На капризной, язвительной и хрупкой барышне, лица которой я даже еще не видел. Вот, жду, когда оно покажется из-под алой вуали. – Отрадно видеть, что ты настолько расположен к своему личному пациенту, – ответил отец невозмутимо, оставив без замечаний выбранное им сравнение. – Но, предполагаю, ты явился не единственно затем, чтобы поделиться этой радостью? Мне доложили, что молодой Линь Шу идет на поправку, и вряд ли в этом деле есть что-то, с чем ты не справился бы сам. – Непочтительному сыну стыдно. Батюшка высоко ценит мои ничтожные умения, я же пришел усомниться в его совершенных знаниях. – Гм. Дай подумать. Вряд ли ты сомневаешься в том, достаточно хорошо ли я удалил яд – значит, тебя беспокоит, верно ли я угадал причину превращения молодого Шу? Линь Чэнь молча кивнул. В конце концов, искушение и распутство ведомы не только оборотню, но и человеку, а случаи, когда больной от благодарности лекарю за облегчение страданий приходил к приязни и страсти, не были чем-то исключительным. – Подвальное хранилище, павильон Желтой Змеи, «Искусство лисьих наваждений» и примечания к нему. Надеюсь, это разрешит твои сомнения. Но какая тебе разница сейчас, есть ли под подолом его халата невидимый хвост? Обрастать шерстью он больше не станет, а восполнять пострадавшую ци таким способом, как это свойственно лисам, сможет очень нескоро. И, – веско добавил отец, глядя ему в глаза, – все равно не с тобой. – Знаю. «Молодые лисы, которым не исполнилось полусотни лет, получают энергию в любовных утехах от мужчин». Женская инь им бесполезна, а от других лис и даже полукровок они ничего воспринять не могут вовсе. Нет, со мной молодой Шу будет учиться знанию о том, кто он таков и какие условия налагает его природа, – возразил Линь Чэнь, нимало не смутившись. Уж если произнес при отце сравнение с юной невестой, стоило ждать укола в ответ. – Если, конечно, батюшка не пожелает пригласить в Архив на постой в качестве почтенных наставников лисье семейство из ближайших гор. – Ну уж нет, – фыркнул Старший Хозяин. – Наша голубятня слишком для меня ценна. Он встал и прошелся по павильону, подметая подолом белого халата безукоризненно чистый пол. – Что ж, учи. Ты ведь уже начал делать заметки и составлять для него списки заранее? Когда довершишь свой трактат о хули-цзин, прежде чем переписывать набело, принеси посмотреть мне. Книжное знание – великая ценность, но и великое искушение добавить нечто от себя. *** Когда все-таки настало назначенное время снимать повязки, молодой Шу был с самого утра просто невыносим. Вздыхал, ерзал, отказался от завтрака, запросился на свежий воздух, потом, передумав, принялся просить прикрыть ставни. Что творилось с его током крови, и говорить нечего: пульс скакал, как обезумевший кролик, то замирающий в бесчувствии, то в панике несущийся вскачь. Сразу после неудавшегося завтрака Линь Чэнь позвал двоих служек, чтобы те отнесли больного в купальни и оставили там сидеть в теплой влажной комнате по крайней мере на полстражи. Пар с лечебными травами облегчал дыхание и увлажнял тело – и дольше тянуть было уже бессмысленно. Бинты снимать он начал с рук. Виток за витком, узкие пальцы с синеватыми – даже в этом тепле – лунками ногтей. Худые запястья. Кожа да кости – и хоть кожа эта была бледной и ровной, Линь Чэнь отчетливо видел, сколько сил выпило из больного преображение. – Почему ты молчишь? – спросил Линь Шу тихо. – А что мне говорить? – фыркнул Линь Чэнь. – Сделано как надо, но я слишком горд, чтобы хвалить собственную работу. Приподними руку, я нанесу бальзам. Вот так, согни теперь. Не саднит? – Ничуть. Наверное, нет смысла спрашивать, сильно ли я изменился? «Из тебя уже нельзя вычесать достаточно шерсти на одеяло», – нет, эта шутка, пожалуй, подождет другого раза. – Сам решишь. Сейчас я сниму повязки с твоих плеч и головы и дам тебе зеркало. И если тебе не понравится то, что ты увидишь, тогда, боюсь, придется посылать в Ланчжоу за белилам, румянами, сурьмой и опытными служанками, умеющими рисовать лицо красавицам… Линь Шу предсказуемо не обиделся, что его сравнили с красавицей, но поймал его ладонь и стиснул. – Ты смеешься надо мной. Сними бинты немедленно, или у меня сердце разорвется от ожидания. – Давай сам, – Линь Чэнь вложил в его пальцы краешек тонкого полотна, повел руку. – Только зажмурься сперва. – Зачем? – Уж не затем, чтобы не ослепнуть от красоты. Я промою тебе лицо начисто. Сок маклеи щиплет, если попадет в глаза. На лице, созданном его воображением и искусством Линя-старшего, все время выздоровления лежал пропитанный мазями тончайший шелк, и, снимая его сейчас, Линь Чэнь вдруг почувствовал ничем не оправданное волнение, словно и вправду откидывал алую вуаль с лица девицы. Ох уж этот лис, даже сейчас пробует свои чары, сам того не сознавая… – Открывай глаза. Идеально ровная бледная кожа. Узкое прекрасное лицо той формы, что у красавиц зовется «дынное семечко». Родинка на виске. Чуть припухшие губы. Тонкий нос с горбинкой. Глаза изящного разреза, про такой говорят – «как два ивовых листа»; сейчас эти глаза распахнулись – в ошеломлении или ужасе, не поймешь… Белый лис как есть. Созданный морочить, лгать и похищать сердца. – Ну как, мне стоит посылать в Ланчжоу за киноварью и белилами? – Это не я, – прошептал молодой Шу изумленно. Батюшка оказался совершенен в том, чтобы прозреть суть сквозь внешнее и сделать внешность отражением сущности, а вот самому Линь Шу – или кем он теперь стал? – еще предстояло преодолеть потрясение и привыкнуть к тому, что именно он видит. Линь Чэнь мгновенно поддержал его за плечи – худые даже сквозь мягкий шелк халата – и ответил самым небрежным тоном: – Конечно, не ты. Прежний ты, Шу из рода Линей-полководцев, погиб в бою полгода назад, а с нынешним мне еще предстоит познакомиться и узнать его имя. Но ты не ответил – нравится? Было видно, с каким усилием тот собрался. Так, словно обольстительный лис растворился в тенях, уступая место сосредоточенному молодому мстителю. – Благодарность недостойного безмерна и уступает только его восхищению искусством мастера. В таком облике меня не узнает никто, если не узнаю и я сам, а красота его столь велика, что отвлечет взгляд даже от недужного и болезненного тела. – Короче, сам не знаешь, – перевел его слова Линь Чэнь. – Не беспокойся, ты привыкнешь. Закрывай глаза. Он зачерпнул из горшочка мазь и принялся легкими движениями наносить ее на лицо, впервые открывшееся солнцу. – Запоминай. Теперь ты, словно томная красавица, должен будешь каждый день начинать с умывания росной водой и притираний. И руки тоже. – Ты смеешься надо мной, – сказал тот укоризненно. – Немного. Пока жду, чтобы тебе хватило смелости спросить то, что ты действительно хочешь узнать. И обменять твой вопрос на свой собственный. – Но не тогда же, когда ты меня гладишь – вот так... Я не могу собраться. Спрашивай первым. – Если только за этим дело стало, я знаю гораздо больше болезненных способов массажа, чем нежных. – Вопреки угрозам, пальцы лекаря двигались осторожно и тщательно. Вот так, готово. – Но ты прав, мой вопрос проще. Как тебя зовут? Тот стрельнул глазами – как горячим крепким чаем плеснул: – Я обязан тебе и твоему отцу защитой, исцелением, даже лицом. Может, вы мне дадите и новое имя? Вроде ничего и не было сказано, а прозвучало так, словно этот паршивец одними словами отдавался ему, Линь Чэню, прямо в руки. Пришлось отрезать: – Мой отец прочитал бы тебе наставление о том, что мудрый человек предпочитает недеяние, а Архив соблюдает бесстрастность. Я же скажу проще: не увеличивай долг там, где в этом нет необходимости; смирение и покорность тебе не к лицу. «С ними ты выглядишь в точности как лис, к морде которого прилипло белое перышко. Даже если его и не разглядеть среди идеального белого меха», – добавил он молча. – Но… – Тебе повезло, что Архив ни во что не вмешивается, однако все хранит. Забирай то, что и так твое: в молодости твой отец странствовал по Цзянху под именем Мэй Шинань. Видишь, я облегчил тебе задачу вдвое. – Мне не избежать того, что мой долг будет только расти. Прости меня, Линь Чэнь, – тот опустил ресницы. – Чтобы выбрать себе имя, мне все равно требуется подумать с кистью в руках... а я не уверен, удержу ли сейчас в пальцах даже бамбуковую палочку, какой дети учатся писать на песке. – Жалуешься? – строго спросил Линь Чэнь. – Прошу о снисхождении. Если мне придется погодить со своим вопросом до того, как я овладею уставным почерком и найду себе должное имя, я стану первым в мире человеком, который умер от любопытства. – За чем же дело стало? Спрашивай свое сейчас, а за мое потворство будешь должен сделать в постели сотню упражнений для дыхания. У тебя снисходительный лекарь. А пока – звать тебя просто Шу? – Шу… или Су, как у вас тут на западе выговаривают. «Сяо Су. Или Су-эр», – попробовал Линь Чэнь беззвучно. На язык легло текучим медом. – Ну хорошо, ты вымолил у меня свой вопрос. Спрашивай же, или я пойду по делам. – Почему вы сделали меня таким? – спросил тот прямо. Но в одеяло при этом укутался зябко и глаза отвел, словно предчувствовал, что ответ ему не понравится. – Я... я вовсе не ропщу, Линь Чэнь. Но когда я смотрю на свое тело – вижу слабосильного калеку, которому обещан недолгий век. А поглядев в зеркало – увидел прекрасного ивового юношу. Зачем? Линь Чэнь поглядел на прекрасное, но такое несчастное сейчас лицо, на пальцы, неосознанно комкающие рукав халата. Восхитился умом, сравнимым с его собственным, и подосадовал на хитрость, которая так не свойственна молодым людям этих лет. И сказал: – Вот уж спросил так спросил. Знаешь, братец Су, сперва я научу тебя правильно дышать. *** – Дыши! Ровно. Переносицу я тебе сам промассирую. Спина прямая, ладони на бедрах, один глубокий вдох – и на счет четыре выдох… Линь Чэнь мог собой гордиться. К дыхательным упражнениям он заранее прибавил успокаивающий отвар, и теперь даже в ситуации крайнего потрясения его пациент не сорвался в затяжной приступ кашля. Впрочем, это все, что он мог сказать об этой ситуации хорошего. – То есть как это – я больше не человек?! Все окольные разговоры, что, мол, «видел ли ты когда-нибудь человека в белом меху от макушки до пят, и не напоминает ли тебе это украшение о чем-то, что ты наверняка читал в книгах?», недостаточно подготовили сяо Су к постижению конечной истины. – Что же, я тащился от Мэйлин сюда напрасно?! Ох, прости, Линь Чэнь, я не это имел в виду, я вам благодарен, конечно, но… Но… Лисам ведь нет дела до человеческих установлений? И, значит, я тоже утрачу все человеческие желания и забуду все понятия о должном? И о последнем наказе отца – тоже?! Воображение у сяо Су оказалось такой силы, что им бы можно было сворачивать глыбы в русле реки, и воображал он исключительно мрачные вещи. – Не знаю, – Линь Чэнь пожал плечами с показным равнодушием. – Однако именно человеческие страсти и человеческий долг довели тебя от перевала Мэйлин до горы Ланъя, я бы ставил на них. – Но все же… Скажи, если я оборотень, я буду отринут предками и никогда не смогу достичь Западного рая? – Задай этот вопрос монахам, я – всего лишь лекарь. Книги говорят, что по истечении тысячи лет хули-цзин становится Небесной лисой, так что лично я не вижу препятствий. – Но я неизбежно приобрету звериные повадки? – Поглядим. Проверять начнем с любви к курятине и жареному тофу. Аппетит у больного – счастье для целителя. – …и потеряю разум? – Вряд ли. Скорее с тобою сойду с ума я. – Но шерсть у меня больше точно не вырастет? – Не вырастет, не бойся. Раз отец так сказал, сомнений нет. – А хвост? – Только в, гм, переносном смысле. В духовном плане бытия. – Тогда что тебя, гуй тебя задери, заставляет отводить глаза, Линь Чэнь?! Заметить это мальчик сумел, а вот сделать выводы из разрозненных знаний у него догадливости, увы, не хватило. – Боги пока не одарили меня потомством, – вздохнул Линь Чэнь, обращаясь к горам за окном. – Вот уж не думал, что мне придется объяснять кому-то про пчелок, птичек, особенности любовного соития и про то, как восполняют энергию ци молодые лисы... – Э.. гм, ну…я и прежде был, гм, не дурак по красивым девушкам, так что учить меня началам этой науки тебе не придется, – сяо Су едва приметно покраснел. – Да будет благословенна владычица Сиванму за все милости ее! Только кто тебе говорил про девушек? – поинтересовался Линь Чэнь ядовито. – Но я… – Лисы, мой юный друг, это лисы. Они принимают облик женщин, когда достигают пятидесяти лет, а когда достигают ста – уже облик мужчин, поскольку ищут в плотском соединении с человеком пополнения энергии ян в своей молодости и инь – в зрелости. А уж совсем юному лису вроде тебя естественно завлекать мужчин к себе на ложе с той же изобретательностью, с какой обычные дикие лисы охотятся за мышами. Он ухитрился проговорить это спокойно и доброжелательно, не допустив даже намека, что имеет в этом свой интерес. – Ой, – сказал братец Су. – Я не хочу. – А я и не уговариваю, – вздохнул Линь Чэнь, запрещая себе самое естественное: протянуть руку и погладить бедолагу по голове, ощутив под ладонью колючую щеточку отрастающих волос. – Я предупреждаю. В твоем теле почти не осталось сил, твои источники ци в результате отравления отворены, и ты не можешь удерживать жизненную энергию как должно. Ты сейчас все равно как голодающий перед столом, полным запретных яств. Нарушишь ли ты запрет и позволишь себе чрезмерное плотское усилие, соблюдешь ли его и измучишь себя голодом – ни то, ни другое в твоем положении не благо. И к нравственности все это не имеет никакого отношения. Повисло долгое молчание. – Больной и бессильный, с истощенным телом, но по-юношески привлекательным лицом и вдобавок одержимый внезапным влечением к мужчинам, которое мне не подчиняется, поскольку в нем повинна моя нечеловеческая натура, – перечислил сяо Су бесстрастно. Глаза у него сузились в щелочки, на щеках отвердели желваки. – Я ничего не упустил? Воистину, сегодня день открытий. Прости, Линь Чэнь, но, кажется, мне