Повесть об искушении и праведности

*1* Ли Ган был из семьи солдат и другой судьбы для себя не хотел. Батюшка Ли дослужился до сотника, когда из последнего своего похода вернулся с одной рукой – левую, размозженную в бою, ему отняли лекари, но это была рука все-таки, а не жизнь, и дорастить до взрослых лет троих сыновей ему это не помешало. Старшего брата принял в свою стражу уездный ван, а Ли Гану повезло служить в армии Чиянь под командованием сиятельного и непобедимого маршала Линя, в передовом отряде у его сына. Будущее лежало перед ним как накатанный почтовый тракт, он и сам уже сделался сотником, когда армия вступила в бой в горах у Сливового Перевала. А, что тут говорить! Никаких слов не найти, будь ты хоть трижды краснобай, чтобы описать жуть, случившуюся на Мэйлин: и отчаяние, и предательство, и снег, замешанный кровью напополам с пеплом. А Ли Ган краснобаем не был: хоть и смышлен, но не из благородных, и слова красиво складывать не умел, и еще всегда радовался, что пошел в солдаты, поскольку чиновничий экзамен даже на девятый ранг по скудости изящного слога провалил бы непременно. Но в тот день он был бы рад хоть писарем служить в адской канцелярии, хоть сказителем выступать на деревенской площади, только бы не видеть того, что увидел. Только бы не бежать позорно, как трусливый заяц, от врага, в которого обратились свои же братья-солдаты из Западной армии, добивающие их без пощады; а Ли Ган отроду с поля боя не бегал, но вот же.... Хоть и кричали, мол, последний приказ маршала авангарду – «рассеяться, спастись и выжить», да только трепать могли о чем угодно, а дезертиров в любой армии вешают, и молодой командующий остался лежать там, на перевале, и несколько тысяч солдат вместе с ним. Кто по случайности все же выжил, тому тоже лунных пряников ждать не стоило. По императорскому указу офицерам мятежной армии Чиянь полагалась казнь, солдатам – каторга, а выяснять на деле, под какой разряд подпадает он сам, бывшему сотнику Ли Гану не хотелось совершенно. Он спрятал поглубже воинский браслет со знаком Чиянь и переменил свое имя на Ли Третьего. Простой землепашец без личного имени из него вышел бы, как из доброй стали – вилы для навоза, но именно так было принято зваться среди сомнительного люда, не желающего светить свое имя. Если предки за смену имени и гневались на него с небес, еще одна горсть риса в общую кучу дела не меняла. Наверняка батюшке хватило решимости прилюдно проклясть сына-изменника, сгинувшего с мятежниками, и тем спасти семью – точно так же, как когда-то давно он дал себе отсечь загнивающую раненую руку, чтобы выжить. А Ли Ган и в мыслях не имел узнавать в точности, стоит ли в отчем доме его поминальная табличка или нет, да и вообще приближаться к родному уезду ближе, чем на неделю пути. Что было – то миновало. Теперь ему на третьем десятке лет предстояло выбирать: наняться ли в охрану какого-нибудь торгового каравана, или уйти в банду, эти самые караваны грабящую, или снова начать службу простым солдатом в крепости где-нибудь в приграничье, а то и попросту осесть в хозяйстве у какой-нибудь доброй молодой вдовы, которой требовалась защита и сильные руки. Как из этого незатейливого плана проистекло то, что случилось? Почему сотник доверился сутуловатому человеку с мягкими руками ученого, в жизни не державшими ничего тяжелее кисти? Согласился быть его телохранителем, пошел за ним, как за лучшим другом, и ни разу о том не пожалел. Почему, услышав в конце концов запретные слова «армия Чиянь», не покинул его на ближайшем привале, разумно опасаясь шантажа и предательства, а воспрял духом, точно вдруг окликнул его брат – тот самый, который сложил голову в бою с проклятыми юйцами. «Я хочу собрать недобитков армии Чиянь и по возможности дать им имя, кров и защиту в гильдии, – сказал господин Мэй откровенно. – Почему? Допустим, мне нужна влиятельная сила под моей рукой, которую по немощи своей я не имею возможности собрать более привычным путем. Или мне противна сама мысль, что честные солдаты, обвиненные безвинно в самом черном деянии и поставленные вне закона, могут отчаяться и стать разбойниками. Да, безвинно, да, я в этом уверен так же, как в том, что души предков глядят на нас с небес. Воля ваша, господин Ли, считать ли меня человеком корыстным или прекраснодушным, но результат моих поступков будет у вас на глазах, и вы сами сможете его оценить. Пойдете ли под мое командование первым?» И хоть по отдельным оговоркам Ли Ган понял, что его новому командиру в прошлом случалось повоевать и он разбирался в том, о чем говорил, а все же его грызло сомнение. Было бы здорово ему и его товарищам по оружию найти приют в гильдии бойцов, куда всякий мог прийти, назвавшись любым выбранным именем, и о настоящем никто не спросил бы.. Да только кто решится дать приют сразу множеству мятежников? Однако господин Мэй Чансу действительно пожелал неслыханного. Будучи человеком хилым и слабым, не способным даже курицу связать, решил подмять под себя главенство в воинской гильдии, да такое, чтобы никто против него и слова сказать не посмел. Пусть господин Мэй был и талантлив, и учен, и в воинской науке сведущ, и каким-то чудом умел находить общий язык и с почтенными господами, и с озлобленными, отчаявшимися солдатами, причем с этого языка по желанию мог течь мед или яд – но все же… Не дело слуги усомниться в решениях хозяина, но доверительные отношения, как-то сами собой установившиеся между ними, позволили Ли Гану как-то заговорить о своем беспокойстве вслух. Мэй Чансу, будучи в поэтическом настроении, рассмеялся и рассказал ему сказку про бравого вояку, которому достался во владение барабанчик с подчиненным ему мелким демоном. Воин, даром что без гроша за душой, пожелал в жены принцессу, и демону пришлось расстараться: императору пообещать в зятья отважного генерала, военному министру в генералы – мужа принцессы, а императорской дочери на ложе – статного красавца солдата. А потом пояснил: – Воинские союзы в цзянху многочисленны, они создаются и распадаются, точно птичьи стаи осенью. Глава Чжэ Сун из Крепости Тысячи островов уже немолод, и его гильдия теряет свои позиции; я же, человек почтенный и ни в каких преступлениях не замешанный, пообещаю ему сотню обученных дисциплинированных воинов, которые признают его главенство. Бывшим солдатам Армии Чиянь надо сменить прозвание и найти такое место, где их умения оказались бы полезны, а доброе имя восстановлено хотя бы в их собственных глазах; я пообещаю им покровительство Главы Чжэ Суна и объясню принятый в цзянху обычай бойцов называться новыми именами. Мой вид почтенен, а слова убедительны, и обеим сторонам будет не зазорно меня выслушать. Солдаты Чиянь будут помнить, что нас с ними объединяет общая тайна, и станут держаться меня, а Глава будет признателен мне за полезные советы, которые поведут гильдию к процветанию… Ли Ган внимал ему и дивился. Эти слова действительно убеждали, а негромкий голос хотелось слушать и слушать. Господин Мэй знал столь многое, что казалось – сами духи снабжают его полезными сведениями, ум его был быстр как молния, а решимость, горящая в его глазах, сделала бы честь и самому храброму воину. И облик господина Мэй, несмотря на нездоровье, был пленителен, точно у юноши редкой красоты, так что одно его созерцание приносило радость глазам. Но способен ли человек столь изящный и хрупкий к длительным и тягостным усилиям, к многодневным поездкам в тряской повозке, к жизни в дороге? – Получается, чтобы убедить всех, вам придется самому и поговорить со всеми. Воробей собирает рис по зернышку со всего поля, это так, но на то он и птица – а человеку, чтобы объехать несколько