следует переварить их наедине. – Если бы мы закончили разговор на том, что ты теперь – лис-оборотень, ты бы теперь лежал в одиночестве и надумывал бы себе ужасы постепенного озверения, – сказал Линь Чэнь мягко. – Если я уйду сейчас, ты, пожалуй, вообразишь себе, что единственный оставшийся тебе выбор – доля лунъяна в Лотосном переулке. Может, дослушаешь меня до конца? Сяо Су посмотрел на него затравленным взглядом, говорящим без слов: «А если я не захочу дослушивать, то куда денусь? Убегу?» – Давай поговорим об изящных искусствах, – предложил Линь Чэнь, присаживаясь на край постели. – Потому что все, на что способен в искусстве любви выздоравливающий от тяжкой болезни – это улыбаться и распускать хвост. И тот – исключительно в духовном плане. – Вот-вот. И ты утверждаешь, что участь лунъяна не для меня? – Сяо Су старательно отводил взгляд и пламенел ушами. – Может, мне лучше заблаговременно изучить нравы какого-нибудь «дома цветов»? – Единственный, кого тебе стоит изучить, – новый обитатель твой души. Стоит вам привыкнуть друг к другу, и с твоим умом и его чарами вместе вы сможете вертеть людьми, как пожелаете. Только, – спохватился Линь Чэнь, – не проверяй это на мне, ладно? Спокойного сна ты меня, безусловно, лишишь, но цели не достигнешь. – Ты невыносимо самонадеян, – буркнул сяо Су, – С чего ты так уверен? – Мы ведь опознали источник твоих бед, едва ты вошел в ворота Архива, – напомнил Линь Чэнь. Что было, конечно, наглым присвоением заслуг почтенного Линя-старшего, узнавшего в мохнатом существе оборотня, но он понадеялся, что сказанное им сойдет за общее суждение. – И взялись тебе помочь именно потому, что мой отец знаком с хули-цзин не только по книгам. А я, гм-м, – результат этого знакомства. Он мог бы поклясться, что уши воображаемого лиса дернулись в удивлении: – Ты тоже... – братец Су намеренно не закончил фразу. – И… как? – Я – по-иному. Детям лис особые способности не передаются, разве что умение понимать язык себе подобных и распознавать их чары... и это хорошо, а то представь, как бы голуби меня боялись! – А еще – лисья хитрость. Ты ведь так и не ответил на мой вопрос! Самые прилипчивые страхи – надуманные. Нет чтобы сяо Су сейчас боялся, что вовсе не сможет ходить, или что жизни ему отмерено всего пару лет… – Про «дом цветов»? Глупость это. Мужская сила тебя не покинула, и когда ты сможешь встать на ноги – сможешь и все остальное. Это я как лекарь говорю. А вот по вкусу ли тебе придутся утехи южного ветра, я ответить не смогу. Разве что помогу тебе это выяснить, если попросишь. «Мои объятия, братец Су, это не испытание и не лечение. Это награда», – сказали его глаза. И именно лисья сущность в глазах сяо Су поймала это обещание, выпила и припрятала самое лакомое на потом. Иначе откуда взялся бы этот взгляд исподлобья, взмах ресниц? – Когда? – коротко потребовал сяо Су. Казалось, сейчас это занимает его сильнее всего. В этот миг он вовсе не походил на человека, которому неведомы южные удовольствия. – Сейчас я могу только «распускать хвост», ты сам сказал, но как только окрепну... – прозвучало ответным обещанием. – Скоро. Жаль, что я не могу пообещать тебе на ложе ничего, кроме удовольствия и знания. – Но если очень постараешься?.. – намекнул сяо Су жарким шепотом и облизнул кончиком языка пересохшие губы. Лис властвовал над ним уже открыто. Ах, если бы можно было поделиться со своим пациентом ци таким простым и приятным способом… Линь Чэнь чуть подался к нему и ответил в тон таким же полушепотом: – Ладно ты завлекал меня прежде, когда не ведал о своей натуре. Но ты продолжаешь делать это и сейчас! Неужто желаешь привязать меня к себе безвозвратно? Твой лис совсем распустился. Сяо Су, а на сей раз это уже был он сам, густо покраснел и отпрянул. – Прости! – если бы не болезнь, он бы уже распростерся в глубоком поклоне. – Я не управляю им… Не управляю собой, гуй его побери! – Тс-с, – Линь Чэнь прижал палец к его губам. – Не за что прощать. – Он все-таки позволил себе положить ладонь на щекочущий короткими волосами затылок и принялся аккуратно массировать. – Можешь смело спускать его на меня, мне твой лис не причинит вреда, а вы с ним так хотя бы познакомитесь. Помнишь, с чего я начал? Ты ничего передо мной не стыдишься; я никогда тебя не оставлю… – Но ты все же научи меня, – выдохнул сяо Су и потерся затылком о ладонь, да еще и глаза прикрыл от блаженства. – Еще! – А чему тебя учить, – шепнул Линь Чэнь ему на ухо и еще чуть вжал ногти в затылок, смещая точку ощущений, заставляя прогнуться и лечь наконец-то в подушки, снимая нагрузку с уставшей спины. – Сам научишься... мне расскажешь... в подробностях, я люблю подробности, у меня ученый интерес... – Он согрел дыханием щеку, где была родинка, и уверенно выпрямился. – А-ах, – сяо Су потянулся было за ним, но так и не оторвался от подушки, только и успев выговорить смазанным сонливостью голосом: – Боюсь, подробностей ты не скоро дождешься… Когда Линь Чэнь вышел за порог, он благословил холодный ветер, ударивший его в лицо. Вечер обещал быть беспокойным, а ночь – привычно бессонной. *** Теперь его звали Чансу. Мэй Чансу. Он извел пол-палочки туши и в каком-то смысле – своего лекаря, прежде чем добился того сочетания знаков, которое произносилось бы благозвучно, несло сразу несколько тайных смыслов, да еще соответствовало тому «Су-эр», которое уж вошло между ними в обиход. Этот человек ничего не умел делать наполовину. Беда в том, что сил у него хватало лишь на ничтожную долю того, что он хотел. А именно: пойти своими ногами («не сейчас!»), сесть верхом на лошадь («спятил?»), спать с растворенными ставнями («точно спятил»), свежие новости из Цзиньлина ежедневно, и желательно хорошие, смерть своим врагам, план действий на ближайшую дюжину лет, справедливости, подогретого вина и Линь Чэня в постель. Получалось пока только с последним, да и то «в постель», а не «на ложе». Чэнь часто засыпал рядом с ним, уже не опасаясь, что, нечаянно пошевелившись во сне, повредит, прижмет, неудачно коснется и причинит боль. Чансу спал, прижимаясь к блаженному теплу и предварительно очень церемонно пообещав не спускать лиса с привязи, не получив на то согласия. Но так бывало в хорошие дни. В плохие их жизнь бывала куда как разнообразнее. Когда Линь Чэнь не мог по несколько часов подряд остановить у Чансу приступ кашля; когда кошмары о Мэйлин награждали того стойкой бессонницей; когда затяжные дожди рождали невыносимую ломоту в сломанных костях; когда кровь больного делалась жидкой и не помогало ни старое, ни новое зелье; когда Чансу орал на своего целителя, срывая голос, и требовал невозможного… – Нет, ты не можешь спуститься к подножию горы Ланъя. Твоего умения дойти до дверей и не упасть для этого явно недостаточно. И паланкин я тебе не дам! Даже будь ты хорошенькой барышней, все равно не дал бы. – Ну почему ты мыслишь узко, как лекарь? – А я и есть лекарь, – отозвался Линь Чэнь спокойно, перебирая отложенные для просушки травы. – Нет! Ты Хозяин Архива. Неужели ты успел забыть, что выздоровление для меня лишь средство, но не цель? Здоровый человек принялся бы вышагивать по комнате. Больной Мэй Чансу начал терзать в пальцах ни в чем не повинную ткань халата и доказывать: – Я не вправе выжидать, думая только о потребностях тела. Даже если этому телу отмерен малый срок – мне тем более надо спешить! Если изголодавшийся лис рано или поздно пожрет мою душу целиком – мне надо спешить! – Куда спешить, Мэй Чансу? Если месть подают холодной, то справедливость и вовсе выдерживают до созревания годами. На склонах Мэйлин уже выросла трава, при лянском дворе больше не вспоминают о казненных, а ты только-только начал писать приличным почерком после всех переломов. Чем больше ты станешь торопиться, тем скорее потратишь те малые силы, что имеешь. – Но недеяние ничего не решит! С каждым днем клеймо измены на знамени армии Чиянь въедается в умы людей все прочнее. Те, кто не верил в нашу виновность, теряют последние крохи надежды. Те, кому, как и мне, удалось спастись с перевала Мэйлин, разбредаются по Великой Лян все дальше… Чэнь, я знаю, что не могу просить у тебя в этом деле помощи, даже как у друга. Тебя оно не затронуло, на тебе не лежит никакого неисполненного долга. Но хотя бы не препятствуй мне! Ну потрачу я эти гуевы силы – так восполню! Ты же сам говорил, что мне под силу кормиться на… ну, получать их от других людей. – Да, кстати, – вспомнил Линь Чэнь, – не пытайся пробовать свое обаяние на слугах. Я специально предупредил их, что интерес к тебе в каком-либо виде для них под строжайшим запретом. И что всякий, кто сообщит о подобном неподобающем поведении своего товарища, будет награжден. А нарушитель – изгнан из Архива. Надеюсь, меня они боятся достаточно, чтобы воздержаться от глупостей. – Но… – опешил Мэй Чансу. – Это жестоко и нечестно. Куда такой бедолага пойдет? Вот уж что Молодого Хозяина не беспокоило вовсе. Куда пойдет изгнанный из Архива? Да хоть переписчиком в монастырь пристроится: выкормышей горы Ланъя туда берут с охотой. Но он внезапно понял, что этот растерянный, совсем не достойный такого острого ума вопрос приобретает больший смысл, если отнести его к самому Мэй Чансу. «Куда я денусь дальше?» А ведь он так и не сказал Чансу, что отныне их пути связаны. Отцу – да, обещал со всем рвением, что «поможет Линь Шу опрокинуть чашу справедливости на иссохшую от злодеяний землю». А самому Линь Шу этого не сказал: зачем тяжело больному искушение переложить свои заботы на всемогущий Архив Ланъя? Он посмотрел на человека, сменившего ради своей цели не только имя, но и саму кожу. Было так просто увидеть в нем слабого телом, нежного ликом юношу, которого надо оберегать и втайне вести по выбранному им пути. Просто – но разве самые простые пути не ведут нас к обрывам в самые глубокие пропасти? – Вот и подумай об этом заблаговременно. И нет, просить меня о помощи и вправду не стоит. – Линь Чэнь посмотрел ему в глаза и договорил: – Поздно просить о том, что уже и так твое. Воспользуйся своим умом и догадайся, с чего я не отхожу от тебя ни на шаг, забросив прочие дела. Я, знаешь, точно не похож на божество, решившее опрокинуть с небес корзинку с благодеяниями: куда разлетится, на того и попадет. – Ты хочешь сказать… – Что ты уже утащил меня за собою, глупый лис. С того самого дня, как заявился нам на порог, в шерсти от пяток до макушки и с жаждой справедливости, которой даже шерсть не мешала. Я обещал, что тебя не оставлю? Вот и понимай. – Ну так ты должен!.. – Вовсе нет. Это ты – должен. Защитить передо мной свой план, командующий Мэй. Потому что если он состоит лишь в том, чтобы спуститься к подножию горы и там угробить там свое здоровье, нарушая режим и сутки напролет выслушивая, о чем говорят в харчевне путники, то военный совет в моем лице скажет решительное «нет». В этот день лис послушно обернулся хвостом, спрятался поглубже в нору и уснул. А в голосе сидящего в подушках хворого стратега прорезались такие командирские нотки, что Линь Чэнь только удивлялся, как на них хватает тихого голоса и слабого дыхания. Да, у него был план, достойный командующего из семьи потомственных военных. Собрать свои силы в одном из уездов, подобрать под себя какую-нибудь воинскую гильдию, наладить сеть разведки, начать собирать сведения на всех, на кого только можно, иметь под рукой лично ему преданных бойцов для нанесения малозаметных ударов в нужные точки. Воззвать к долгу перед людьми, которые остались преданными семейству Линь, несмотря на провозглашенное обвинение в измене. И в конечном итоге, действуя за ширмой и не показываясь на люди, опрокинуть злодеев и возвысить верных, чтобы те принесли к престолу Сына Неба прошение об оправдании. – Мне придется управлять ходом происходящего посредством переписки: сам я в таком виде, конечно, не смогу показаться в Цзиньлине. Тождество Мэй Чансу и Линь Шу не должно даже быть упомянуто: мыслимое ли дело – сменить облик вплоть до сложения, родинок и шрамов. Стоит зайти разговору о колдовстве любого рода – и мое дело будет замарано подозрениями. А господину Мэй самому по себе место в цзянху, в столице же простолюдину остается только кланяться, когда верхом проезжает знать. И нет, не кивай на свою семью: история Архива Ланъя уходит в прошлое глубже, чем родословные иных благородных фамилий. Военный и сын военного, определенно. Мысль о том, что репутация куется, как меч, и бывает оружием посильнее горшков с порохом, ему в голову не пришла. Но на то здесь и Хозяин Архива, верно? – Хочешь уговор? Ты исполняешь мои рекомендации по лечению неукоснительно. А я за несколько лет сотворю из тебя такое чудо в глазах всех и каждого, что тебе станут посвящать хвалебные стихи и принцы будут соревноваться за право пригласить тебя в столицу. – Линь Чэнь мстительно выдержал паузу и добавил: – Эй! Ты что залился румянцем? Я имел в виду репутацию несравненного таланта, достойного внесения в Списки, а не те непристойности, что тебе подсказывает на ухо хитрая ушастая морда. Чем чаще Мэй Чансу будет слышать двусмысленные намеки о своей привлекательности, тем быстрее перестанет некстати краснеть, решил он. И это был тоже долговременный план. *** Мальчишку, стоявшего на коленях у ложа Мэй Чансу и целующего ему руки, Линь Чэнь выволок из комнат за ухо, рявкнув, чтобы тот доложился мастеру о своем проступке. Но пусть тот всю кожу с задницы ослушника розгами спустит, вред уже был нанесен. – О чем у нас с тобой был уговор? – прошипел он в лицо своему главному и самому беспокойному пациенту. – Так-то ты держишь слово? Бессмысленно укорять лиса-оборотня в чем-то, что касается морали, – но он понадеялся, что Мэй Чансу не переступил, не мог так быстро переступить эту грань. Ничто ведь не предвещало, и даже состояние потоков ци у больного этим утром излишнего опасения не вызывало. А с человеком можно и нужно было говорить жестко. – Не понимаю, отчего ты на меня кричишь, – отозвался Мэй Чансу обиженно. – Флакон с