окрестных провинций, понадобится сил побольше вашего, господин. Не знаю, как и быть. Но бывшие солдаты насторожены, вряд ли по чьему-то слову они рискнут собраться вместе... а я, вы уж меня простите, тут вам никакой не помощник. – Достаточно и той помощи, Ли Ган, что ты оказываешь, странствуя по делам вместе со мной, – господин Мэй признательно склонил голову, и бывший сотник ощутил, как внезапно потеплело на сердце. И вправду, устроить командира на ночлег, нанять ему повозку, обеспечить вечером чай и горячую похлебку, не забыть теплый плащ, принести бумагу и тушь, не позволить лишний раз выйти в промозглую сырость за дверь, оборонить от лихих людей, выслушать почтительно – да мало ли что может от него понадобиться странствующему ученому с речами опытного бойца? А все же он оказался прав, хоть и проклял себя за такую правоту. Не под силу хворому человеку сновать туда-сюда, как челнок в ткацком станке – и на второй месяц этих поездок Мэй Чансу слег. Ли Ган перепугался до смерти, опасаясь вредоносной для человека немощного лихорадки или какой заразы, но жара не случилось, господин лишь кашлял, кутался в одеяло, а когда вставал, то сил у него хватало лишь чтобы сходить облегчиться. Еще он глотал свои пилюли, но толку от них было чуть. После бессонной ночи Ли Ган совсем уже решился позвать местного лекаря – какой бы коновал ни пользовал жителей этого городка, ничтожное лучше полного отсутствия, – но господин воспротивился. Он уселся в постели и попросил Ли Гана принести ему его дорожную сумку. – Настало нам время поговорить начистоту, Ли Ган, – сказал он мрачно и решительно. Только Ли Ган успел удивиться, как тот извлек из сумы дорожный письменный набор, а из него – прочный агатовый сосудец для воды, укрепленный по основанию металлическим и бамбуковыми кольцами. Мэй Чансу как-то хитро двинул пальцами и, сощелкнув с сосуда нижний металлический обод, протянул его своему телохранителю. Это оказался вовсе не обод. А армейский браслет, такой же, как тот, что сотник от греха прикопал подальше. «Чиянь» гласили знаки с одной его стороны и «Линь Шу» – с другой. – Молодой командующий… – выговорил сотник перехваченным горлом, сам не зная, обращение это или просто упоминание. – Ты приносил мне доклад с левого фланга, сотник Ли, – напомнил ему человек с изящным лицом, ничем не напоминающий прославленного командира отряда «Чиюй». – Третьего дня до последней битвы. Ты плохо стоял на ногах, задел плечом стойку с оружием, что-то посыпалось. Генерал Вэй спросил тебя, не ранен ли ты… большего не помню, извини. И да, в каком-то смысле смена моего облика – это колдовство, но тебе не стоит его бояться. – Молодой командующий Линь! – гаркнул Ли Ган, сам не заметив, как оказался стоящим в воинском поклоне – на одном колене, с кулаком, прижатым к груди. – Ничего я не… к гуям долбаным всяческое колдовство, да будь вы хоть дух неупокоенный, дозвольте вам служить! – Тише, тише, – поднял ладони Мэй Чансу. – Если я ношу другое лицо и зовусь другим именем, вряд ли стоит оглашать мое звание на весь постоялый двор. И прежде, чем ты обещаешься мне в верности, Ли Ган, давай договорим. Я, конечно, не дух – но я теперь почти что хули-цзин. Ли Ган хорошенько подумал, не нашел изъянов в этом объяснении, припомнил все, что рассказывала ему бабка, и спросил, исполнительно понизив голос: – Командир, так мне вам курицу украсть или девицу привести? – и прибавил, увидев, каким обескураженным сделалось у того лицо: – Мать моей матери, да будет ее душе покойно в чертогах небес, была женщина знающая и говорила, что для лис краденое – слаще. – Эй! – спохватился Мэй Чансу. – Ли Ган, положи свой мешок, или что ты собрался хватать, на место, не надо мне никого красть. Поднимайся с колен и, если уж тебя ничем не смутить, слушай до конца. Я тебя не укушу. И отчего-то тяжело вздохнул. А потом принялся рассказывать. Ли Ган был не совсем уж скудоумный, понял сразу. Чтобы подпитаться силой, господину Мэй требовалось разделить страсть с мужчиной – не самое странное из заклятий, по правде говоря. Лисы, они ведь создания непростые, да. Сложнее было понять причину вздохов молодого командующего, но сотник и тут наконец догадался: по своему исключительно достойному и добродетельному характеру тот так и не смирился с перерождением своей человеческой природы и стыдился видеть в людях просто источник сил и принимать южные наслаждения, как принимают целебную пилюлю. Тем более – с посторонними. – Молодой господин! – Ли Ган поклонился, сложив ладони. – Так за чем же дело стало? Возьмите меня. Я уже здесь, меня вы не стыдитесь, вам не будет нужды обманывать, и я сильный… в смысле мужской силы, но и ци прежде всего! – И глупый, – перебил его Мэй Чансу, чьи щеки понемногу заливал румянец. – Видно, ты невнимательно слушал свою бабушку, раз сам просишь о лисьем привороте. Больше одного раза мне с тобой быть нельзя, а дальше нам еще вместе ехать и общее дело делать. Зачем мне, скажи на милость, чтобы мой телохранитель на меня стал таращиться и вздыхать? – От вас, господин Мэй Чансу, – решил признаться Ли Ган, – и без того глаз не отвести, а разве ваш слуга когда-нибудь досаждал вам этим? Сделайте милость, примите мою помощь, лишь бы вам только стало легче; и пусть я на один глаз окривею, если дам вам когда-нибудь повод об этом пожалеть! Он взял бледную слабую руку в свои загорелые пальцы и осторожно коснулся ее губами. Рука не отдернулась, да и оплеухи за наглость, как можно было опасаться, Ли Гану тоже не досталось. Окрыленный успехом, он развернул ладонь и повел щекочущими касаниями губ от запястья и выше. Девицам такое нравилось, а Ли Ган был уверен, что вести себя с болезненным молодым господином надо как с девушками, а не так, как со своим братом-солдатом, когда перегибаешь того через коновязь, спустив штаны, потому что нынче вечером на твоих костях выпало больше и, стало быть, твоя очередь. Но ладонь вдруг сжалась в кулак, а молодой командующий отвел взгляд. – Не могу, – выдавил он сквозь зубы. – Ты был под моим началом, как теперь… Он не закончил, но Ли Ган и так все понял. Нет, так дело не пойдет, решил он, эдак сплошное мучение получится, а не приток ци. Он покопался в чересседельных сумках, нашел шелковый платок, свернул в узкую полосу и с поклоном протянул Мэй Чансу: – Завяжите себе глаза, молодой господин. И вам легче, и мне. Тот приоткрыл рот, будто донельзя удивленный его словами, – Ты... – Он покачал головой и медленно, шумно выдохнул, точно страх прогонял. – Спасибо. Да, давай. Мэй Чансу затянул узел на затылке и замер выжидательно, слегка задрав подбородок – с настороженностью бойца ловя звуки вслепую. …А может, просто подставляясь для поцелуя? Ли Ган протянул руку, поправил шелковый узел, высвободив запутавшуюся прядь, и скользнул пальцами ниже. Начал с того, что по вечерней привычке принялся легонько разминать плечи молодого господина, и не прогадал – тот и расслабился под руками понемногу. А стало быть, можно было и дальше наступление вести – не торопясь, но и не медля. Ли Ган сроду как дурак себя не вел и знал: если дали шанс, то и хватать его надобно сразу. Целовать господина Мэя в губы сразу все равно казалось ему запредельным нахальством, за которое не то что оплеухой ответят – словами высекут, а это куда хуже будет. Но Ли Ган служил в армии не первый год и твердо знал, что начинать атаку лучше с разведки, да еще оттуда, где противник ее не ждет. Он легонько потянул за свисающие концы ленты, заставляя молодого господина запрокинуть голову, и поцеловал его в шею – туда, где вздрагивала жилка, неровно и быстро, в такт биению крови. Верное дело – тот ахнул и аж выгнулся в руках. И дальше