ценным зельем разбил или просто ревнуешь? Линь Чэнь сел ровно. Расправил рукава. Спросил таким же безупречно ровным, как его спина, голосом: – Так о чем мы с тобой договаривались? – Что я буду исполнять твои лекарские предписания, – буркнул Чансу. – Верно. А ты что сделал? Решил попробовать, не можешь ли урвать кусочек силы у человека? Уж конечно, я запрещал тебе это из ревности, да?! Тебе еще рано! Как младенцам не дают жареного мяса, так и тебе не удержать чужой ци. Все равно что черпать воду решетом. – Я не… – Ты – да. И, как я и обещал, мне придется выгнать того, кого ты завлек. Я сердит на тебя еще и за это. Мэй Чансу нахмурился: – То есть виноват я, а карают другого? Ты же сам говорил: мало кто может устоять перед лисьим обаянием. – Тебя же я наказать не могу! – отрезал Линь Чэнь. – Ты не подчинен мне, а причинять тебе лишения бессмысленно: твои тело и дух едва выносят тяготы самой болезни. Может, хотя бы собственная совесть тебя уязвит и уравновесит шкодливый характер? – Сначала ты сам предупреждаешь меня, что я не смогу удержать своего лиса на привязи. Потом – укоряешь наказанием моей жертвы, да еще таким строгим. Ты непоследователен. Может, все-таки найдешь для меня возможность искупить вину, а? Томное потягивание, призывный взгляд… Да уж, лис выбрался наружу к вкусной приманке и уходить не хотел. Придется постараться, чтобы его прогнать. – Если я оставлю его без наказания, – размеренно принялся объяснять Линь Чэнь, – какой-нибудь другой молодой дурак решит, что нарушать мои распоряжения можно. И что «молодой хозяин Архива ревнует» – это не так уж и страшно. И не появись я вовремя, ты превосходно успеешь навредить и ему, и себе. Хочешь выпить из человека жизненную силу, Мэй Чансу? Не замечал в тебе раньше людоедских наклонностей. Только не говори, что тебя прельстила неземная красота юного Вана третьего... ты хоть знаешь, как его зовут, или просто попытался цапнуть первого, кто под зубы подвернулся? С каждым словом Мэй Чансу вздрагивал, и уши у него заметно покраснели. – Я не… я просто хотел проверить, – выговорил он тихо. – Подумал, что моя лисья натура охотнее всего ластится именно к тебе, и как тогда быть? Но, как выяснилось, ей абсолютно все равно: Линь Чэнь перед ней или этот... как ты его назвал? Ван третий... И что мне теперь делать? – Радоваться! – рявкнул Линь Чэнь. – Во-первых, тому, что твой лис хотя бы не пытался целенаправленно кормиться – потому что тогда бы ты точно предпочел аппетитного слугу моей великолепной персоне. Во-вторых, что у тебя, болвана, есть я, и уж если твой лис разыгрывается, я в твоем распоряжении. Как лекарь – и как сердечный друг. – Тогда объясни... как лекарь. Как мне быть? Ты для пополнения ци не годишься, служек трогать нельзя... Для чего ты меня спас, если этот гуев лис вот-вот сорвется?! «О-ох». Проблемы девственницы, только созревшей для брака, не находили должного отклика в душе Линь Чэня. Он обычно предпочитал опытных девиц. Хлопот меньше, наслаждения больше, и никто из родственников после не гонится за тобой с дубьем… Недопустимо, чтобы сердце ускоряло свой бег от одной мысли, что этого тела еще никто не касался. И не дай боги, чтобы это его ощущение уловил Мэй Чансу. – Не сорвется, – сказал он уверенно. – Не допустим этого вместе. Хотя скажу честно, я не знаю, не додумываешь ли ты это себе, маясь в одиночестве, или лисья натура действительно пробуждается в твоем теле. Только... э-э, гм. Если не додумываешь. Как ты себе представляешь подпитку ци от другого человека? В смысле… сам процесс. Чансу медленно покраснел. – Я помню, что ты рассказывал. Я могу забирать ци… когда разделю ложе с кем-то.... то есть не с кем-то, а с мужчиной. – Он сглотнул, кадык дернулся вверх-вниз, голос сделался еще тише: – И не просто ложе, а еще и... – он помедлил, будто горячую репку во рту катал, и выпалил – страсть. Моя участь – быть младшим братом, пока я не наберусь сил. Решимость, которая от него потребовалась, чтобы такое произнести, требовала награды. Линь Чэнь кивнул и обеими руками взял его за плечи, привлекая к себе. – И прежде ты этого не делал, я знаю. Так если тебе невтерпеж – почему бы нам не разобраться в этом занятии вместе? – Да! – выпалил Чансу так быстро, что Линь Чэнь и договорить не успел. Повторил еще раз: – Да! – и закивал, словно опасался, что выразил свое согласие недостаточно ясно. – Ну вы только посмотрите на него, – притворно вздохнул Линь Чэнь. – За твои выходки мне положено на тебя сердиться – а вместо этого я должен буду тебя ублажать. Хитро устроился! – Но ведь ты больше не сердишься? – продолжал тот развивать успех. Лис внутри него определенно своим хвостом уже все углы обмел. – Очень сержусь. Как на ребенка, который пытался запустить руку в запретный для него короб с ореховым печеньем. – Он подцепил Чансу пальцем за подбородок. – И если бы ты знал, как измучил меня за эти ночи, Чансу… Тот только глаза прикрыл на мгновение. Явно позволил себе секундную слабость – и тут же с вызовом уставился на Чэня и нарочито медленно, соблазнительно облизнул губы. Словно бы не решался сейчас на вещи, от которых только недавно шарахался, будто гуй от персиковой метелки. – Тебе не стоит тревожиться. Ты доверял мне свое тело в вещах куда более сложных, и я тебя ни разу не подвел. Или ты опасаешься просто того, что тебе не понравится? – Да, – выпалил Мэй Чансу и тут же следом: – Нет.... Ох, три яньло тебе в глотку, я не знаю... Не знаю, и все тут! Что мне делать? Лечь? Встать? Развязать пояс? – он отшатнулся, дернул узел, но в спешке только затянул его туже. – Надо будет молчать? Или говорить? Что? – Обнять меня и делать все, что сам захочешь. Только будь добр, не кусайся, – у лис, говорят, зубы острые. – Вопреки своим словам, Линь Чэнь приник к его шее крепким, жалящим поцелуем. – Пойдем в постель. Я сам тебя раздену. – Все, что захочу, – пробормотал Чансу и тут же повис на нем, обвил руками и ногами, будто живая лиана. Пусть исхудалый и тощий, он весил вовсе не как хрупкая фея, но Линь Чэню эта тяжесть была только в наслаждение. – Все, – подтвердил Линь Чэнь, притискивая его к себе и помечая короткими поцелуями все места, где под его губы попадались участки нежной кожи: висок, шея, плечо, местечко за ухом, нижняя челюсть. – Везучий глупый лис: твои любовники будут от тебя в восторге, что бы ты себе ни позволял. А будешь слушать меня, научишься, как оставаться не только сытым, но и удовлетворенным. – Еще, – выстонал Чансу. Глаза его отливали шалой чернотой. – Еще, Чэнь, ну! – Он дернул ворот его халата, стараясь добраться до теплой кожи, и даже зубами щелкнул. Настоящий лис – ты его ласкаешь, а он норовит тяпнуть тебя за палец. – Будет тебе и «еще», и «сильнее», и «ах, только не прекращай», – подсмеиваясь, Линь Чэнь наконец распутал все пояса, свои и Чансу, и устроил его в постели, в коконе из одеял. – Пока ты еще способен слушать, слушай: твой лис молод и голоден, но ты сам по-прежнему хрупок и слаб. Поэтому тебе показаны долгие ласки и быстрое соитие, и не вздумай требовать у меня сейчас чего-то иного. – Он помолчал один удар сердца – и выдохнул: – А вот умолять можешь – я, знаешь, тоже люблю, когда послаще. *** Чансу смотрел на него в упор, не отводя глаз, и вроде бы даже не замечал, что у него зубы постукивают. То ли его трясла дрожь желания, то ли волнение перед первым боем. Линь Чэнь понимал: тот захмелел от собственных чувств, противоречивых и щедрой рукой намешанных в одну чашу. Доверие к человеку, что оберегал его тело и жизнь достаточно долго. Жадность до жизненных сил, которых Чансу так отчаянно не хватало. И лисий дурман, который начинающий соблазнитель подпускал так щедро, что сам уже купался в нем. В эдаком состоянии он, пожалуй, ни звуком не возразил бы, если бы его без церемоний распластали на постели и насадили на мужское копье на всю длину. Только вот это было последнее, что им сейчас нужно. Если, конечно Линь Чэнь не ставил себе цели отвратить бедолагу от мимолетных южных утех. О, нет. Он хотел совсем другого. Избыть наконец долгое телесное томление, измучившее его за столько ночей в объятиях Чансу, влить в него желание по капле, навсегда запечатлеть себя в его разуме и плоти, самонадеянно рассчитывая, что любого, с кем Чансу разделит ложе после, он станет сравнивать с ним – и уж Чэнь намерен был приложить все силы, чтобы сравнение выходило в его пользу. – А возможность умолять ты получишь только после вот этого, – предупредил он твердо и накрыл губы Чансу поцелуем. Жадным, властным, утверждающим его главенство. Тот подался ему навстречу – удивленный, но сразу покорившийся жесткой ласке. И Чэнь отпустил себя в тех вещах, которые никак не могли выздоравливающему повредить. Делился с ним дыханием, сосал язык, чуть прикусывал припухшие губы и снова выпускал из плена, вылизывал уголки, толкался ему в рот с настойчивостью, ловил малейший звук. Удивление Чансу растворилось почти мгновенно, и он охотно позволял себя вести в поцелуе. – Достаточно? – переспросил Линь Чэнь, когда наконец-то нашел в себе силы оторваться. – Правильнее будет… ох… «еще», только отдышаться дай. – Мэй Чансу смотрел на него сквозь ресницы, точно истомленный одним-единственным поцелуем. Его приоткрытые, влажные, порозовевшие губы смотрелись восхитительно непристойно. – А ты, выходит, охотник на лис. – Конечно. Скрадываю тебя уже не первую ночь – и вот, настиг. – Линь Чэнь рассчитывал, что для окончательного успеха ему долго придется обольщать свою добычу словами, отвлекать, заговаривать зубы, смешить и поддерживать уже привычную им пикировку. То, что Мэй Чансу подхватил этот настрой, было ему совершенно на руку. – Гм. И чем же ты пробавляешься на ложе, пока случайный лис не забредет к вам перелинять? – Духовными размышлениями о природе всего сущего, – серьезно заявил он, окончательно стягивая с плеч Чансу халат. – Длинные, холодные и одинокие ночи очень способствуют развитию философской мысли. – Я как следует постараюсь сбить тебя с ученой стези, – пообещал Мэй Чансу, обнимая его за шею. – А то, знаешь, будет как-то обидно, если ты станешь меня ласкать, думая в это время об устройстве мироздания. – Когда ты на моем ложе, о мироздании я пекусь меньше всего, – заверил его Линь Чэнь, – Я думаю лишь об этом, – он слегка прикусил губами мочку уха, потянул – Чансу прерывисто вздохнул, – и об этом, – жалящий поцелуй запятнал ключицу. – Эй, это ложе вообще-то мое! – Мэй Чансу заерзал в его руках, устраиваясь поудобнее. – Захватчик ты. Еще и специально предупредил меня, что я слаб, беспомощен и могу рассчитывать лишь на мольбы. Что ж, предаюсь в твои руки. Линь Чэнь понятливо кивнул. Вот, значит, как. Мэй Чансу, у которого в складе характера ничего нет от ивового мальчика, самостоятельный и упрямый порой за гранью разумного, сейчас готов играть в покорность и сдается на его милость – но и ответственность за все происходящее тоже передает ему. Так в любом случае у него не будет причин корить себя: если опыт окажется неудачным – за неблаговидное занятие, а если тело покажет себя восприимчивым к мужским ласкам – за распущенность. – Молодец. Будь послушен – и мы вместе достигнем небес. – Вот уж не подумал бы, что тебе настолько нравятся хилые и тощие. Годы врачевания дурно сказались на твоих вкусах, Линь Чэнь? – с вызовом сверкнул глазами Чансу. – Ты угадал. Мне нравятся хилые, – его руки прильнули к коже, – тощие, – погладили плечи с нажимом, – вредные, – спустились ниже, – заносчивые, – обласкали затвердевшие от прохладного воздуха соски, – лисята. – Пальцы слегка сжались и Мэй Чансу ахнул. Отзывчивый, какой потрясающе отзывчивый! Мэй Чансу управляло сейчас не просто любопытство. Он ерзал, потягивался, ластился к рукам, неосознанно искал прикосновений. И не важно, лисий ли дух, что бродил в его крови, был тому виной. Главное, что теперь Линь Чэнь был уверен: у них все получится. Невинное делалось бесстыдным, пальцы Линь Чэня вырисовывали быстрый прихотливый узор по бледной коже – так, чтобы ощущение от одного касания накладывалось на ощущение от другого подобно тому, как волна за волной лижут морской берег, чтобы разгладить его, разнежить и в конце концов накрыть одним тяжким ударом. – Хочешь мне доказать, – тяжко дыша, выговорил Мэй Чансу, – что слабое, чувствительное ко всему тело – это не так уж скверно? – В моих руках – да, – тихий голос Линь Чэня вился дымкой над разгоряченными телами. – Оно еще будет петь, а ты… если захлебнешься в ощущениях – можешь кричать и звать на помощь. Хотя нет, только кричать; помощь не потребуется, сам справлюсь. «И сам присмотрю, чтобы ты не перешел грань», – напомнил себе Линь Чэнь строго. Сейчас в его объятиях лежал сам соблазн – если не помнить, что это отравленный страшным ядом пациент, чей запас ци подобен росе в чашечке цветка, а пополнить истраченные в любовном поединке силы тем способом, как это делают хули-цзин обычно, тот не сумеет. – Все потому, что я человек лишь наполовину? – допытывался Чансу, в который раз ища оправдания тому, что сейчас с ним происходило. – А лису... ох, еще!.. лису ведь плевать на нравственность, ему важно лишь удовольствие, верно? Лис – это дух, оседлавший тело вне доводов рассудка; соитие ему желанно по привычке, и он не отступит, не получив свое. Не избытая даже с болезнью юношеская бравада Мэй Чансу его лишь подзадоривала. Тело, что пребывало пока в полном неведении южных удовольствий, дух, никогда не ведавший запретов, и пылкая натура, которой сейчас это море было вовсе по колено, – все они были заодно. – Да гуй с ним, с лисом. Разве ты сам сейчас в состоянии думать о чем-то ином? – Совершенно нет, – заверил его Мэй Чансу, – так что не тяни ты, ради всех богов! – Вот еще от всяких мальчишек я наставлений на ложе не получал, – проворчал Линь Чэнь неразборчиво, прильнув губами к шее. – Ладно, сам напросился. Еще взмолишься о пощаде! Он впился поцелуем в рот Чансу, дал тому мгновение забыться в соприкосновении губ и тут же сомкнул пальцы на твердой плоти. Тот