уж можно было вволю ласкать губами нежное и податливое – белую кожу на горле, которая будто вовсе не знала солнца и ветра. А еще говорить, говорить, бормотать глупости всякие, не отводя губ, щекоча и дразня не только поцелуями, но и дрожью голоса: – Солдат брату-солдату всегда поможет... каким бы трудным ни вышло дело.... А если уж оно слаще медовых сот... так и подавно ... Молодой господин и правда весь сделался как мед и пахнул так же, остро и сладко, будто успел искупаться в благовониях, и пальцы к нему сами так и льнули – не оторвать. Вот они, значит, те самые лисьи чары. Да и ладно, пусть себе чары: когда еще доведется такую сладость попробовать – а с мужчиной ли, с женщиной, неважно сейчас казалось Ли Гану, как неважно, из какого цвета чашки пить крепкое вино, чтобы захмелеть. Янское орудие его уже вздымалось, как древко знамени перед боем, и от одного этого запаха себе в кулак спустить – и то было бы чистым восторгом. Да только не свою плоть он намеревался потешить, а передать силы изнуренному ранами командиру, и дело это было благородное и, стало быть, добродетельное – а ежели для этого требовалось того так уестествить, чтобы он увидел Западный рай и разглядел все звездочки в черных небесах, так Ли Ган и здесь постарается, поработает и языком, и копьем! – Давайте-ка, молодой господин, повернитесь... вот так и ладно будет... Водилась у Ли Гана знакомая вдовушка, к которой он частенько наведывался в свободное от службы время, когда армия Чиянь квартировала поблизости. Женщина та была щедрая и его шутя бранила, что, мол, сотник, если ему приспичит, кого угодно на грех уговорит: хоть почтенную мать семейства, хоть безусого новобранца. А тут и повязка на глазах оказалась не лишней, и уговоры помогли – расслабился наконец-то молодой командующий в его руках, отпустил вожжи, задышал часто. – Вот и славно, – приговаривал Ли Ган, как норовистую лошадь успокаивал, а сам уже развязал ему пояс верхнего платья. – Этак мы рано или поздно снимем с капусты листья и доберемся до кочерыжки. За верхним платьем он раздернул и исподний халат и наконец, добравшись до тела, стащил нательные штаны. Тут надо было не оплошать – сразу в ход пошли и соленые солдатские словечки, и ласки, и поцелуи. А уж когда господин Мэй, себя позабыв, застонал ему в губы, все благоразумие Ли Гана чуть не улетучилось, точно дымок от костра под ветром. Выпутаться из рук, которые уже охотно обнимали его за шею, стало для него и вовсе подвигом, да еще потребовавшим от бывшего сотника немалой смелости: вдруг господин протрезвеет от любовного хмеля, стоит от него оторваться? Но оторваться было непременно нужно, чтобы и ложе устроить, и отыскать, чем умастить путь для проникновения. Как господин Мэй ни соблазнительно выглядел, Ли Ган не забывал, что тот изнурен болезнью, и сам скорее предпочел бы остаться вовсе без облегчения, чем причинить ему наималейшее неудобство. Тот же, не видя, в чем причина задержки, издал звук явного недовольства и без стеснения принялся сам себя поглаживать. С повязкой на глазах, полуобнаженный, белокожий, с восставшей плотью, он являл собою настолько прекрасное и бесстыжее зрелище, что Ли Ган больно прикусил губу, лишь бы немного очнуться. «Лис это, лис, дух распутный и неуемный, его и надо ублаготворить», – твердил он себе отчаянно, быстро делая из плащей и одеял плотный сверток, чтобы перевалить Мэй Чансу на него животом и наконец-то задрать ему подолы. Никто бы и не подумал, что тело строгого господина Мэй привычно к таким играм, а медные ворота распахиваются перед гостями сами. Но обильно смазанный маслом мужской ствол тот принял без боли, да еще, едва ощутив его внутри себя, вовсе гортанно застонал и прогнулся в пояснице. Ли Ган сей же момент пообещал поставить три раза по три благовонных воскурения Лэйгуну, покровителю дождя, лишь бы тот сейчас не дал ему излиться слишком быстро. Тут следовало блюсти меру. Молодой господин же вовсе не то, что юный солдатик, которому требуется быстро присунуть на привале, но и утомления долгой любовной схватки выдержать явно не в силах. – Вы уж потерпите мои солдатские ухватки, мой господин, – бормотал Ли Ган, двигаясь размашисто и ровно. Он чутко ловил все звуки удовольствия, исторгаемые ударами его янского орудия, – и коли судить по ним, так молодому командующему ничего сильнее в жизни не хотелось, чем принять мужчину, да и ни к чему не был наделен большим даром. «Лис это, все лис, не забывай!» И Ли Ган торопливо добавил: – Погодите немного, а я вашего лиса ублаготворю по самое не балуйся, так, что у него крылья вырастут, и поднимет он вас к самым сияющим вершинам, и всю силу примет, что я вам отдам... Ли Ган ловко забрал в кулак его нефритовый стебель и принялся двигать рукой в согласии с тем, как сейчас подавался к нему и принимал его плоть в себя этот невозможный, пылкий, восхитительный господин Мэй. Он то мерно водил рукой от самого основания наверх, то дразнил и поглаживал венец, то мягко стискивал ствол сложенными кольцом пальцами. И все это проделывал с таким тщанием, с каким и самому себе удовольствие не дарил, когда один оставался. И когда младший брат, вскрикнув, наконец излился ему в руку – не было ничего проще, чем дать и себе волю, просто загнав напоследок по самый корень в жаркую глубину. Хорошо, что молодой командующий его предупредил про лиса и ци – волна наслаждения накрыла Ли Гана с той же силой, что морская, аж в глазах ненадолго потемнело. Но это-то пустяки, и говорить нечего. Вожделение схлынуло, сытое благодарное удовлетворение осталось. И еще самая малость неловкости. Девицу он бы поцеловал, вдовушке своей на похвалу не поскупился бы, брату-солдату просто одобрительный шлепок по заднице отвесил бы и пообещал, что сочтутся… А сейчас как быть? – Одеялом вот прикройтесь, командир, не простыть бы вам после всех усилий, – буркнул он, перекатывая легкое тело на спину. Укутал, помог развязать с глаз платок, волос не зацепив, халаты запахнул. Мэй Чансу позволял себя вертеть, точно куклу, будто пребывал в ошеломлении или во хмелю. Сам Ли Ган оделся быстро, по-солдатски, застегнул пояс, помялся и все же не удержался от вопроса: – Дозвольте полюбопытствовать, господин, получилось у нас? Мэй Чансу сел, потряс головой и вдруг широко улыбнулся. – Получилось, еще как! Спасибо тебе за щедрость, Ли Ган. Ты тоже присел бы лучше, а не трудился; я у тебя сил, кажется, изрядно забрал. А чтобы они не пропали, отдохнем и поедем уже. – Да какие труды, господин! – Ли Ган аж выдохнул от облегчения. Вышло все как надо, и молодого командующего он не обидел, и сам в грязь лицом не ударил. – Собираться надо. Я сейчас схожу за водой для умывания, гребень вам вот, а раз нам скоро ехать – погляжу на кухне, что там еще осталось горячее, с собой взять, да прикажу лошадь запрягать, а ваше дорожное платье еще с позапрошлого дня висит вычищенное… Он говорил и говорил, заговаривал себя, сохранял вид обычного невозмутимого вояки, какой ни за что не станет лыбиться как идиот, а потом и вовсе выскочил в дверь – заниматься делами, как обещал. Они выехали почти сразу, торопясь до вечера достигнуть цели поездки. Ли Ган сунул в повозку два лишних одеяла и подушку-валик – после всех треволнений стоило устроить господина поудобнее. Тот и вправду почти сразу задремал, но сон у него был здоровый, и щеки порозовели, и дышал спокойно, без тени хрипа. Ли Ган спать себе не позволял, так что героически боролся с честно заслуженной усталостью. Это было приятное чувство, как после хорошо выполненной работы. Кончилось тем, что он ослабил поводья и пустил лошадь шагом, размышляя о своем. «Кто бы сказал мне еще год назад, что для самого что ни