громко ахнул, разрывая поцелуй, так внезапно, что ниточка слюны протянулась между губами любовников. Но Чэнь не дал ему сбежать и снова смешал их дыхание. Он принялся выглаживать языком податливый рот, без слов упрашивая впустить – и Чансу понял, тут же расслабился, развел колени, не ежась больше от внезапной щекотки. Позволял тереть пальцами свое естество, гладить, сжимать, толкался в руку, приподнимал бедра – словом, вел себя с тем с неосознанным бесстыдством, от которого у Линь Чэня сердце мгновенно ускорило свой бег. А когда ощутил влажное прикосновение масляной струйки к задним вратам – то тут же вскинулся: – Чэнь, ну?.. – Куда спешишь? Готовить тебя я буду столько, сколько сам сочту нужным, – оскалился Линь Чэнь, напоминая, что и в его родословной лисы отметились. – Готовить, да? – вздохнул тот. – Лис молодой томленый, одна штука? – Жарить, – сообщил Линь Чэнь ему медленно и выразительно, – я тебя собираюсь позже. А сейчас – готовить. Чтобы ты стал еще слаще. – «И чтобы не устроить тебе внезапно спазм мышц в наиболее интересном месте и преодоление вместо удовольствия». – Если в процессе этой готовки тебе сделается слишком горячо и невтерпеж – ну что ж, кричать-то я тебе разрешил. Но, вопреки предупреждению, он надавил на нетронутый еще вход аккуратно и мягко, ожидая, что в любой момент Чансу вздрогнет: ощущение определенно должно было породить стыд, но еще никак не было не сопряжено для него с чистым удовольствием. Взгляд Мэй Чансу на мгновение прояснился, как будто его истинная сущность отпихнула похотливого лиса от темного провала зрачков, брови сошлись у переносицы, и он толкнулся бедрами, насадившись на палец, с той же решимостью, с какой человек бросается в бой. Посмотрел на Линь Чэня сперва с вызовом, потом удивленно. Небо не обрушилось на землю от недостойного деяния; впрочем, и удовольствие не прошило его ожидаемой огненной молнией. Все, что ему оставалось – довериться умелым рукам. Если ты можешь наесться только тем, что будет тебе по-настоящему вкусно, то либо ты обладаешь здоровым аппетитом и не слишком переборчив, либо умрешь с голоду. Натура лиса-оборотня, пусть в недужном теле, должна была породить здоровый чувственный аппетит. И чувственность Чансу, помноженная на терпеливое умение самого Чэня, принесла ожидаемые плоды: очень скоро тот томно полузакрыл глаза и принялся поддаваться под натиском пальцев, гладящих сжавшееся нутро, в точно выверенном ритме задевающих скрытую жемчужину, дразнящих, не причиняя боли и постепенно торящих путь для проникновения. А потом и вовсе принялся тихонько ахать в такт этим движениям. Линь Чэнь уложил это расслабившееся тощее тело ничком, подпихнул Чансу под бедра загодя приготовленную подушку и улегся сверху – опираясь на руки, не прижимая, а накрывая собой, своим желанием и жаром, защищая от всего и заявляя принадлежность. О боги всех десяти небес! Он застонал в голос, наконец-то проникая в горячее, гладкое, долгожданное. То, о чем он так долго даже не мечтал, благоразумно опасаясь быть слишком настойчивым с человеком, зависящим от него самою своей жизнью. И то, от чего сейчас голова шла кругом. Неужели отец ошибался, и любовный дурман хули-цзин накрывает полукровок так же, как и всех прочих смертных? А с другой стороны – способен ли человек, еще не достигший безразличия святого отшельника, устоять, когда лежащий под ним так откровенно постанывает и сжимается на его плоти? Постанывает, значит… да, долгие ласки и короткое соитие, он же сам говорил. Чэнь слегка завалился на бок, потянув Чансу на себя. Теперь, когда одна рука освободилась, он смог забрать его янский столб в кулак. Несколько движений, точно пойманная дрожь тела, легкий укус в загривок – и на пальцы брызнуло теплым. *** Мэй Чансу довольно распластался на смятом их обоюдными усилиями ложе, уже одетый, несмотря на все свои возражения, в нательный халат. Линь Чэнь присел на краю постели рядом с ним, ощущая мягкую истому во всем теле и не желая вставать хотя бы четверть стражи. – Ох, Чансу... Вот какого гуя я от тебя теряю голову? К твоему обольстительному лицу мне пора бы уже и привыкнуть, а во всем остальном ты – наглый, беспринципный, лживый, тощий и совершенно не искушенный в весенних утехах мальчишка. – Я не мальчишка, – с оттенком возмущения перебил его Мэй Чансу. – Не настолько ты меня и старше. – А что, я должен был сказать «лживый доблестный муж»? «Чахлый стратег»? «Мудрец-пройдоха»? Нет уж, давай остановимся на мальчишке. – Говоря это, Линь Чэнь безостановочно проходился пальцами по его плечам и животу между распахнутыми полами, пощипывая и разминая вдоль меридианов ци. – «Лисенок» тебе тоже не понравится, а на полноценного лиса пока не тянешь, несмотря на всю твою хитрость. Все-таки от меня твои лисьи чары отскакивают, как сухие горошины от вымощенной камнем дорожки. – Увы. И, выходит, ты совсем не можешь в меня влюбиться? – Мэй Чансу посмотрел искоса. – Хитрый лис. А ты бы хотел? – «Может ли еще раз намокнуть тот, кто уже давно и с головой окунулся в реку?» – Очень, – уверенно сказал Чансу и, поймав его руку, переплел с ним пальцы. – Тогда бы я смог вертеть тобой как пожелаю. А пока меня вертишь ты. Что в переносном смысле, что когда разминаешь тело… – …что на ложе, – подхватил Линь Чэнь охотно. – Меньше усилий, больше удовольствия, и на что ты только жалуешься? – На что может жаловаться недостойный, вознесенный досточтимым к самым вершинам блаженства? – Чансу скромно потупил глаза, явно зная, что за сокрушительное впечатление это должно производить. Лисьи чары пронизывали воздух подобно запаху пиона в теплый день, и хоть они не заставляли Линь Чэня захмелеть, не ощущать их вовсе он не мог. – Кстати, – сказал он, с усилием встряхнувшись, – смотри. Вот сейчас ты пытаешься меня обольщать как томный, покорный юноша, верно? Пока ты это делаешь еще не слишком искусно, зато от души и старательно, а умение – дело наживное. Сяо Су, прекрасный мой, я благодарен тебе за это, но… Ты не мог бы на будущее оставить удовольствие видеть тебя таким покорным для меня одного? – Ты ревнив? – удивился Мэй Чансу. – Угу. Ужасно. Неужели не видишь. – Линь Чэнь облизнулся очень нарочито и выразительно. – Какая тому может быть еще причина, как не ревность, что я решил обсудить с тобой заранее, как тебе следует вести себя на ложе с другими мужчинами. Так сказать, не можешь предотвратить – возглавь. – Мы уже говорим про других мужчин. Я так быстро тебе надоел, красавчик? – вздохнул Мэй Чансу и сел в подушках выше. – Слушаю тебя. – Я понимаю, почему сейчас тебя так влечет показное смирение. Я – как-никак, единственный, кто может схватить тебя за шкирку и оттрепать, да и то – скорее по праву твоего лекаря, а не моего опыта. Боги сжалились надо мной или одарили везением тебя, я уж не знаю, но это благо, что со мной ты можешь резвиться без каких-либо опасений. Однако у всякой монеты есть две стороны… и подпитаться ци тебе действительно будет важно. Едва ты достаточно окрепнешь для этого. – Я это знаю. Дальше! – Глаза у Мэй Чансу загорелись, а уверенный командный тон прорезался сам собою. – Пусть большая часть моих знаний о лисах-оборотнях исходит из книг, но все же я знаю достаточно, чтобы дать совет. Вспомни о том, что лис – хищник. Он не подставляет нежный живот, он бросается и кусает. Таковы же и хули-цзин – хищники духа в человечьем обличьи. И в то же время они, как лисы, еще и игривы. Поэтому если тебе слаще играть в нежного юношу – играй без смущения, хотя я сомневаюсь, что это полностью в твоем характере и что ты захочешь ограничиться одной этой маской. Но всегда держи в уме: ты – хищник, твой любовник – добыча, и если ты не спугнешь эту добычу, слишком рано показав зубы, то получишь все, что тебе причитается. – Звучит убедительно. И что же от меня требуется на ложе, кусаться? – Не совсем. Если лис взял на себя труд обратить на обычного человека свои чары, он настигает добычу, еще не переступив порога спальни. Ты приведешь к ложу того, кого пожелаешь, уже покорным этой жажде – и дальше тебе не будет нужды стараться изо всех сил доставить ему удовольствие. Он и так его получит. – Рад за этого пока неведомого счастливчика, – буркнул Мэй Чансу. Линь Чэнь крепко взял его за плечи и притянул поближе к себе. – Самое важное на ложе для тебя – получить удовольствие самому. Чем сильнее дует ветер, тем больше он наполняет паруса; чем выше сияющий пик, на который возносится хули-цзин, тем полнее он впитает все, что ему отдают. Поскольку у тебя мало сил, ты должен уметь достигать его быстро. А поскольку ты, мой друг, добродетелен и не желаешь причинить вред даже незнакомцу, выпив из него слишком много сил в случайном соитии, твое наслаждение должно быть полным, глубоким и резким. Для чего ты должен знать, что именно в утехах южного ветра для тебя острее и слаще, и не стесняться этого требовать. Гм, дать тебе передохнуть и немного подышать, Мэй Чансу? – Я бы предпочел выпить, – ответил тот решительно. – Может, тебе и танцовщиц позвать? И трубочку сушеными грибами рейши набить? Хорошего понемножку, милый. Сегодня плотское наслаждение под наблюдением опытного целителя, завтра крошечная порция цзяоцзы; а через неделю, если будешь хорошо себя вести и внимательно меня слушать, налью тебе вина, так и быть… – Он послушно смолк, когда Мэй Чансу рассмеялся и обнял его в ответ: слабо, но от всей души. – Продолжай, Линь Чэнь; я как-нибудь справлюсь с ошеломительным воздействием твоих речей. Я и прежде не сомневался, что ты бесцеремонен, как только может быть человек, который даже волосы не трудится подвязывать. Но как-то никогда не думал, что ты станешь учить меня вещам, о которых обычно и барышни в веселом доме говорят полунамеками. – Если тебя не учить, – ответил Линь Чэнь беспощадно, – сам ты, чего доброго, решишь положиться на то, что умел и знал в этих делах прежде. Ведь Линь Шу, похоже, за дверями спальни был парень не промах? – Покойный Линь Шу, – поправил тот. – Было дело. Я понимаю, о чем ты. Хочешь напомнить мне, что я не только в утехах отрезанного рукава сам по себе неопытен, но и что у меня новое тело… – …которое и откликаться на все должно по-иному. Верно. – Это все равно как собираться идти в бой в новом доспехе, – подвел итог командующий и сын командующего. – Да. Тут определенно не до томной покорности. Даже азарт какой-то появляется. Линь Чэнь, где там в твоем расписании между чашечкой вина и десятком пельменей найдется место еще для одних объятий? *** Мэй Чансу, обнаженный и распластанный на простынях, тихонько застонал, уткнувшись лицом в подушку. Линь Чэнь, нимало этим стоном не тронутый, склонился к его уху и продолжал свою речь: – Просто поразительно, какая белая у тебя кожа и как долго на ней держатся отметины… А ну не шевелиться, я кому сказал? – Я… – Мэй Чансу дернулся, невольно сводя лопатки, но был пригвожден к постели сильной рукой, прижавшей его загривок. – Ты – соберешься с силами и потерпишь. Это набор банок еще моей прабабушки. Если, не дай боги, дернешься и уронишь хотя бы одну – получишь в лоб веером, а затем три дня на одних супчиках из протертого корня лотоса, и никаких тебе пельменей! Устрашенный такой перспективой, больной на мгновение смолк, но все же усомнился: – Вот эти вот… бамбуковые трубочки? Прабабушки? Воистину Архив обеднел… – Кто бы критиковал, – сказал Линь Чэнь удовлетворенно и прищипнул пальцами фитилек в первой банке. – Я специально взял их вместо фарфоровых. О тебе же, хрупком создании, забочусь, чтобы не обжечь! Зато спазмы я так точно сниму. Будешь какое-то время дышать глубоко. Без кашля и одышки. – А вид на мою пострадавшую спину наполняет тебя мстительным удовольствием? – Еще бы! Прекрасный вид. Будто сам Небесный император дюжину раз оттиснул на ней свою круглую нефритовую печать. Каждый раз скрепляя ей назидательное повеление: не сиди с растворенным окном, непочтительный смертный, не обращай усилия своего доброго лекаря в мусор и золу. – Я и не сидел почти, – глухо вздохнул Май Чансу в подушку. – Просто истосковался по свежему воздуху… Ой! Ты что, намерен вырвать из моей спины кусок мяса, Линь Чэнь? – Терпи, точно так же я сниму еще одиннадцать банок. Где твоя выдержка, где весь тот героизм, с которым ты бестрепетно встречал дуновение холодного воздуха из окна? Ты думал, я приду, нежно согрею тебя в объятиях, и на этом все закончится? – Признаться, я рассчитывал хотя бы на небольшое согревание… – Могу предложить барсучий жир, – отрезал Линь Чэнь. – Правда, он изрядно жжет, но это будет тебе только на пользу. А что до твоих жалобных стонов, то служки Архива уже привыкли, что из этих комнат доносятся звуки, о происхождении которых им умнее будет не задумываться. Вопреки угрозе, спину в багровых кругляшах от банок он смазал всего лишь заживляющим маслом, а затем завернул Мэй Чансу в халат так ловко и быстро, как не всякая мать пеленает младенчика. И все это не прибавив ни слова, да так, что Мэй Чансу предсказуемо взмолился: – Линь Чэнь! Хватит на меня сердиться, прошу. Ты и так уже меня наказал: как я теперь, с такой испятнанной спиной, покажусь на люди? – На какие такие люди ты собрался? – поинтересовался Линь Чэнь, устраиваясь на постели рядом после того, как хорошенько подоткнул вокруг страдальца одеяло. – Ну… не век же я здесь буду сидеть. Ты сам говорил, что мне нужно подпитаться… – тот не договорил и вопросительно смолк. – Лихорадка, которую ты несомненно подцепил после простуды, уже рождает в твоей горячечной голове мысли о разврате? – Линь Чэнь!.. – слабо возмутился тот. – Могу также допустить, что ты здесь настолько соскучился, что ищешь приятных приключений и новых лиц. Или – ты полагаешь, что на самом деле готов? По крайней мере, готов готовиться. – Готов готовиться, – покатал слова на языке Чансу, завороженно глядя на Линь Чэня. Вкус, похоже, вызывал у него затруднения. – Как? К чему? То есть я понимаю, но... А с кем? А ты? А я?.. – он с явным трудом заставил себя замолчать, но смотрел по-прежнему