есть благородного общего дела придется и на ложе потрудиться, высмеял бы напрочь, а то и в зубы заехал... А вот поди ж ты! До чего же сладко с молодым господином было... Помирать буду, и то вспомню: и как эти губы целовал, и как он на моем песте сжимался... Теперь что уж: куда он – туда и я. Надо будет – и курицу для него украду, и лунъяна притащу, и с мечом от любой напасти прикрою, а придется – и жизнь отдам». Он потянулся, зевнул и принялся вспоминать, есть ли у него в Цзишоу, куда они ехали, какой-нибудь знакомый молодой красавец. Так, на всякий случай. *2* Линь Чэнь въехал в ворота резиденции Союза Цзянцзо под вечер. Не то чтобы стоило торопиться, но провести еще одну ночь на постоялом дворе не хотелось. Зато хотелось проверить здоровье некоего лиса, он же новый Глава Союза, который за прошедшие два месяца наверняка забросил свиток с его предписаниями на самую высокую полку, чтобы тот к совести не взывал. К его удивлению, и в такой поздний час во дворе усадьбы было людно. Сновали туда-сюда слуги, разгружались повозки, в углу двора начальник караула тренировал молодых бойцов. Линь Чэнь кивнул одному из десятников, которого знал лично, и направил лошадь прямо к конюшне. Суета в столь позднее время настораживала. Не случилось ли чего? Несчастье в доме или покушение вызвали бы куда большую суматоху, но сборы в поездку или визит важного гостя, который должен вот-вот случиться, подходили вполне. – Мастер Линь! – окликнул его молодой конюх. – По-доброму ли доехали? Здесь его прозвали «мастером» – к счастью, не имея в виду его власть над Архивом, а всего лишь признавая в нем искусного бойца. Не в обычае цзянху – интересоваться, кем ты был до того, как приехал сюда, или даже кем оставался до сих пор. Чем, кстати, и пользовалась столичная знать, среди которой каждый второй считал признаком молодечества в юные годы погулять по вольному краю. – Не хочешь ли ты сказать, Юнь Третий, что лихие люди могли меня обидеть по дороге? – поинтересовался Линь Чэнь надменно. Конюх заржал не хуже лошадей, которых обихаживал: – Не позавидовал бы я этим обидчикам! – Спасибо за веру в мои силы, приятель, – хмыкнул Линь Чэнь, спешиваясь. – А у вас тут какие новости? Здоров ли господин Мэй? Когда Мэй Чансу всерьез недужил, лихорадило весь дом, такой уж у того был характер. Но, судя по спокойному виду конюха, Чансу наверняка в порядке. Значит, можно потратить несколько минут на местные сплетни. – Глава, да продлят боги его дни, благополучен. – Юнь принял коня. – Главная новость в Ланчжоу – на доме градоправителя вывесили флаги в честь, стало быть, наступления новых времен… да заодно и у городских ворот новый сбор добавили. На эти, значит, благопожелательные глиняные таблички со знаками наступившей эры! Вы разве не заметили, когда въезжали? – Вам-то что до новой эры, братцы? – не понял Линь Чэнь. – Нам как всем! – ответил конюх гордо. – Давка там теперь, какой свет не видывал, простой люд с телегами по глупости своей путается, те, кто счетом владеет, негодуют на медлительность стражи, а дураки и вовсе думают, что печать с этими знаками им на лоб ставить надо, на удачу... Вот до самого вечера к нам и тянутся. – Понятно. Союз Цзянцзо решил взять под свою опеку всех дураков Ланчжоу? – Мы, мастер, нынче не дураков ищем, – ухмыльнулся Юнь. – А, напротив, людей сметливых и предприимчивых, желающих работать на новый торговый дом! Каждый день кто-нибудь да приезжает, я уж лошадей новых в конюшне считать сбился. Кто на день, кто на два. Глава со всеми говорит, лично и с глазу на глаз. Кого одобрит – тому, считай, с небес в руки удача упала. Под надежной охраной будут товар возить. Дураков в воинской гильдии точно не держали, и за лошадьми в здешнем представительстве воинского союза тоже приглядывал такой человек, что при надобности и оружие знал за какой конец взять, и с меркой для риса не обсчитался бы. – Вот как? – притворно удивился Линь Чэнь, который как раз последние два месяца занимался делами новообразованного торгового дома, он же – основа для замечательной шпионской сети по всем просторам Поднебесной. – Судя по всему, удачная придумка. А среди этих умников много было крепких молодцев? – И такие бывали. Это они сейчас под нашей охраной ездить станут, а до того... Крепкая рука и хорошая дубинка в торговом деле никому и никогда не мешала. – Юнь хмыкнул: – Да ни один из них тут не остался, а если бы и остался, вам с ними драться неинтересно будет, мастер. Вот только с купцами Молодой Хозяин Архива еще воинскими умениями не мерялся! Но отрадно знать, что за эти месяцы тут бывали крепкие ребята, приезжавшие в представительство на день-другой и имевшие беседу с Главой с глазу на глаз. Можно спорить на медный фэнь против жемчужины, что Чансу не удержался и цапнул, одного, а то и нескольких. И потому должен быть сейчас в неплохом состоянии – если, конечно, не перебрал. Тогда у Мэй Чансу в буквальном смысле похмелье и, скорее всего, приступ самоуничижения. Но даже если и так, от дурного настроения еще никто не умирал, так что можно без спешки смыть дорожную пыль в купальне, переменить платье и лишь затем нагрянуть в его покои. Хорошо быть сердечным другом грозного Главы – можно ввалиться без предупреждения в его спальню в поздний час, когда тот занят самым что ни есть сокровенным делом. Расплетает волосы перед сном. Чансу еще только начал оборачиваться на звук, как Чэнь скользнул к нему за спину, опустился на колени и, отведя шелковистую прядь, коснулся губами шеи. «А-ах», – только и ответил тот, выгибаясь и сводя лопатки. – И я тоже скучал, – согласился Линь Чэнь, разворачивая его к себе и прижимая пальцы к жилке под челюстью. Кровь билась неровными толчками, но, в общем, с удовлетворительной силой. – Я не ждал тебя сегодня, – улыбнулся Мэй Чансу. – Мне следует зажмуриться, пока ты выгонишь своих любовников из кладовой и из-за ширмы? – Да пусть себе сидят, ночь на дворе, я же не зверь какой, – махнул рукой тот. Придвинулся поближе, обхватив ногами его бедра, чуть ли не на колени сел. – Ну же, рассказывай. Все ли прошло без сложностей? – Совершенно. Агенты, которых я наставил в торговых представительствах, смышлены и неплохо восприняли начатки той науки, которую мы обычно преподаем своим осведомителям в Архиве. По большей части на них можно полагаться, что же до меньшей – человеческая глупость неистребима. Дорога была легкой, даже с погодой мне повезло – дожди пришлись по большей части на те дни, что я пребывал в Цзиньлине, а там отвратительная пыль висит в воздухе как раз в сухую погоду. Как вы, люди, вообще живете в этом гиблом месте? – И какие новости в Цзиньлине? – переспросил Мэй Чансу жадно. – Тебя же не драка торговок на рынке интересует и не новый веселый дом, открывшийся на Лотосовой улице, – хмыкнул Линь Чэнь. – Хотя ладно. Про веселый дом может быть и интересно, но тут говорить пока рано… Ладно, поговорим о делах великих и недавнем указе Сына Неба. Смена эры императорского правления по всей Великой Лян звучит событием дальним и неважным для провинции в пересказе конюха, смеющегося над глупыми деревенщинами, но в устах Хозяина Архива она закономерно превратилась в сложное и запутанное дело, связанное с придворной политикой, а значит, с тем, во что Мэй Чансу в свое время намеревался запустить руки. Общеизвестно, что новое летоисчисление должно защитить царство и следует за неблагоприятными знаками природного свойства, нарушающими порядок, установленный на земле и в небесах. То, как небесный дракон стремился поглотить солнце, этой зимой видели все. Вот рождение примерно в то же время сросшихся близнецов императорской крови, пускай злосчастные младенцы и прожили на этом свете от силы пол-стражи, было событием зловещим и тайным, сокрытым надежнее, чем драконья жемчужина на дне моря. Хотя Линь Чэнь, великий мастер по снадобьям и зельям, имел что добавить о ядах, которые могут столь прискорбно повлиять на вынашивание плода в утробе, а отсюда – и предположить в свершившемся деле руку человеческую, а не только небесную волю. Особенно если учесть, что смена эры нечувствительным образом повлекла за собой и перестановки в шести главнейших министерствах, в первую очередь – смещение министра Ритуалов, и это уже третий министр за четыре года, после отставки Почтенного учителя Чжоу … Мэй Чансу сперва хмурился, потом начал загибать пальцы, потом потянулся за полоской вычищенного пергамента и свинцовым стержнем – средством для быстрых заметок, не требующим растирать тушь и всегда лежащим у него в изголовье. Не удержал равновесие, конечно, завалился, вместе с ним – и Чэнь. Для человека естественно охнуть, падая под чужим весом на жесткую циновку. Линь Чэнь ничего громче и не произнес и даже не помянул подгорных гуев и отдельные части их тел, так что совершенно непонятно, с чего это Мэй Чансу замер, а потом решительно полез развязывать его халаты. – Это что такое?! – Повязка. Предмет, тебе хорошо знакомый, и не понимаю, отчего ты спра… – Чего я точно не понимаю, отчего эта повязка у тебя на ребрах, и на ней следы свежей крови. А мне ты говорил, что все прошло без сложностей! – Это не зовется сложностями. Царапина, ничего особенного. – Думаешь, я слепой, да еще и нюх у меня отбило, и я не замечу, что твое «ничего особенного» пропитано гадостью из тех, что ты применял на мне в самом начале лечения? Ты еще говорил: да, пахнет преотвратно, но при обширных ранах незаменима. С каких пор ты смеешь мне врать, Линь Чэнь?! – Ну еще бы, только тебе можно блистать фальшивой улыбкой и щебетать бойко про свое самочувствие, делая вид, что все замечательно! – отозвался Линь Чэнь ядовито. – А у меня все как раз в порядке, – огрызнулся Мэй Чансу, возмущенно отодвигаясь. – Я пью твои снадобья и чужую силу, не сижу на сквозняке, упражнения для дыхания делаю, что ты еще от меня хочешь? – Хочу, чтобы ты не растратил себя и протянул дольше, ты, упрямец! Я, что ли, хожу по грани смерти каждый день? Еще скажи, что у меня нет повода волноваться за твое здоровье! – А ты не переводи разговор на мое здоровье, не то я решу, что ты вознамерился быть при мне только лекарем, и больше никем! Мэй Чансу выкрикнул это, коротко закашлялся и тут же, подхватив с приступки теплый плащ, демонстративно в него закутался. Линь Чэнь подавил искушение рявкнуть в ответ на закапризничавшего приятеля, проговорил его слова мысленно еще раз, перевел на человеческий язык, потом снова перевел – для верности. И ответил мягко: – И я тоже: соскучился, люблю, ревновать не намерен, и не надейся, – сообщил он Мэй Чансу на ухо, сграбастав и обняв его обеими руками, сразу вместе с плащом, недовольством и насупленным видом. – Я же обещал: пока я с тобой, ты не умрешь. Значит, и со мной ничего не случится. Но ты уж реши, кто я в твоем Союзе Цзянцзо – безобидный лекарь с коробом травок или мастер меча. – Мастеров меча у меня полный двор, – мотнул тот головой неуступчиво, – и лекари найдутся. А ты – незаменим и не должен рисковать собою. И эй, не прижимай меня к себе так крепко, ты же ранен! Пришлось затыкать эти негодующие речи самым естественным способом. То есть как – «пришлось»: губы у них сомкнулись, словно их двоих притянуло друг к другу, как железные опилки к магниту, и поцелуй вышел долгим, ласковым, прочувствованным и долгожданным, как глоток хорошего чая после полного трудов дня. Потом они действительно сели пить чай. Мэй Чансу устроился у самой жаровни, и по его лицу было видно, что никакой поцелуй не рассеял его тревог, что он готовится к серьезному разговору и что вещи, о которых он желает поговорить, не слишком его радуют. И чашечку с чаем он тискал в руках, не выпивая – Линь Чэнь за это время успел налить себе уже в третий раз. Ведь чайный сбор у его друга всегда был превосходен. – Чэнь... – начал он. – Сколько ведь тебя не было, две луны с лишним? И надолго ты намерен остаться? – До следующего полнолуния примерно. Дела, знаешь ли, не любят пребывать в небрежении – запутаются, как леска у нерадивого рыболова. Тебе тяжело приходится без меня? – Я… Я очень скучаю в твое отсутствие, Чэнь, но список новых дел, с которыми я не справлюсь без тебя, длиннее даже тех любовных стихов, которые я тебе все никак не допишу. – Я к вашим услугам, глава Мэй. – Линь Чэнь плавно помахал в воздухе воздетой чашечкой. – Дай только бедному страннику хорошенько выспаться. Желательно в одной постели с тобой. – Я ведь тебя совсем загонял? – переспросил Мэй Чансу, отведя глаза. – Лишь бы ты не загонял себя, безрассудный. Что тебе не так? – Чэнь… – Тот помолчал. – Я знаю, что гонит вперед меня самого, и ничего не могу с этим поделать – как не может остановиться лошадь, подгоняемая кнутом. Но ведь я на тебя постоянно полагаюсь, как на собственную правую руку – нет, даже больше, ведь в моих руках почти не осталось силы. А собственные руки не благодарят, у них не спрашивают, готовы ли они трудиться... – Да, да, – покивал Линь Чэнь благодушно. – А по правде говоря, тебе ведь нет никакого дела ни до происходящего при дворе Великой Лян, ни до ее заговоров и армий, героев и негодяев... Ты не обретешь в этом деле ни славы, ни радости. – Глупый лис. Будто не знаешь: то, что важно тебе, – небезразлично и мне. – Будь я просто лисом, да еще глупым – я бы принимал это как должное. Зато человек спрашивает себя: дело ведь в лисьих уловках? В этой моей гуевой привычке обольщать и пользоваться. И чем я тогда выхожу лучше ивовой девушки, берущей деньги за ласки? Отцовское безапелляционное «лисьи дети лисьим чарам не подвержены» Линь Чэнь не подвергал сомнениям ни разу. Но и то, что его с Чансу связывали невидимые ниточки, цепляющие крючками прямо за сердце, тоже не оспаривал. Только вины Мэй Чансу в этом не было. Линь Чэнь влюбился, как в воду шагнул – с ясным разумом и широко открытыми глазами, и ни разу не был так глуп, чтобы об этом пожалеть. Но его возлюбленный пребывал в куда большем смятении, порой не отличая того, что чувствовал сам, что хотела от него жадная до любви натура хули-цзин и чего требовала беспощадная цель оправдать семьдесят тысяч солдат, свернувшаяся на дне его души, как пригревшаяся на солнышке гадюка. – Сознаешь, что так себя вести с людьми дурно, – значит, небезнадежен, – прокомментировал Линь Чэнь безжалостно. – Хотя я понимаю, что ты сейчас делишь все на свете не на дурное и добродетельное, а на полезное и бесполезное для твоего дела. И все же тебе, лисенок, еще расти и расти до того, чтобы хоть раз заставить меня поступить против собственного желания. Обозванный лисенком, матерый интриган Мэй Чансу обиделся: – А ты самоуверен, друг мой! Желание – оно ведь как аппетит: глядишь, вовсе не хотел есть, а потянуло вкусным запахом из харчевни – и намерения уже переменились... – Некоторым нетерпеливым два пальца покажи – и они уже начинают смеяться, – согласился Линь Чэнь, воздев руку и подтверждая свои слова шевелением согнутых пальцев. Железный мститель не удержался, фыркнул. – Но вот достаточно ли ты знаешь о моих желаниях? – Только о тех, которые ты изволишь разделить со мной, хитроумный, – вздохнув, согласился Мэй Чансу. Было совсем незаметно для постороннего глаза, но Линь Чэнь видел – всплеск его яростного беспокойства поутих, пальцы перестали цеплять край рукава, раз за разом проходясь гладкой тканью по ногтям. – Тогда внимай. Батюшка, да пошлют ему боги долгие лета, держит