растерянно. Последний вопрос был самым простым. – Что – я? – усмехнулся Линь Чэнь. – Я сам тебя к этому подталкиваю, лисенок. Между прочим, в трактатах упомянуто, что для хули-цзин сама идея ограничиться на ложе кем-то одним звучит куда неприличней, чем для добродетельной жены – мысль предаться утехам сразу с тремя мужчинами. Преувеличивают, должно быть, но зерно истины и разумность суждения в этом есть. Глаза Чансу заблестели: – Ты хитрее любого лиса, Чэнь. Считаешь, я после твоих слов с радостью нырну в объятия другого? Это для хули-цзин все просто, а человек Мэй Чансу сам не знал, чего ему надо: хочет ли он, чтобы Линь Чэнь ревновал и крепче привязался, или боится, что Линь Чэнь будет ревновать и рассорится с ним. А вот не то и не другое! Обойдемся без ревности. Линь Чэнь улыбнулся уже мягче и нажал: – Ну же, Чансу, решайся. Я даю тебе отличное и совершенно честное оправдание, которое подошло бы даже самому добродетельному из мужей. Как иначе ты сумеешь не голодать до потери сил сам, но и не забирать чересчур много сил у другого? Или до того, как стать Мэй Чансу, ты всегда хранил верность одной барышне? Мэй Чансу предсказуемо надулся и буркнул: – Нечестно играешь. Сам знаешь, что искусство внутренних покоев не с одной барышней осваивать надо. – Во-от! Так и человеколюбивому лису, чтобы не навредить никому и получить при том свое, стоит переменить не одни объятия. – Линь Чэнь подумал и милосердно добавил: – Не беспокойся, после них ты всегда сможешь вернуться в мои и обсудить, как это было. Глаза у Мэй Чансу вспыхнули, значит, угадано было верно. И ответ мгновенно прыгнул с его языка: – Только обсудить? Или ты не откажешься по-прежнему одаривать меня своей благосклонностью? Быстро же этот мальчишка научился кокетничать не хуже искушенной певички из парчового домика! И ведь наверняка не понимает, что творит, в какой миг из сумрачного воина превращается в бесстыдного соблазнителя. К чему соблазнять того, кто и так твой, телом и сердцем? И все же Линь Чэню придется ему это повторять, еще и еще раз, как самое верное лекарство от неизбежной боли и непреходящих опасений. Он приобнял Мэй Чансу за плечи: – Буду, буду! Насколько же ненаблюдательным надо быть, братец Су, чтобы подумать, что твой живой рассказ о происшедшем не сделает мою страсть лишь сильнее? Мэй Чансу привалился к нему, прижался виском к плечу. – Твои способы уговаривать непослушных пациентов впечатляют. Хорошо, хорошо – я сдаюсь. Но... как? Кого мне выбрать, чтобы не навредить? – Ах, Чансу, мне ли тебя не знать? Если бы я уговаривал тебя на порцию весенних наслаждений как на лечебную процедуру – ты бы точно нашел способ увильнуть. Но так у меня еще остается шанс. Будем планировать малую военную кампанию по кормлению лиса-оборотня. – Мирную, мирную кампанию! – это прозвучало почти с облегчением. – Я не хочу никого повергать, уничтожать и все такое. – Тогда утешу тебя: одно-единственное свидание с хули-цзин еще ни у одного здорового человека век не сократило, если зловредная лиса, конечно, не пожелает выжать человека досуха. Тощие плечи под рукой Линь Чэня напряглись. – А я – зловредный? – Ты неопытный. – И… поэтому могу вовсе не со зла, но уподобиться малышу, дорвавшемуся до миски с медом, так? – Да чтобы я знал! Ты думаешь, я выпасал лисят вроде тебя стадами? Со мной на ложе ты вроде не требовал «еще и еще!» вне пределов разумного, но кто знает, что с тобой сделает глоток чужой ци. – Но все же Линь Чэнь немного сжалился и прибавил: – Но не беспокойся, я присмотрю, чтобы и ты не зарвался, и твой любовник соблюдал вежливость, – а если потребуется, не постесняюсь просто вытащить тебя из постели. Даже если ты станешь кусаться. – К-как это – присмотришь? – М-м… глазами? В растворенное окно, в щель двери, со стропил – смотря где ты будешь, но поверь, я уж найду, в каком месте пристроиться, чтобы не упустить момента. Мэй Чансу сглотнул тягуче. Наверное, представил, как Линь Чэнь решительно выдернет его с ложа… а может, вообразил себе и саму любовную сцену под внимательным сторонним взглядом. Чэнь же волевым усилием быстро успокоил зачастившее сердце. – Ладно. Ты все продумал. Тогда скажи, кто же станет моим первым обедом? Зря Линь Чэнь упомянул про зловредность, а уж юному лису стоит тщательнее выбирать слова. Пришлось развернуть его к себе лицом и поправить пунктуально: – Кто первый обменяет малую толику своих сил на большое наслаждение. Обмен, выгодный для обеих сторон. – Да-да. И кто же? Линь Чэнь думал на эту тему с тех самых пор, как Мэй Чансу начал самостоятельно садиться в постели. Но, как ни крути, пока тот выздоравливал в Архиве, возможностей было не так уж много. Выбрать кого-то из служек, привести крепкого парня из деревни («Нет, нет, он заслуживает лучшего!» – орал внутренний голос, который Линь Чэнь мгновенно затыкал) или предложить одного из гостей. – Я могу подыскать тебе кого-то из работающих в Архиве – молодого, здорового, привлекательного, не идиота... правда, если честно, ненасильственного способа заставить держать язык за зубами даже умного человека я не знаю… Паузу держать долго не пришлось. – Нет! – замотал головой Мэй Чансу. – Это уж слишком. Потом встречаться, в глаза смотреть... Рукавами не соприкоснись, мимо не пройди... Нет... Давай кого-нибудь со стороны! Линь Чэнь молча и благодарно поцеловал его в шею ниже уха. Конечно, не за то, что тот не пожелал себе на ложе одного из подмастерьев. Просто как еще выразить простое «спасибо» за то, что они-то друг другу в глаза смотреть могут всегда, ощущая лишь непрошенное тепло в груди: и после соития, и после ссоры, и после того, как случается терпеть боль от поступков и рук другого… – Можно и со стороны. В Архив ведь регулярно наведываются гости. Которые три дня ждут своего ответа на постоялом дворе у подножия горы, а затем уезжают практически навсегда. И которые при том достаточно состоятельны, чтобы заплатить за ответ – а значит, образованы и изысканны более, чем окрестные крестьяне. Доверишься моему вкусу в поисках? – То есть ты можешь найти мне, гм, подходящего гостя прямо сейчас? – оживился Мэй Чансу. – А ты собираешься обольщать своего первого незнакомца прямо в пропитанном маслом нательном халате и с кровоподтеками от банок во всю спину? – Так скажи, что мне делать! Халат приличный ты мне, положим, дать должен, но не на спине же все время лежать? Чансу так откровенно выпрашивал у него – нет, не одежду, а готовое решение своего затруднения, что у Линь Чэня возникло мимолетное искушение над ним подшутить. Но он сдержался и ответил пусть с улыбкой, однако всерьез: – Учись красиво одеваться – и раздеваться. Приподнимать одежды, точнее. Видел, как это делают девушки... скажем так, не самых строгих нравов? Обнаженным ты хорош только в купальне и у меня на процедурах. И не смей краснеть, ты, доблестный воин! Понадобится – так и танцевать научишься. Краситься, улыбаться, прикрываться веером и все такое прочее. – Да если надо будет, я хоть священные танцы страны Ма разучу! Но только успею ли? Сил у меня с воробьиный хвост, а подпитаться нужно уже сейчас. А, Чэнь? – Тоже мне, наука да тяжелая работа! – Линь Чэнь фыркнул. – В меня метать завлекательные улыбочки и стрелять глазами ты совсем не стесняешься, значит, задатки есть. Еще посмотри исподлобья томно, пальцами чайничек огладь, по планке веера проведи – ме-е-едленно, подол халата приподними. Одену я тебя, кстати, сам, прическу уложу и душистой водой сбрызну. Вот, говорят, в столице сейчас юные кавалеры, не чуждые разврату, полируют ногти алой пастой... О, все-таки покраснел. Ну какая прелесть! – Издеваешься? – Чансу обиженно выпятил губу и кокетливо поглядел из-под распущенных прядей. – Нет, что ты. Честно обещаю. – Обещаешь сам нарядить, сам накрасить, сам в чужую постель положить? Да еще и рядом постоишь? – Он прижался вплотную и тихо, почти шепотом проговорил: – Я тоже обещаю, Чэнь. Я постараюсь, Буду стонать слаще, если ты будешь слушать. Только для тебя. И ноги разводить буду, как для тебя. Горячий шепот оседал на ухе пьянящим дурманом. Оцепеневший Линь Чэнь только на долю мгновения увидел эту картину – и тут же медленно, во всех подробностях, представил себе бочку с ледяной водой, из которой ему потребуется сейчас зачерпнуть полный ковш и умыться. А, может, одним умыванием не обойдется. Чансу бесстыдно коснулся его уха кончиком языка, отстранился и предложил уже обычным голосом: – Вот так, правильно? Скажи там... пусть несут пасту, наряд и душистую воду. Ведь для хорошего воина тренировка важнее всего. Чтобы в битве не оплошать. Да, мастер? Сил никаких не было терпеть. Линь Чэнь притянул его к себе и поцеловал, нежно и долго. И лишь потом, отстранившись, сумел договорить совершенно спокойным тоном: – Молодец, у тебя талант. Но сейчас, после банок – спать. Любовные сны, так и быть, не запрещаю. А проснешься – если будешь хорошим пациентом и твой пульс не станет шалить, я тебя самолично накрашу, а потом с тебя все это сцелую и слижу. – Слушаюсь, Мастер! – Мэй Чансу откинулся на ложе, зевнул нарочито и закрыл глаза. – Посиди со мной – пока не усну, пожалуйста. Да, знаю, что я – капризное чудовище, но мне скоро идти в первый бой... Так что давай спишем капризы на волнение новобранца. – Не скоро тебе, не скоро: до поля твоей битвы еще пару дней марша. Посижу, конечно. А ты прикройся одеялом как положено. Сейчас позову кого-нибудь из подмастерьев, пусть принесет мне выписки насчет тех, кто ждет своего ответа у подножья горы. Если боги к тебе благосклонны, там найдется мужчина цветущих лет с добрым нравом, а то и не один. С именем, которое не пятнали никакие скандалы, и лучше бы женатый... – И красивый, – дремотно пробормотал Чансу. – Как после твоих объятий мне согласиться на что-то худшее? – Для моего лиса – самое лучшее, – шепнул Линь Чэнь засыпающему на ухо. *** Из беседки открывался прекрасный вид на обрыв, заросшее лесом ущелье и горный склон по ту сторону. Правда, оттуда то и дело задувал ветер, но сидящим в беседке не нужно было вести записи, хватало и собственной памяти. Линь Чэнь подлил отцу чая и договорил свои последние восемь... будь он генералом на военном совете, это были бы «восемь разделов своего краткого доклада командующему», а так он просто перечислил неотложные дела Архива, разрешенные на этой неделе или ожидающие скорейшего разрешения. Старший Мастер Архива покивал, глотнул чаю и спросил, как бы между делом: – Ты приказал на завтра заложить мягкую повозку? Об этом Линь Чэнь не упоминал: в конце концов, все, что касалось Мэй Чансу, он мысленно записал в список не дел Архива, а своих личных предприятий. Да, кивнул он, подтверждая, мол, приказал, что такое, обычное дело. – Хочу свозить нашего гостя к подножию горы. Ему должна пойти на пользу недолгая перемена общества. – Вот как? Молодой Шу достаточно окреп, чтобы попытаться восприять ци от человека? – прищурился отец. – Он теперь сяо Су, отец. Мэй Чансу, – напомнил Линь Чэнь очевидное. Это было замечание на грани непочтительности, он знал. Старому Хозяину явно проще было напоминать себе, что у него на излечении находится не кто-то посторонний, а сын его покойного друга. Но раз Чансу сказал, что его теперь зовут по-иному, значит, зовут,, и нельзя допускать никаких исключений. – Да, я считаю, что в его лечении достиг точки равновесия. У меня пока нет способов укрепить его еще сильней, однако того запаса сил, что у него уже есть, достаточно, чтобы не переутомиться за одну любовную схватку. Он не хуже меня понимает это – и хочет поскорее воспользоваться тем единственным благом, которое смена его природы принесла ему вместе со злом. А восполнив запасы ци хоть ненадолго, мой пациент будет способен воспринять то лечение, на которое я до сих пор не решаюсь по причине его телесной слабости. И мы выйдем из замкнутого круга. – Из твоих слов я услышал главное – «он хочет». То есть всему причиной – его желание, я верно понял? – Отец, несомненно, знает наизусть тот труд, который посоветовал мне прочесть, и понимает, что без полноценного желания такого рода пополнение сил осуществить просто невозможно. – Я не стану спрашивать, разделяешь ли его желание ты. Достаточно посмотреть тебе в глаза, Чэнь-эр, и будет ясно: по первому пожеланию твоего любовника ты полезешь добывать ему даже луну с неба – лишь бы это была питательная и полезная для здоровья луна. – Не так и велика эта луна, батюшка. Мужчин, готовых поддаться на лисьи чары, – как камешков на берегу моря, а телесно Чансу уже вполне способен к подобным вещам. – Ты сам это проверял? – Все всякого сомнения, – ответил Линь Чэнь хладнокровно. – И как часто? – Сколько полезно для его здоровья и не больше, – отрезал сын. – Батюшка несомненно знает, как строго я запретил подмастерьям и слугам приближаться к Мэй Чансу даже с тенью непотребных мыслей – но это означает, что то, чего требует его сущность, могу восполнить ему только я сам. Линь-старший рассмеялся: – Ты всегда был таков. Находил самые изобретательные оправдания тому, что даришь своим интересом все, что движется, в наиболее прекрасных его проявлениях. – Кто, я?! – Ну не император же Хуаньди! Ты знаешь, я не препятствовал твоим любовным похождениям с тех пор, как ты получил взрослое имя. Но «не препятствовал» – не значит «не следил». Линь Чэнь давно уже не был невинным отроком и краснеть умел разве что от гнева. Поэтому он всего лишь переспросил: – Я надеюсь, мое поведение на этом поприще не заставило почтенного отца разочароваться во мне? – Ты про что именно спрашиваешь, сын? – уточнил батюшка ласково. – Про тот раз, когда ты спасался из окна покоев второй жены ланчжоуского казначея, потеряв пояс от халата, а потом сам же и распустил слухи, что потерял этот пояс, связывая в горах пойманных разбойников? Или когда ты подрался с десятником императорской гвардии за внимание юной служанки в харчевне Вана третьего, и кончилось все тем, что служанка сбежала, зато ты утешил бравого солдата в его потере самолично? Я рад, что мой сын так хорош с мечом, хотя иным искусствам, признаться, обучал его точно не я. Припоминаю еще, как ты, нарумянившись, танцевал и пел в парчовом домике Вэйлань, да так умело, что кому-то из посетителей пришла в голову мысль испросить твоей благосклонности… после местные плотники еще изрядно нажились на нас, вставляя в павильонах все вынесенные телами пострадавших рамы. А еще был тот случай, когда ты три луны подряд писал жалобные любовные стихи юной дочери бо Гуаня. Да, именно ты, не спорь: стихи ходили в списках по всему уезду, а я что, руки своего сына не узнаю? Какое уж тот разочарование… все равно что лучший авантюрный роман прочитал. И, полагаю, было множество не столь громких случаев, когда ты срывал цветок с той или другой стороны поляны без того, чтобы прибавить что-то к своей славе. – Ваш недостойный сын с раскаяньем осознает свое беспутство, – слегка склонил голову Линь Чэнь. – Еще мне не хватало следить за твоими победами и поражениями в весенних боях! – фыркнул Линь-старший. – Сам бы ты за ними следил и делал должные выводы, и твой бедный отец был бы счастлив уже этим. – Что ж, тогда скудоумный сын почтительно просит отца просветить его. Что не так в деле с Мэй Чансу, батюшка? И почему вы заговорили про те весенние приключения, что миновали уже давно и без вреда? Батюшка ведь и впрямь никогда не интересовался его похождениями на ложе, а Линь Чэнь был неизменно благоразумен и ни разу не позволял себе зайти за ту грань, где бы он не просто укрепил свою репутацию ветротекучего повесы, но при том еще и бросил недостойную тень на Архив Ланъя. – Ты ведь намерен сам сопровождать господина Мэй к его развлечениям, я полагаю. – Ну конечно, – Линь Чэнь пожал плечами. – Он же мой пациент. Я не дам ему зелья, за приготовлением которого не проследил; так и тут. Мэй Чансу уже получил у меня точный совет, кого из гостящих сейчас у подножия горы Ланъя ему стоит выбрать; я помогу ему придать себе должный для свидания вид и лично присмотрю, чтобы все прошло гладко. Как мне не убедиться, что он отыскал нужного мужчину и провел с ним ночь без вреда и без раскрытия тайны? Если Чансу не сдержится и начнет тянуть ци с излишней силой – или если гость окажется излишне буен на ложе, то я, разумеется, вмешаюсь, не пройдет и мгновения. Отец вытянул руку и без церемоний прищемил Линь Чэня за ухо. – Твоя самонадеянность, сын, превосходит даже мое воображение! Только я хотел отчитать тебя за то, что ты играешь в бесстрастие и тщишься сам отдать своего возлюбленного в чужие руки, как вот, пожалуйста! Он еще и в щелочку подглядывать намерен, как тот покоряет нефритовый пик! До совершенномудрого тебе, дитя, еще как отсюда пешком до горы Лишань. Хочешь сжечь себя ревностью? – Я справлюсь, – процедил Чэнь сквозь зубы. – Пустите ухо, батюшка, несолидно будет с красным! – А вмешиваться с неподобающими чувствами в Архивные дела – солидно? – возразил Линь старший, пальцев не разжимая. – Присмотреть за твоим больным, конечно, будет необходимо, но уж не тебе самому. Пошлю вместе с ним Чжана Ву, один вечер как-нибудь без него обойдусь, а он не то что лисят повидал – он самой госпоже Цинху в глаза смотрел, когда ей письма от меня отвозил. Почтенного Чжана, отцова помощника, Линь Чэнь помнил с детства – и, надо сказать, тот с тех пор не сильно изменился, не утратив ни наблюдательности, ни молчаливости, ни скорости движений. Такому можно было запросто доверить сопровождать лиса-оборотня, и выдернуть Чансу из чужой спальни в случае опасности тот мог бы во мгновение ока, только… – Нет! – он так яростно дернул головой, что Линь-старший изумленно разжал пальцы. – Это мое дело, батюшка. Мое – и Чансу. Я обещал ему, что буду с ним. Даже если я вспыхну от ревности, как хворост – что ж, суну голову в бочку с ледяной водой и протрезвею. Отец, – он вскочил, сложил руки перед грудью и согнулся в поклоне, – не запрещайте мне, прошу. – Да-а, – протянул Старший Хозяин задумчиво. – Это не из окна казначейши распоясанным сигать, тут у моего сына все серьезно. Думаешь, мне не стоит тревожить почтенного Чжана? – Ни в малейшей степени, – отчеканил Линь Чэнь. – Вернешься от подножия горы, уложишь своего беспокойного в постель – и явишься ко мне, понятно? – Отец посмотрел на него внимательно. – Полстражи у тебя будет, чтобы его угомонить, и ни мгновением больше. И уволь своего бедного отца от знания, как именно ты станешь это делать. *** Почтенный купец Фу Дуань ждал положенного ему ответа на постоялом дворе у подножия горы Ланъя, когда в общей зале харчевни ему явилось дивное виденье. Право, никого оно не могло бы оставить спокойным. Торговец и не понял сначала, кто перед ним: подведенные вразлет брови, подкрашенные алым губы, халат из тонкого узорчатого шелка не скрывает ни одной линии тела, волосы распущены… – Господин не желает чаю? – искушающе промолвило виденье голосом глубоким и полным, точно звучание нижней струны циня. Тут-то изумленному Фу Дуаню стало ясно, что перед ним юноша небесной красоты. Словно сам Пань Юэ вернулся с небес на землю. Почтенный купец открыл рот так, что в него мог бы без помех влететь спелый абрикос. Красавец перед ним был не смазливым слугой с чайным подносом, но драгоценностью, воистину непривычной для здешних мест. Затканный золотом отворот халата и подвеска из яшмы на шитом поясе говорили об этом без слов. Блестящие, как смоль, волосы были точно благоуханная туча, и исходил от них аромат не больше не меньше драгоценного сандалового масла, которое и в лучшие годы продают по двойному весу в серебряных лянах. Пряди были прихвачены у висков резными золотыми заколками искусной работы, и две тонкие косицы, скрепленные на затылке, тоже были переплетены золотыми нитями. – Но где же ваш чай, драгоценный? – ухитрился выдавить тот. – Если господин пройдет со мною, я сам ему налью и не поскуплюсь и на сласти. И, склонившись так, что никто из посторонних его не видел, красавец провел кончиком языка по губам. Фу Дуань и вспомнить не мог, как оказался на ногах, как пошел за пригожим юношей, словно осел за охапкой свежего сена. Очнулся он лишь в отдельных покоях, услышав тонкое звяканье металлических брусков об дно закипевшего чайника. Юноша несравненной прелести подхватил рукав халата белыми тонкими пальцами и принялся умело заваривать чай. – Этот чай доставлен с пика Мэн Дин, он освежает и укрепляет. помогает отпустить заботы и восстановить силы. Силы вам понадобятся, почтенный господин, – он с поклоном предложил опешившему купцу тонкостенную чашечку из зеленого нефрита. – Смиренно надеюсь, что вы долго не оставите меня своим обществом. – Как можно! – пробормотал ошарашенный купец, – Ради общества господина я готов и луну с неба достать. А уж если вам по вкусу моя ничтожная персона... Прошу, господин, не оставьте меня своими благосклонными взорами и окажите мне честь узнать, как же к вам обращаться? – Зовите просто Цинфэн, – улыбнулся тот, точно просиял на небе узкий месяц. И точно, имя «легкого ветра» пристало ему, как те самые заколки в волосах. Фу Дуань с всем вежеством выпил чай и протянул чашечку юноше, не забыв осторожно коснуться пальцами белой руки. Тот даже и не подумал возмутиться, лишь улыбнулся игриво: – Господин желает еще чаю? Или перейдем к сладкому? Обеими руками он задаром предлагал то, о чем обычно просят с поклоном, и в душу купца Фу Дуаня закрались сомнения, как прокрадывается вор в богатый дом. Однако прекрасный Цинфэн, видно, почувствовал его заминку, потому что склонился ближе и произнес влекущим голосом: – Почтенному господину нет нужды опасаться за свою судьбу и свой кошель. Все, чего желает этот беспутный, – разделить с видным мужем вечер ожидания и сладость наслаждения. Таков это был голос, что почтенный купец всем телом до последней жилочки ощутил, что еще совсем не стар и только-только разменял тридцать четвертую весну. Да и почтенным купцом его стали называть совсем недавно, из уважения к его богатству. Но ни один хороший торговец не станет отказываться от наилучшего товара, что сам плывет в руки. Осторожность, конечно, не помешает, но есть в жизни такие мгновения, за которые и заплатить не грешно, даже самую высокую цену. – Если молодому господину Цинфэну не станет скучно, то почему бы и не разделить со мной те удовольствия, что он захочет? С этими словами Фу Дуань пересел поближе к юноше и потянулся, чтобы его обнять. «Если не отпрыгнет, – решил он, – значит, дело сладится». Красавец не отпрыгнул, наоборот, с охотой пошел в его объятия. – Ваш покорный слуга возвышен вашей милостью, – нашептывал Фу Дуань, распуская недрогнувшей рукой вышитый пояс. – Не смею отказаться от таких прелестей. – Он приник с жарким поцелуем к шее, такой нежной и такой белой, что, казалось, она была соткана из паутины небесной паучихи. Юноша Цинфэн уже весь был охвачен томлением. Одна из кос, перевитых золотой нитью, распустилась, соскользнула душистым локоном на обнаженную шею, халат распахнулся, и в вырезе виднелась бледная грудь, словно выточенная из драгоценного белого нефрита, на лице появился слабый румянец, губы приоткрылись в ожидании поцелуя… – Ах, господин, – прошептал он в ответ, – не будьте же таким медлительным. Я жажду вашей страсти. – За чем же дело стало! Фу Дуань сначала прикоснулся губами к его рту легко-легко, словно перышком погладил, потом обвел кончиком языка верхнюю губу, изогнутую словно чусский лук, а за ней и нижнюю. Оторвался на мгновение и доблестно атаковал: смял сладкий рот, ворвался неприятелем за жемчужные ворота и пил возбужденное дыхание как путник, умирающий от жажды. В искусстве внутренних покоев Фу Дуань был искусен без меры. Не раз и не два он благодарил небеса за свою первую наложницу – Хуннян, которую выкупил из ивового павильона. Сделка была удачной: владелица павильона просила за Хуннян совсем небольшие деньги – молодость ее осталась далеко позади. Фу Дуань заплатил требуемое и не прогадал. Мало того, что Хуннян научила его самой изысканной любовной схватке, так и дом вела – сплошное загляденье. – Давайте-ка ляжем, молодой господин. Фу Дуань оторвался лишь на миг, потребный для приготовлений. Быстро стянул лишние одежды, оставшись лишь в исподнем халате, потянулся к дорожным припасам, где точно должен был быть припрятан сосуд с душистым маслом для волос, но был остановлен нетерпеливым возгласом. – Ах, господин, ну что вы так медлите? – Без масла никак нельзя, – пояснил Фу Дуань, обернулся к красавчику, да так и застыл. Тот раскинулся томно на ложе – так и лучшая певичка не сумеет себя так подать, как этот Цинфэн. Халаты его были распахнуты, ничего не скрывая, но обрамляя стройное белое тело без единого изъяна волнами лилового шелка. Нефритовый стебель стоял крепко, подрагивая в нетерпении. Где еще увидишь такую прелестную картину? Фу Дуань почувствовал, как его собственное янское орудие подпрыгнуло вверх и окрепло, словно громовое копье в руках Лэйгуна. – Я питал надежду, что господин не откажет мне в сочетании тел – и позаботился об этом заранее. Персик уже разъят для вас, почтенный, и истекает соком, – сказал красавец с бесстыдной прямотой, словно не из хорошего дома происходил, а ублажал мужчин еженощно, от первых звезд и до первого луча. – За мою сердечную заботу о вашем наслаждении дозвольте лишь об одном просить… В это мгновение Фу Дуань был готов пообещать ему что угодно – хоть жемчужину царя драконов. Он часто выказывал постельную доблесть в парчовых домиках и не оставлял небрежением на ложе и своих жен, но сейчас его объяло неутоленное вожделение такой силы, какого он еще не ведал: словно он выпил не чая, а крепкой женьшеневой настойки. – Говорите же скорее, юный господин Цинфэн, не томите! – взмолился он, подходя вплотную и возложив ладони на белые бедра. Под пальцами он ощутил словно наилучший шелк. Ах, одно только движение, и они приподнимутся, как засов на заветных воротах, открывая вход в жаркие покои. С улыбкой чудесный Цинфэн отвечал ему: – Давно ли вы взяли на ложе юную жену, почтенный? Были ли вы с ней сначала осторожны, потом ласковы, потом игривы, и не вознаградилось ли ваше терпение под конец, когда она приняла всю вашу страсть? Исполните мой каприз, господин, будьте со мной осторожны, как с нежной девицей – и я отдарюсь сладостью, какую вы долго не забудете. Неукротимым пламенем вспыхнуло в Фу Дуане желание при этих словах. Случалось ему и прежде срывать наилучшие цветы на заднем дворике, но никогда один вид на открывшееся перед ним зрелище не охватывал его таким вожделением. Он ухватил прелестника за обе ноги, такие белоснежные и влекущие, высоко задрал их и под пылкое «Ах!» пустил багрового коня в гостеприимно открытые ворота. Все же памятуя, что он обещал дивному Цинфэну быть нежным, Фу Дуань собрался с силами и принялся вспоминать в точности все уловки, которых набрался в постельных боях с нежными девицами и милыми юношами. То он входил медленно, как змея, вползающая в нору для зимовки, то чередовал глубокие толчки и мелкие, точно воробей клюет остатки риса в ступе, дразнящие удары. Ладони его гладили и терли повсеместно. Под музыку жарких вдохов продолжал он заталкивать и выдергивать, раскачиваться и вонзаться, слегка вынимать и опять устремляться вглубь, тревожить вход и погружаться по самый корень, и все это время поглаживать и потирать прижавшийся к белому животу нефритовый стебель юного красавца. Цинфэн порывисто задышал, на его бледных щеках расцвели алые цветы. Потом его сверкающие, точно звезды, глаза полузакрылись, и он вовсе сделался не в силах унять стенанья. Слыша эдакую музыку, Фу Дуань ощутил себя на вершине блаженства. Ни единым словом чудесный юноша не преувеличил то наслаждение, что дарил ему сейчас. Весенние чувства охватили почтенного купца с такой силой, словно он добрый год воздерживался от постельных боев и вот наконец ему было позволено вставить свое оружие в жаркие ножны. С губ его сами срывались любовные, нежные слова, а удары делались все необузданней, пока