Архив уверенной рукой, и хотя моя помощь в его делах многообразна и обильна, по правде говоря, Архив не закроется, если я уеду достаточно надолго. – Ты... что, собираешься уехать?! – Ничуть. Я собираюсь обеспечить себе свободу действий, и это одно из важнейших моих желаний. Моя жизнь началась не с твоим в ней появлением, Чансу, как тебе ни хотелось бы в это верить. И до тебя я успел со всем тщанием заработать себе репутацию ветротекучего бездельника, которому не сидится на одном месте и который никогда не пропустит самого красивого лица и самых страстных объятий. Линь Чэнь подумал и прибавил: – Отец, кстати, не возражает, а даже одобряет такую маску, что еще раз подтверждает мое предположение: в собственной молодости он тоже изрядно погулял, прежде чем осесть в стенах Архива. И чтобы успокоить кровь, и чтобы узнать мир, и чтобы иметь привычку и возможность странствовать где пожелаешь, не вызывая лишних вопросов. – Н-ну… звучит резонно. – И как раз твой Союз Цзянцзо и мои связи в нем дают мне подобную возможность. Один беспутный молодец с мечом среди других, пусть даже его отец – прославленный мудрец, не привлечет излишнего внимания, и никто не задумается, что за серьезными делами он занят. – И все же то, что тебе приходится исполнять и куда ездить по моим поручениям, едва ли можно счесть приятной прогулкой. А теперь еще выясняется, что ты рисковал жизнью. Мне совестно, и это не шутки, Чэнь. – То, что тебе совестно, радует меня несказанно. И все же основная приятность в моей жизни, как это ясно любому, кто возьмет на себя труд задуматься, проистекает из другого источника, щедрого и обильного. Твоя репутация мужчины редких достоинств и неоспоримой привлекательности... Мэй Чансу осознал, что именно слышит, отставил чашечку, сверкнул возмущенным взглядом: – Да ну тебя! – Отучайся краснеть, с твоей белой кожей это производит поистине сногсшибательный эффект, – безмятежно посоветовал Линь Чэнь и тут же, не удержавшись, коснулся потеплевшей щеки. – Жаль, что некоторые гении совершенно беспомощны в обыденных вещах, и им все приходится объяснять на пальцах. – Это как – на пальцах? – А вот смотри. Давай сюда свою руку... что, опять холодная? – Линь Чэнь потянул изящную белую кисть к себе и «всухую» ухватил подушечку указательного пальца зубами. Мэй Чансу ойкнул, но уж точно не от боли. Соревнование, которое они устраивали от раза к разу – у кого первого от взглядов, действий и прикосновений другого, напрямую не переступающих грань, собьется дыхание, а вслед за ним и мысли. Мэй Чансу совершенствовал свои умения и тренировал выдержку, но и Линь Чэнь не стоял на месте. А бесчисленные воспоминания о разделенном удовольствии делали эту игру лишь более непредсказуемой. – Господин Мэй известен своим рассудительным характером, – Линь Чэнь так же прикусил другой палец, – высоким искусством улаживания дел и разрешения споров, – он на мгновение втянул подушечку пальца губами, – а также несравненной прелестью, удачно сочетающейся с интересом к мужчинам. – Следовало продолжить, но он милосердно дал Чансу передышку, а себе – возможность договорить: – Неудивительно, что я приклеился к тебе, прекрасному, как один камень в крепостной стене приклеивается раствором к другому. И не свидетельствует ли о моей исключительной доблести в весенних боях то, что твои двери всякий раз остаются для меня открытыми? Ты многих одариваешь своим вниманием, но от раза к разу впускаешь в свою спальню лишь меня одного. – О боги девяти небес, Линь Чэнь! Если ты не преувеличиваешь, то как все это, по-твоему, выглядит? – Мэй Чансу вздохнул. – Как то, что наилучший красавец завел себе в сердечные друзья наилучшего удальца! – и Линь Чэнь расхохотался, потом прижал его ладонь к губам и принялся щекотать самую ее середину кончиком языка. Мэй Чансу тихонько застонал. – Когда ты так говоришь – и делаешь! – я и сам начинаю верить, ох, что в этом деле именно ты – выигравшая сторона. – Ну-у, – протянул Чэнь, между тем как продолжал трудиться губами и языком над узкой длиннопалой ладонью – звуки, срывающиеся с губ Мэй Чансу, определенно поощряли его к продолжению. Сделал передышку и заключил: – В любви больше всего повезло, конечно, тебе – скажи, разве я не прекрасен? – Да, да, прекрасен, сдаюсь! Довольно. – Кому довольно, а кому и нет. У меня исследовательский интерес, так что изволь мне не мешать. Линь Чэнь обхватил крепко его пальцы, чтобы хитрец не выдернул руку, прижался губами к изнанке запястья, точно туда, где билась жила, такое нежное местечко, которое можно подразнить языком. Хорошо, что весь Союз Цзянцзо был давно уже привычен к тому, что мастер Линь входит в покои главы, когда пожелает, и, очевидно, делает с тем, что хочет. Потому что уже под этими невинными прикосновениями Чансу принялся ахать и вскрикивать. Пульс, кстати, был… ну так, наполненности средней. Не похоже, чтобы занятый делами лис позволял себе глоток мужской ци прямо на днях. – А-ах… доисследовал уже? Пойдем в постель? – тот совсем извертелся, но из рук Линь Чэня не сбежишь. – Умнейший человек, а как непоследователен. Во-первых, ты утомлен, мало спал в последнее время и давно не позволял себе мужчин на ложе. Во-вторых, я ранен и тоже не собираюсь себя перетруждать. Ну и, наконец, ты сегодня так возбужден, что чуть ругаться со мной не начал. Так что, мой дорогой, – он деланно тяжко вздохнул, – исключительно успокаивающий настой на ночь, ласковые объятия, поцелуи… – Чэ-ень! Мне что, на колени перед тобою встать? – Не поможет. – …и, стоя на коленях, распахнуть твои платья и доказать, что я тоже языком не только болтать умею? – выдохнул Мэй Чансу полушепотом. Линь Чэнь рывком поднял его с пола, притянул к себе. – Что ж ты меня с ума сводишь, хвосты свои распустил! В постель. Быстро! – Мы квиты? – улыбнулся тот совершенно безмятежно и послушался сразу. – Чуть не провел меня, – для порядка ворчал Линь Чэнь, скользнув к нему рядом под одно широченное шелковое одеяло (меховые ввиду летней погоды и нечастой роскоши поспать вместе были покуда отложены). – Знаю же, что ты можешь быть воплощенным соблазном, когда пожелаешь, но собой управляешь жестко; а я-то всего руки твоей касался, не выше того места, что пристойно на людях показать. Они лежали, лишь немного соприкасаясь плечами; ничего похожего на буйство страсти. Может быть, утром, подумал Линь Чэнь с ленивым спокойствием. Наверняка утром, если тот проведет ночь без приступа – будет тогда мягкий, разморенный со сна, льнущий всем телом... Если будет приступ, не выспятся оба, и тут уж не до любви будет. И не угадаешь заранее, что омрачит ночь Мэй Чансу: сведенные болью суставы, непрекращающийся кашель или кошмары о Мэйлин. – И чтобы ты так изголодался по телесному, тоже не верю. Между прочим, мне говорили, что новые кандидаты для Союза Цзянцзо приезжают сейчас сюда один за одним. Было ведь?.. – Было, – не стал отрицать Мэй Чансу. О подробностях он не заговорил, но Линь Чэнь по опыту знал, что тот не утерпит, проболтается – или досочинит до наиболее впечатляющей картины, – когда им двоим придет время предаться любви. В молодости Чансу получил отличное образование, и когда он на ложе принимался излагать самым классическим слогом, как его надобности удовлетворял очередной заезжий молодец, это можно было сразу выписывать летящими знаками, украшать ветвью цветущей сливы с каплями росы и вешать на стену. – Все-таки с воинским союзом это удачно получилось, – рассуждал он негромко, – Такое множество бедовых парней, не связанных излишними церемониями – тебе есть из кого выбирать. – Да уж. – В темноте получилось только расслышать тихий смешок. – Теперь, когда я признан главой Союза и