Цинфэн не сдался в поединке, первым испустив семя ему на пальцы. Тут уж и Фу Дуань достиг последней глубины и излился с таким удовольствием, что у него в глазах помутнело и все члены охватило длительное сладостное оцепенение. Цинфэн лежал, недвижно распростершись на ложе, лишь вздрагивая, и наслаждение его, видно, оказалось так велико, что опьянило его сильнее крепкого вина. Фу Дуань мог по праву гордиться своими постельными умениями и своим богатырем, что не склонил голову, пока не одержал полной победы. Он подумал было, что с этого сладкого абрикоса стоило бы оббить плоды еще раз, вот только оба передохнут, – но тут случилось странное. То ли клок дыма, то ли самой тьмы, то ли демон в своем бесформенном обличии скользнул по комнате постоялого двора. Светильник погас, словно накрытый колпаком, повеяло холодом, и в полной тишине дивный юноша выскользнул из ласковых рук купца Фу Дуаня, точно обратился в дым. Непреодолимая слабость ненадолго сковала члены достойного мужа, а когда через биение сердца он пришел в себя, то был в комнате один, и лишь смятое ложе напоминало ему о разделенном наслаждении. Дверь оставалась закрыта, и за растворенным окном тоже не было никого. Словно сам дух горы явился подарить ему южную сладость и исчез – или, может, лис-оборотень сыграл с ним злую шутку, а потом умчался по своим надобностям. Почтенный Фу в тревоге ощупал себя, внезапно страшась, не понес ли какого телесного ущерба, но и вино в кувшине у постели оставалось сладким вином, и комната вокруг – комнатой, а не могильными плитами, и даже его мужской корешок, только недавно с могучей силой штурмовавший ворота заднего двора вплоть до победного фейерверка, был готов воспрянуть к жизни и повторить, если и не с исчезнувшим красавцем, то с кем-нибудь попроще… *** Отводить глаза Линь Чэнь, конечно, не умел, но в окно с полураздетым Мэй Чансу на плече выскочил молниеносно. – Все дело – в скорости, – шепнул он, ставя того на ноги. Хотя все неразумные, животные желания требовали ни в коем случае не выпускать Чансу из рук, а лучше – не поставить на землю, а вовсе повалить и насладиться им прямо здесь. Разнеженным, раскрытым, с горящими глазами и румянцем на щеках, с током крови, бьющимся, как птица в руках, все еще в испарине от соития, которое Линь Чэнь наблюдал своими глазами... и шибающим мускусным запахом разврата так, что один этот запах пробивал, минуя мозг, прямо в позвоночный столб. Вот ведь гуев лис и его чары соблазнения! – И только? – пробормотал Чансу, опираясь на его плечо. С первой своей порции заемной ци он выглядел совершенно как захмелевший и на ногах держался плохо. Линь Чэнь, не отвечая, подхватил его за талию, как нежную девицу, и спрыгнул вместе с ним с обрывистого склона оврага за домом. Высота в три десятка локтей непреодолимой не была, и все же мало кто рискнул бы ломать ноги на этой круче темной ночью. В овраге его ждал привязанный ослик и припасы: среди них горячая вода во фляге, несколько отрезов ткани обтереться и запасной теплый халат. – И только, – подтвердил он, лишь когда прочно стал ногами на дно оврага. – Ну еще по мелочи: парящий полет, умение гасить свечу ударом ци и сонный дым в бамбуковом коленце. Если когда-нибудь отец выгонит меня из Ланъя, я смогу неплохо зарабатывать себе на жизнь либо обчищая богатые усадьбы, либо показывая фокусы на площади. – Слушая, я… а где остальная одежда? – поинтересовался Мэй Чансу изумленно, подергав распахнувшиеся полы расшитого лилового пао. – Пояс твой я там оставил, – пояснил Линь Чэнь, опускаясь перед ним на колени с влажной тканью в руках. – Зачем? Миф сам себя не творит, а вот тонкий шелк с вышитыми знаками «ху», который внезапно истлеет в руках купца через несколько дней, будет очень даже полезен в создании легенды. Сяо Су ведь еще не один раз придется спускаться с горы за подкреплением сил. – Надо было, потом объясню. Обопрись мне на плечо. А исподние штаны ты и так не надевал, забыл? Что было весьма удобно, когда пришлось обтирать эти длинные ноги, бедра и живот сперва теплой влажной, а затем и сухой тканью. Привезти его обратно в Архив не обихоженным казалось таким же непристойным, как если бы тот просто вступил в ворота голым, украшенным одной лишь лентой в волосах. Несообразность происходящего стучала в висках молоточками, и ничуть не помогало то, что Чансу вовсе не управлял собой и липнул к нему, как тесто к пальцам, а едва Линь Чэнь поднялся на ноги – еще и норовил нащупать его губы своими. Никакого сладу с ним не было, и бессмысленно было бы его ругать – как бессмысленно выговаривать за заплетающийся язык и шаловливые руки тому, кто опрокинул в себя кувшин вина. Наконец посредством полотенец, воды и чистой одежды Линь Чэнь привел того в относительный порядок. И лишь тогда позволил себе потратить десяток биений сердца на основательный глубокий поцелуй – отчего пружина внутри него взвелась еще на пару оборотов. А потом, не слушая назойливого «сам пойду», водрузил его боком на спину осла. Без штанов, да. Хотя на седло Линь Чэнь заранее положил мягкую подушку, а осла все же повел аккуратным шагом, избавляя Мэй Чансу от возможных неудобств. – А куда мы едем? – захмелевший Чансу хихикал, морщил брови и хлопал ресницами. – Чэнь, а Чэнь… Ну посмотри, какая дивная ночь! – И прохладная; так что руки держи под плащом. Мы едем домой, сяо Су. – И там продолжим? – оживился негодник. – Конечно, милый, – вздохнул Линь Чэнь. – Там я положу тебя в кровать и сделаю то, что стоило сделать уже давно. Усиление тока крови в конечностях при приливе заемной ци – эффект преходящий, но времени хватит, чтобы сделать Чансу массаж Южного моря. Болезненный, но очень действенный. Хотя стучащая кровь не желала слушать лекарских резонов и подсказывала Линь Чэню другой, куда более приятный для обоих способ времяпрепровождения в этой постели. Ничего, заодно он успеет успокоить дыхание и остыть. Отец желал видеть его вскоре – и это сильно помогало настроить мысли на деловой лад. Главное теперь было утихомирить этого лисенка. Ну, надо же... Не так уж и много ци он забрал у купца, а выглядит так, будто в бочонке с гибискусовым вином искупался. Конечно, Линь Чэнь очень тщательно следил за тем, чтобы Чансу не перебрал меры... и это, пожалуй, было самым сложным из всего, что ему случилось делать за последнюю луну. …В общий зал постоялого двора Линь Чэнь его отправил не только во всеоружии нарядов, душистых притираний, краски и искусно уложенных волос, но и накачав укрепляющим сбором до самых ушей и трижды повторив, чтобы тот не смел садиться на сквозняке, а в своей комнате окна не распахивал, пусть разве что убедится, что отодвинута защелка. Он цеплялся за эти лекарские мелочи, чтобы не задумываться заранее о том, что будет дальше – и все же, подобравшись под окно, весь застыл, обратившись в слух. Голос Мэй Чансу тек медом, купец что-то восторженно рокотал в ответ, несомненно уверенный, что видит перед собою юного небесного красавца несказанной прелести, бесконечно искусного в науке обольщения, а не худого, изнуренного болезнью мужчину. Одурманенный бедолага-купец отдал бы сейчас все свои товары и жен впридачу за одну ночь с этим прелестником – да только тот был готов облагодетельствовать его и так. Зашуршали одеяла на ложе, послышался влажный шлепок плоти о плоть, задыхающееся аханье Чансу... Линь Чэнь замер, стиснув кулаки. Он ожидал, что его сейчас ошпарит жгучей ревностью, и был готов встретить ее во всеоружии. Но в это мгновение в его просвещенной голове беспорядочно метались, сталкиваясь, точно бегущие в панике люди, сразу три мысли одновременно: «мой, не отдам!», «только попробуй не ублажить его как следует, мерзавец!» и «боги, как я хочу это видеть!». Он осторожно отодвинул створку окна – меньше чем на цунь, но и того хватило, чтобы рассмотреть происходящее. Тело Чансу при свете свечей сияло мягким золотистым цветом. Нижний халат из драгоценного неотваренного шелка скрадывал излишнюю худобу, опав красивыми складками. Волосы с вплетенными золотыми нитями разметались по подушке. Тут и принц сошел бы с ума, не то что почтенный купец. Чансу закусил губу, принимая выпад янского орудия, и Чэнь мысленно подосадовал: «Обещал ведь стонать, гуев лис!» А тот, словно услышав его мысли, открыл глаза, слепые от охватившей страсти, и застонал. Дивный звук, пробравший Чэня до самых костей. Линь Чэнь скорее откусил бы себе язык, чем признал бы это вслух, но мужчину для Чансу он выбрал правильно. Купец, может, был и простоват, однако на ложе хорош и не чужд наставлениям любовной науки. Это было понятно из того, как он чередовал удары, как Чансу судорожно стискивал коленями его бока, изъявляя свое наслаждение уже не отдельными тихими звуками, но низким, протяжным горловым стоном. Это было совершенно невыносимо, и Чэнь впился ногтями в ладони, чтобы не сметь даже думать скользнуть ладонью под собственный халат. «У меня ты будешь кричать в голос...» – успел он пообещать невесть кому, когда тело Чансу вздрогнуло на пике наслаждения, открываясь для ци, изливающегося вместе с семенем. Возбуждение тут же скатилось с Линь Чэня, как вода с перьев зимородка, и он медленно потянул створку в сторону... – Чэнь, а Чэнь! – весело окликнул его хмельной Чансу, и он затряс головой, возвращаясь в единственно требующее его внимания настоящее. – А у меня мурашки в ногах, знаешь? – Ступни свело? – встревожился заботливый лекарь привычно и не угадал. – А вот и нет! Во-первых, щекотно, а во-вторых не ступни, а совсем наоборот. – Он захихикал. – Острое такое ощущение в бедрах и, м-м, рядом. И я знаю, как его усилить. Возьми меня сейчас, Чэнь! – На осле? – Линь Чэнь закатил глаза. – Я слезу! – заерзал тот в седле. – Только попробуй – и единственное, что достанется твоей тощей заднице, будет вразумляющий шлепок. Хотя симптом покалывания был, конечно, обнадеживающий – но он предпочел бы завезти это беспокойное тело в Архив и уж там хорошенько осмотреть. Дорога в гору заняла не так уж много времени. Но с этим своим предложением Мэй Чансу успел встрять еще самое малое трижды. Со смехом, однако и с твердым намерением задрать полы халата тут же, как только услышит согласие. Линь Чэнь даже восхищался: ведь только что все ему объяснил, а он снова – как чистый лист бумаги, не знавший прикосновения кисти, светлый, ясный и беспамятный. Увы, еще больше Мэй Чансу оказался разочарован, все же вернувшись в свои комнаты. Вроде бы все там было в наличии – и расстеленное ложе, и снятые с его с плеч халаты, и бутылочка с ароматным маслом, и Линь Чэнь… который разложил своего любимого пациента на кровати и принялся растирать, скручивать и надавливать до синяков. – Ох… ты что же, хочешь добавить в мой мед ложку горького алоэ, жестокий? – жаловался Мэй Чансу под его руками. – Стереть память об удовольствии памятью о страданиях? – Будь оно так, я бы предложил тебе съесть лимон, это действенней, – отвечал Линь Чэнь, продолжая месить его тело, как гончар глину. – Терпи. Прилив ци у тебя не навсегда, мы должны захватить его как можно больше. А после ты будешь спать – а меня ждет отец. – Не навсегда – это сколько? – Полсуток, сутки – самое большее. – Тогда я не буду спать, – пообещал Чансу. – Сначала – сыновний долг, но потом – долг целителя перед больным. Ты мне должен хотя бы один долгий раз, Чэнь – не то я решу, что происшедшим отвратил тебя от своего тела. А ты же сам говорил, что мне нельзя сильно волноваться. И он улыбнулся так, что Чэня окатило жаром от одной этой улыбки. *** После разговора с отцом Линь Чэнь вернулся в Павильон Зеленого сверчка – который он привык уже именовать «их общими с Чансу комнатами», потому что сперва ему было проще перетащить сюда свои самые необходимые вещи, чем подрываться к больному всякий час в беспокойстве, а потом он как-то привык. В общем, обратно к себе он вернулся, вымотанный сильней, чем мог бы прийти с воинской тренировки, проскакав все это время с мечом в руках. Батюшка сегодня оказался так добр, что не только прямым словом не воспретил ему самому вести дела Чансу, но и даже на сплетение рукавов не наложил запрет. Но не просто так, а лишь после того, как буквально вывернул сына наизнанку своими вопросами. Да еще запястье при этом держал в своей в руке, выслушивая, словно Линь Чэнь мог ему солгать. Он уже подумал было обидеться на такое обращение, но вовремя оценил всю глупость подобного поступка. Скорее всего, отцу хотелось проверить на деле рассказ о неподверженности полукровок лисьим чарам, а не усомниться в разумности своего отпрыска, которому он доверял управлять Архивом наравне с собой. И все же – раскрывать без стыда и утайки собственные чувства на глазах у отца оказалось не легче, чем самолично вскрывать свою же рану. Интересно, вдруг подумал Линь Чэнь, пробираясь между зданий темными тропинками, известными ему с малолетства, когда его батюшка был еще молод, какими словами его честил ныне взирающий на них с небесной высоты дед, да будет его посмертие блаженным? В семействе Линей каждый находил свой собственный путь удивить людей и причинить смятение родителям. За затянутыми бумагой окнами павильона мерцал огонек. Наверное, Чансу задремал и забыл задуть… А вот и нет. К удивлению Линь Чэня, тот вовсе не лежал под одеялом, а, стоя посреди комнаты и одевшись в плотно запахнутый теплый халат, исполнял канон «толкающих рук» тай-цзи: изгибался и склонялся мягкими движениями, плавно, непрерывно, почти мучительно неспешно. Как и положено почтенным старцам, новичкам и выздоравливающим от ран. Это было последнее, что можно было ожидать от того Чансу – возбужденного, переполненного внезапной силой и хихикающего, – которого Чэнь оставил в этой комнате полстражи назад. – Наконец-то. – Мэй Чансу замер, так же медленно выпрямился. – Иди сюда скорее. Линь Чэнь приобнял его за плечи, вслушиваясь в биение крови – да нет, ничего сверх меры, удивительно даже. – Что это ты? – Я? Я тебя ждал. Подумал, что если для бодрости суну голову в холодную воду, ты меня потом своими руками убьешь – а иного способа сдержаться мне в голову не пришло, – признался Чансу, откидываясь в его объятиях. – Тебе не нужно было сдерживаться, – Линь Чэнь усадил его на кровать, прислонив к себе спиной. – Нужно было расслабиться и спать. Я же говорил… – Я ведь тоже тебе говорил, – перебил его Мэй Чансу спокойно и твердо, извернувшись так, чтобы не отрывать взгляда от его лица, и развязывая пояс вслепую. – Я желаю тебя и желаю сейчас. – Свидания тебе не хватило? Ненасытный, – усмехнулся Линь Чэнь, ожидая заигрывания в ответ, но Чансу поморщился: – Нельзя насытиться тем, что тебе скармливают по капле фарфоровой ложечкой для чая, потому что больше здоровье не позволяет. И это я не про южные утехи с незнакомцем, а про тебя, Чэнь, не делай вид, что не понял. – Да что тут… – Помолчи. – Голос Мэй Чансу оставался ровным. – Я чувствую себя живым – первый раз за эти несколько лун – и знаю, что это ненадолго. Если после того, что я сделал, я тебе еще желанен – возьми меня, пока я еще в состоянии доставить тебе удовольствие, а не только принимать его. Линь Чэнь ощутил, что прижавшееся к нему тело сотрясает глубокая, почти незаметная дрожь, как дрожит изнутри чайник, готовый закипеть на огне. – А если не желанен… – выговорил Чансу уже сквозь зубы и с усилием сглотнул. – Я упрашиваю тебя весь вечер и слышу одно «нет» за другим – и на каком-то, наверное, смирюсь. Но уж тогда, пожалуйста, не держи меня в объятиях. Тяжело очень. Линь Чэню хватало сил сдержаться ради надобностей дела или для блага пациента, но та стена самоограничения, в которую они оба били каждый со своей стороны, в ясном разуме и с равной силой, устоять не имела шансов. Он одной рукой только крепче прижал Чансу к себе, отвел душистые незаплетенные волосы, прижался губами к шее за ухом, пробормотал в нее неразборчиво: – Ох, еще бы не желанен, что за глупости ты несешь, помолчи... Чансу ответил на прикосновение губ тихим аханьем, и Линь Чэнь спохватился: – Хотя нет, стонать ты можешь. – Он прикусил мочку уха, что так соблазнительно белела из-под распущенных волос, и не удержался: – Знаешь, о чем я думал, когда стоял там за окном и слышал, как ты дышишь в объятиях другого? Я представлял, как возьму тебя сам – и как каждый свой стон ты возвратишь мне вдвойне... Покричишь для меня, сяо Су? Он развязал Чансу пояс, распахнул халат и с силой провел обеими ладонями по вздрогнувшему телу. – Для тебя – все, что пожелаешь… – Чансу повел плечами, скидывая халаты, и задышал так глубоко и шумно, словно все это время отчаянно сдерживал дыхание и вот наконец позволил себе. – У меня сейчас ощущение, что я могу все. Глупое, неправильное, знаю; и все же – пока я могу, как мне лечь? – Не думай об этом, – Чэнь опрокинул его на постель, навалился сверху, согревая всем собой. – Да какая разница, как лежишь... Главное – со мною. Еще один быстрый поцелуй – и он выпрямился, подхватил Чансу под колено (не удержавшись, прижался губами и к нему). Обеими ладонями огладил бедра – и увидел, что на нежной коже уже проступают следы чужих пальцев. Он задержался на них взглядом на мгновение, шумно вздохнул – и Чансу тоже замер настороженно, не зная, чего ждать. Линь Чэнь усмехнулся обещающе, облизнулся и, склонившись к обнаженному телу, принялся прихватывать зубами и выглаживать языком одну темную отметину за другой. Долгая, приправленная остротой легкой боли ласка, которая заставляла Чансу изнывать от вожделения. Увы, возбуждение еще и развязывало у Мэй Чансу язык, и справиться с этим было решительно невозможно. – Ты, ох... великодушен к человеку, который имеет все шансы запутаться в лисьих хвостах. Не хочу тебя соблазнять – соблазнением я сыт по горло... Хочу порадовать. Ай! Еще... А уж если к его болтливости прибавить затаенные страхи и ум, без толку пытающийся их преодолеть, способ пресечения оставался только один. – Вот и радуй, только перестань хлопотать, – Чэнь чуть отодвинулся, рассматривая бедро Чансу с некоторого расстояния; словно ювелир, оценивающий драгоценный убор, отделанный им только наполовину. Удовлетворенно кивнул сам себе и перешел к другому бедру. – Твое удовольствие – мое дело. – М-м, меняемся? – Чансу закинул руки ему на шею и потянул к себе – сил у него было немного, но за ревностность исполнения попытку вполне стоило засчитать. – Удовольствием... – Потом, – бездумно пообещал Чэнь, разводя его колени. – Помолчи ты, ради всех богов, неуемный. Обеими ладонями он подхватил Чансу под ягодицы, приподнял, провел большими пальцами прямо по расщелине и, наклонившись, вобрал в рот вздымающийся нефритовый пик. Чансу вскрикнул, заерзал, но Чэнь не собирался ему давать и цуня свободного пространства для отступления. Он обласкал языком восставшую плоть, позволил ей почти выскользнуть изо рта и снова опустился вниз. Лисенок его был возбужден так, словно и не захлебывался стражу назад под молодым купцом! Он выгибался под ласками и сперва упрашивал, а потом и начал вовсе требовать: – Чэнь, ну же!... Чего тянешь! Мои ножны для твоего меча недостаточно хороши? Линь Чэнь улыбнулся, без слов мягко перевернул его на живот, легким толчком раздвинул его колени и широко лизнул: от точки хуэй-инь до самого копчика. Чансу вскрикнул пронзительно и остро, дернулся, но кто ему позволил бы уйти от безжалостной ласки. Чэнь и не думал останавливаться – вылизывал щедро, так мать-лисица не заботится о своих лисятах. Его личный лис вскидывался, охал и наконец сдался – растекся по ложу, полностью отдав себя на милость Линь Чэня. Тот кивнул удовлетворенно, привстал и одним долгим толчком вошел. Нежные внутренние мышцы сжали его требовательно и сильно, и Чэню пришлось остановиться на миг, чтобы взять себя в руки. – Тише ты, нетерпеливый, – он наклонился и слегка прикусил лопатку. – Я здесь и я никуда не денусь. – Мой, – пробормотал тот, уткнувшись носом в подушку, и прогнулся в пояснице, подаваясь навстречу ударам плоти. Заткнуть Чансу было положительно невозможно, да и не хотелось вовсе. Тот скулил, вскрикивал неразборчиво, упрашивал – восхитительно, шумно и совершенно несдержанно. То ли в его затуманенном вожделением рассудке задержалась просьба покричать, то ли он просто вел себя в согласии со своей натурой, нимало не думая, чего требуют любовные каноны или как должно выглядеть на ложе изящней. – Как я еще могу... ох... показать, как глубоко... ох!... и горячо благодарен... а-а-а!... за заботу о моем немощном те... а! еще-еще-еще! Чэнь, миленький, еще... умру, как хорошо! Спина с резко проступающими четками позвонков вся взмокла, Чансу дрожал, дергал бедрами резко и сильно, рука его уже нырнула под живот и быстро двигалась, доводя наслаждение до точки кипения – так спешно, словно бы это был их самый первый, увенчавший невыносимо долгое ожидание, раз. Чэнь ничего не говорил, только неумолимо двигался – почти выходил, оставляя за нижними вратами лишь навершие, и тут же вталкивался обратно, каждый раз задевая ту самую заветную жемчужину. И наконец не выдержал, застонал сам, ударил бедрами в последний раз и излился. Чансу лежал под ним распластавшись, не пытаясь даже двинуться, только тихонько вздрагивая и рвано выдыхая в такт – так бывает, когда волна наслаждения, прокатившись по телу, оставляет его бессильным и полным сладкого содрогания. Наконец он повернул голову – и глаза были еще мутные, точно хмельные. – Ч-чэнь, – выговорил он , запинаясь, – пить дай. И поцелуй. Нет, поцелуй сначала. *** Наутро Мэй Чансу проснулся с твердым ощущением, что его похитил подгорный демон и уволок в свою пещеру на пять дюжин лет – и что теперь он уже дряхлый старик, у которого болит и ноет совершенно все. О чем он Линь Чэню и сообщил. – Все – это что именно? – поинтересовался Линь Чэнь, бодрый и свежий после своих утренних воинских упражнений. Фраза про демона его не слишком впечатлила. – Если я стану перечислять все по порядку, – жалобно простонал Чансу, – ты решишь, что меня уже пора закапывать... – Сейчас схожу за лопатой, – пообещал Линь Чэнь ласково. – Я как тебя учил дышать? Мэй Чансу исправно сел в постели и задышал по счету, но при этом так ссутулился, что толку от такого дыхания было чуть. Линь Чэнь легонько толкнул его в плечо, опрокидывая обратно в подушки. – И все-таки – что болит? – Общая слабость, кости ноют, суставы, в желудке как огнем печет, и очень больно шее, – перечислил тот добросовестно и вдруг осекся. – Линь Чэнь... Я вчера не знал удержу. А ведь, наверное, было нельзя? И тебя еще, дурак, подначивал... Целитель рассудительно покивал головой: – Раскаяние в неумеренности есть добродетель, приносимая душе постоянными упражнениями – но пуще того обычным похмельем... – То есть откатом от бесполезно растраченной ци? Стоило бы ответить «да», но плох и неумел тот лекарь, который непрерывно запугивает больного, лишь бы тот был ему послушен. Линь Чэнь присел рядом, решительно перевернул Мэй Чансу на живот и принялся разминать сведенные мышцы плеч и загривка. – Не в этом дело. Напьешься ли ты вдоволь из надтреснутого кувшина или оставишь в нем воду нетронутой, к утру там все равно будет на донышке. Твое тело не держит ци помногу, – пояснил Линь Чэнь, не прекращая нажимать и надавливать. – Предваряя твой вопрос – нет, что ты сделал вчера, небесполезно, и какие-то капли сил в нем все же задержались. Но в следующий раз тебе все-таки стоит закончить день под моими руками. От плеч он перешел к затылку, и эти нажатия, как он знал, были болезненными. Мэй Чансу терпеливо стискивал зубы и не мешал ему ни звуком. – Сейчас я тебе разогнал кровь, но в дальнейшем – будешь начинать с разминки сам. Я покажу упражнения для мускулов и дыхания, которые тебе помогут, – пообещал он, снимая последнюю боль поглаживанием обеими ладонями. – Меня ведь может и не оказаться рядом. – Хорошо, я запомню. – Надеюсь, ты не сделал из этого вывода, что я собираюсь тебя бросать, – добавил Линь Чэнь мягко, вытирая руки после масла. – Но необходимость подпитаться ци может и должна возникнуть у тебя вне зависимости от того, близко я или далеко. Чансу поежился, не сводя взгляда с рук своего лекаря и защитника. – От малопочтенного зрелища, за которым тебе пришлось наблюдать и с последствиями которого затем справляться, я бы сам предпочел тебя избавить. И все же… Мысль разделить с кем-то ложе и знать, что ты не придешь мне на помощь, если что, – она меня пугает, откровенно говоря. Линь Чэнь усадил его на кровати и пригреб поближе. – Тебя – и пугает? Такая мелочь? В сравнении с необходимостью побороть смерть и твоим намерением перевернуть положение дел в Великой Лян – сложность ничтожная, как мышь рядом с горным утесом. – Сейчас эта мышь больше любой горы для меня, – признался Чансу неохотно. – Я уже смирился, что слабость лишает меня возможности управлять телом как должно. Теперь я понял, что то же самое со мной делает и заемная сила. Невыносимо терять контроль! Насколько было бы легче, если жизненную энергию можно было бы восполнить иным способом. – Согласен. А еще легче было бы, если бы ты согласился на сохранение прежнего облика. Мое лечение оказалось для тебя опасней болезни. – Прежний облик не помог бы мне достичь цели, – нахмурился Мэй Чансу, – зато нынешний отлично пристал беззастенчивому лунъяну, которым я себя выказываю, едва лис берет надо мной верх. Сперва неудержимая похоть, после – опьянение, лишающее здравомыслия, а затем – бесполезная растрата полученного… – Вино ты пить тоже не с первого раза научился. С первого в жизни кувшина тебя должно быть, выворачивало. А перепады ци бьют по телу не слабее, чем перемены погоды. – Ты обнадеживаешь меня. Было бы совсем не здорово, если бы тебе пришлось сидеть бессменной нянькой при недужном. – Я обещал тебе выздоровление хотя бы отчасти и от своих слов не отказывался. Ты ведь намеревался через несколько лун покинуть стены Архива и попытаться завоевать положение в цзянху. Передумал? – И сейчас намерен, но... Кто воспримет всерьез мальчишку, скачущего по чужим постелям? Не могу же объяснять каждому, что это только ради ци. – И будешь дураком, если попробуешь это кому-то объяснить, а пуще того – поверить в это сам, – отозвался Линь Чэнь жестко. – Если боги вложили тебе в руки еще один способ управлять нужными тебе людьми – учись с ним управляться. Пока ты здесь, пока ты под моим присмотром, пока я могу предложить тебе подходящих кандидатов, а ты сам понемногу избавляешься от ненужного смущения. Воли и умения вертеть людьми, будучи слабым и лежа в постели, тебе и так не занимать, – усмехнулся он. – Чэнь!.. – возмущенно выпалил тот. – Не единственный и не главный способ, но все, что может быть использовано, должно быть использовано – не ты ли это говорил? Мэй Чансу помолчал, словно подбирал слова – что нечасто с ним случалось, язык у него был подвешен даже слишком хорошо. – Так и есть. Я сделаю. Только поддерживай меня, пока можешь. Будь товарищем, лекарем, сердечным другом – кем сам пожелаешь. Лис внутри меня – и тот признает тебя старшим, а человек точно склоняется перед мудростью... – Он хмыкнул: – Что, я переборщил с серьезностью? Линь Чэнь смерил его взглядом – четкий профиль, сжатые губы, глаза, горящие исключительно пламенем решимости. Юный прелестник исчез, лис был заперт в клетку отчаянной силы воли. Только торжественной клятвы и не хватало, чего-то вроде «призываю в свидетели моих намерений небо, клянусь кровью в моих жилах, данной мне родителями…». Он кашлянул и, сбивая ненужную пафосность момента, произнес с нарочитой серьезностью: – Думал ли я, что доживу до дня, когда ты сам пообещаешь меня слушаться? Пожалуй, на этой торжественной ноте я спою тебе лишний флакон полынной настойки. – О-ох, – Чансу показательно поморщился. – Я сам напросился, да? – Ты напросился еще тогда, когда явился ко мне на порог весь в нечесаной шерсти и предложил мне в своем лице отличный объект для опытов. Сосчитай до сотни ударов сердца и переворачивайся. У меня как раз есть новый набор серебряных игл, ни на ком не опробованный.