моей авторитет никто оспаривать не смеет, стало проще. Да и когда есть, из кого выбрать, меньше риск наткнуться на глупца, с которым будут сложности после. – С озабоченными глупцами, кажется, превосходно разбирается твой старшина и до тебя их не допускает. Как его, Ли Ган? Удачно ты с ним ложе разделил, кстати. – Ну, Чэнь, я не говорил, что… – Зачем говорить об очевидном? Он молод, крепок, и ты с ним по всему уезду путешествовал, осенью, в холода – как тут силой не подпитаться? Но тебе, хитрый лис, с ним повезло: может, у него прабабка деревенской ведуньей была или с лисом разок согрешила, но старшина Ли в состоянии и дальше оставаться рядом с тобою, не томясь от вожделения и не вздыхая о твоей красоте. А что он о тебе теперь заботится, как не всякий почтительный сын о престарелых родителях хлопочет, так это он сам считает в порядке вещей – а я только одобряю. – Еще бы ты не одобрил, – проворчал Мэй Чансу, но его пальцы под одеялом легко скользнули по ладони Линь Чэня. – Кстати, – припомнил тот, – а его про его дюжину правил для любого, кто переступит порог твоих покоев, ты уже в курсе? – Что? – И пальцы разжались. – Ну как же? Надобно же бравым молодцам знать заранее, что глава Мэй охоч до утех на ложе и одаривает своим вниманием лучших из лучших, если те заслуживают его доверие. И что по своей телесной хрупкости от сильных мужчин может лишь получать удовлетворение, но в том невыразимо хорош… – Чэнь, прекрати выдумывать! – возмутился тот, явно решив, что все это – еще одна искусная насмешка Мастера Архива. – И в мыслях не было. Это первые пять правил в кратком пересказе. Спроси его об этом потом сам, если захочешь. – И захочу! Каким непочтительным нахалом надо быть, чтобы посметь про своего главу… Мэй Чансу негодующе заворочался в постели. Пришлось подхватить край одеяла и повыше на него натянуть. – Напротив, твой Ли Ган молодец, – объяснил Линь Чэнь наставительно. Человек, по своей инициативе упорядочивший знание в понятный и логичный список, не мог не вызывать у него одобрения. – Он говорит с твоими молодцами на одном языке, а за чаркой вина да среди своих такие сведения расходятся легче. Представь, если бы тебе самому пришлось объяснять им это, Чансу. А? Тот что-то проворчал неразборчиво. И поспорить с истиной не смог, и согласиться не хотел. – Дальше слушать будешь? Там и вовсе мудрые наставления пошли… Как это? Ага. Правило шестое: «Если он тебя выбрал, смирись и не противься». Правило седьмое: «Два раза подряд он все равно не выбирает никого, страдай-не страдай». – В этом хотя бы нет открытой непристойности. О боги девяти небес! Если бы я знал, что мой помощник открыто обсуждает то, что происходит у меня на ложе… – Ты ведь рассказал ему, что это для тебя жизненно важно? А он к тому же заботится о твоем авторитете. Правило восемь: «Разделить ложе с главой – не значит продвинуться в Союзе Цзянцзо», и еще девятое – «Можешь похвастаться случившимся среди своих, главное – выскажись с уважением». Линь Чэнь не выдержал и фыркнул. Надо будет припомнить эту удивительную возможность «я вас, досточтимый глава, имею со всем уважением» в следующий раз, когда они с Чансу разделят наслаждение: прихотливые разговоры того обычно распаляли. – Дальше – смешнее? – мрачно уточнил Мэй Чансу. Хрупкий, болезненный глава гильдии правил вооруженными людьми поистине железной рукой и насмешек над собой терпеть не собирался. – Дальше – про меня, – объяснил Линь Чэнь с удовольствием. – Как можно было бы говорить про утехи твоих тайных покоев и обойти вниманием мою скромную персону? Десять: «Тосковать по главе можно, не ты один такой». Одиннадцать: «Только мастеру Линю не попадайся на глаза – высмеет»! Твой Ли Ган совсем не дурак, можешь передать ему мое одобрение. – И это все? Ты же сказал – дюжина! Опять что-то от меня скрываешь, Линь Чэнь? – О! Конечно, осталось самое главное правило. Очень важное, очень тайное, давай я тебе его шепотом скажу. Линь Чэнь подхватил густую прядь, пропустив ее сквозь пальцы, и прошептал Чансу в самое ухо: – У главы Мэй нет хвостов. Ни одного! *3* Прославленный гостевой дом * отмечали все путники, кто проезжал через Сялинь. Угощение там было превосходно, девушки обучены не только изысканно прислуживать гостям, но и услаждать их слух музыкой, а черепицы на крыше специально выложили таким особым образом, чтобы в дождь удары капель по ним складывались в мелодию, дарующую особо крепкий сон. Просто удивительно, что щеголеватый молодой господин в одежде из доброго шелка и кожаных бойцовских наручах, тисненых серебром, остановился вовсе не там, а в харчевне у реки. Не совсем уж захудалой, но что может быть хорошего у реки? Рыбаки со своими лодками, запах тины, ветер… Низкая крыша, по которой если и что стучит, то не чистые капли дождя с небес, а потоки воды с желобов соседнего дома. Легко выскользнуть, удобно уйти по крышам, и лодка-плоскодонка под рукой, если что. Не самое лучшее место для молодого господина Су Сюаня, красавчика и приемного сына одного из богачей Поднебесной. Но вполне подойдет для Вэй Чжэна, приговоренного к смерти предателя интересов Великой Лян из мятежной армии Чиянь. И посмеет ли кто-нибудь подумать, что это один и тот же человек? Узнав, что его бывший заместитель выжил, Мэй Чансу сначала ощутил только чистую, беспримесную радость. Он и не надеялся на это: ведь он сам отправил Вэй Чжэна, самого верного своего помощника, выяснить, что случилось с авангардом – а авангард под командованием генерала Не Фэна, как теперь известно любому, весь полег в запертом ущелье, и лишь изрубленное тело генерала привезли в столицу, чтобы с почестями захоронить на горе Гу. Пали ли они жертвами коварной засады юйцев или бесчестного предательства своих, мертвым было уже все равно. Но Вэй Чжэн выжил. Одно это казалось чудом и поистине милостью богов – что тот не просто остался жив, но в полной силе, не искалечен, не утратил данный родителями облик… не то, что он сам. Имя свое Вэй Чжэн, конечно, сменил, но воспринятие имени от приемного отца, которому ты обязан жизнью, ни один самый строгий ревнитель должного поведения не сочтет недостойным. Мэй Чансу вдруг подумал, что таково наполовину и его собственное положение – фамилию ему передал Старый Хозяин Архива, а имя он придумал с подачи Молодого, – но он в ту же минуту устыдился, что вообще ищет себе оправдания. Нет, на том пути к далекой цели, который ему предстоял, его ждала необходимость совершить столько коварных и черных поступков, что пора было забыть про привычку оправдывать себя и если не избавиться от терзаний совести вовсе, то отложить их на потом. И все же, подумал он, возвращаясь мыслями к Вэй Чжэну. Не иначе как фея удачи осыпала того, пролетая, золотыми лепестками, раз ему дал кров, исцеление, семью и имя сам Царь Долины Лекарств, известный как своим заслуженно приобретенным состоянием, так и великими целительскими талантами. И Мэй Чансу, человек с ожесточенным сердцем, не преминул подумать, как и это обратить на пользу делу. Первое письмо, которое он написал другу своих отроческих лет и собрату по оружию, было полно окольных намеков и осторожности. Они вместе провели многие годы, учились воинской науке у одних наставников, разделяли ратные труды, и уж припомнить забавные случаи из прошлого, намекающие на истинное имя адресата, для него труда не составляло. И все же, у него самого чудесное спасение товарища вызвало бы подозрение как раз потому, что он спасся сам. Если бы эти сведения не пришли к нему из рук Линь Чэня, которому он верил больше, чем гласу с небес, он бы трижды подумал, прежде чем открываться. «Дорогой брат, – гласило его письмо, – рад, что твое здоровье нынче крепко благодаря бесценным знаниям почтенного хозяина Су. И мне повезло выжить в том же несчастии, что настигло наших близких, хотя, увы, от перенесенных страданий мой облик и нрав изменись нынче теперь слишком сильно. Слыханное ли дело, чтобы огонек боялся пожаров и мерз в холод? Каково мужчине прискорбно хмелеть от одного запаха байцзю из Маотая, ныне для меня запретного, – а ведь, бывало, я мог и тебя перепить под двускатными пионовыми крышами на берегу реки? Боюсь, нынче ты станешь смеяться над этим обстоятельством не тише, чем в один летний день я смеялся над юнцом, который в пылу рвения сам себе заехал боевым цепом по уху...» Всем было известно, что Долина Царя лекарств покрыта густыми лесами, изобилующими растениями ценными и редкими, а порой – и просто ядовитыми, и безопасные тропы через эти леса известны лишь местным. Немногочисленные перевалы, ведущие в долину, отлично охранялись, а ежели бы кто пожелал вломиться в ее пределы с сильным воинским отрядом, ее обитатели оказались бы загодя предупреждены. Недаром говорили: «Во владениях Царя лекарств небеса – высоко, а император – далеко». Словом, отличное было место, чтобы укрываться беглецу. И Мэй Чансу меньше всего хотел бы, чтобы старина Вэй Чжэн заподозрил, что кто-то пытается ложью выманить его из этого надежного убежища. Писем, ведущих к их встрече, было несколько, каждое говорило сведущему достаточно, и место Мэй Чансу тоже предоставил выбирать своему давнему товарищу. На появившегося в харчевне тощего книжника тот внимания почти не обратил – мазнул по нему опытным взглядом солдата, отнес к категории «опасности не представляет» и снова перевел взгляд на дверь. На его лице утвердилось удивление, когда Мэй Чансу подошел, присел за его стол, не дожидаясь приглашения, и подвинул светильник к себе поближе. – Рад тебя видеть живым и целым, Царь Горы. – Он поднял руку, пресекая изумленный возглас. – Полагаю, ты ожидал увидеть калеку, обезображенного ожогами? Нет, брат, мне повезло с обликом, как тебе – со здоровьем. Прозвище «Царь Горы» в свое время прилипло к Вэй Чжэну прочно: и потому, что «чжэн» среди прочего значило «горная круча», и потому, что тот был особенно ловок на тренировочном поле, когда приходилось отбиваться на бревне сразу от двоих от нападавших. Ну, и еще потому, что Чжэну, происходившему из простой семьи, где выше войскового сотника мужчины не поднимались, требовался среди знатнейших из знатных свой собственный титул, хоть и шуточный. Ревностное «Командир!..» так и не сорвалось с губ его бывшего заместителя. Вэй Чжэн молча поднялся и пошел вслед за ним в задние комнаты харчевни, отведенные для любого, которому не жалко было лишней монеты, если говорить о своих делах он предпочитал без лишних ушей. Лишь там, прикрыв дверь, он вежливо осведомился: – Я бы сгреб тебя в объятия, брат, но ты, кажется, блюдешь осторожность? – Если бы ты это сделал от души, сломал бы мне ребро, чего доброго, – вздохнул Мэй Чансу. – В мягкотелом ученом, которого ты видишь перед собой, нет ни капли выносливости, а самое тяжелое, что я теперь в состоянии поднять, – это плитка туши. Но такой или иной – я безмерно рад тебя видеть. Он раскрыл объятия – и Вэй Чжэн обхватил его руками, словно не веря, что он настоящий, а не призрак из дыма и цветочных лепестков. – Живой! Укради тебя подгорные демоны, живой! Пусть и такой тощий. – Полагаю, мы оба должны зажечь трижды по три пучка благовонных палочек, прославляя наших целителей, – согласился Мэй Чансу, садясь напротив него. – Мои воистину сделали всё, что в силах человеческих. И пусть в моих руках больше нет силы, я ношу незнатное имя, а здоровье вряд ли сулит мне долгую жизнь – но под этой хилой рукой ходит теперь воинский союз, брат. – Меня это не удивляет. Так ты зовешь меня к себе? – спросил Вэй Чжэн. Можно было не сомневаться: услышь тот сейчас ответ «да», и бросит все – положение, безопасность, благоволение приемного отца – и пойдет в вольницу цзянху старшиной, даже не спросив, чем этот Союз Цзянцзо занят и что ему самому предстоит делать. Потому что молодой командующий позвал, как иначе? Каверзность же положения состояла в том, что глава Мэй отнюдь не собирался брать боевого товарища под свою руку официально, и на заданный напрямую вопрос ответил бы «нет». Только таким прямым «нет» он бы его смертельно обидел. – Брат Вэй, – начал он издалека. – Мы ведь с тобой покрыли себя славой под знаменами армии Чиянь, с которыми ничто не сравнится. Зачем такому, как я, нынче стремиться командовать бойцами, как думаешь? Не ради же того, чтобы сделаться диковинкой в цзянху. Про свою недолгую жизнь и недуги я ведь сказал не ради красот слога. Но, сколько бы той жизни мне ни осталось, у меня в ней теперь одна цель! Дать покой душам наших братьев, павших на склонах Мэйлин, исполнить последнюю волю отца. Глаза Вэй Чжэна зажглись при этих словах, на скулах заиграли желваки. – И мне не дают покоя мысли о мести, командующий! Проклятый Се Юй воздвиг свою славу на костях наших погибших, ты знаешь? Он, дескать, и юйцев разбил, и мятежников остановил, и вообще, чуть не сам великий Чжугэ Лян в наши дни. Где ложь – там и предательство. Я бы жизни не пожалел, чтобы ему отомстить, да только с приметным лицом мне нет пока пути в столицу. Я рад буду стать оружием в твоей руке, и если бы ты мне только с этим помог… Как было бы просто отомстить вероломному Се Юю – и на том успокоиться, посчитав дело свершенным. Но Се Юй, хоу Нин, замыслил свое подлое дело не в одиночку. И любящий дядя юного Линь Шу, Сын Неба и император Великой Лян, точно не в порыве поэтической рассеянности подписал смертный приговор за измену первому принцу и семидесятитысячной армии под командованием своего лучшего друга и родственника. – Се Юй мерзавец, да и не он один виновен и заслуживает худшего, – но если уж мне положить остаток жизни, то не на месть, а на справедливость! Я намерен любой ценой добиться снятии с армии Чиянь обвинения в мятеже. Ради этого я готов собирать силы, жить под чужим именем, обманывать, плести интриги, накапливать тайную власть – все то, что не пристало доброму солдату. Твое право, брат, – поверить в правдивость моих нынешних слов или усомниться в них. Лицо мое стало другим, нрав переменился, и даже в своих деяниях я, пока не достигну своей цели, ничем не буду отличаться от коварных лиходеев, которые морочат, лгут, копят богатства, не гнушаются убийств и тем подстраивают события к своей выгоде… Мэй Чансу выдержал паузу, предусмотрительно давая Вэй Чжэну возможность выказать негодование – но тот, хвала небесам, молчал и ждал. И не важно, было ли это следствием давней веры Вэй Чжэна в Линь Шу или того, что в нынешнем своем воплощении он умел особенно располагать людей к себе. Не возражает – и хорошо. – Поэтому среди прочего мне сейчас нужна помощь не Вэй Чжэна, а уже Сю Сюаня, Молодого хозяина Долины Лекарств – ведь по слухам приемный отец передает тебе все больше дел, и вряд ли ты занят тем, что варишь новые зелья или торгуешься с купцами за цзянь золотого корня? Ты был отличным воином, брат, им и остался. А что в таком деле доверят воину? И охрану того, что стоит слишком дорого, и провоз товара теми тропами, где приходится договариваться с лихими людьми, и разговоры с теми, кто ценит решительность и силу… и те снадобья, которыми не торговать неразумно, а называть опасно. Я прав? – Складывать слова ты всегда умел, командир, – ответил Вэй Чжэн медленно. – Союзу Цзянцзо для приобретения влияния было бы полезно и прибыльно взять под свою защиту аптекарей в больших городах – и он, в свою очередь, готов выступить посредником там, где имя твоей почтенной семьи не должно прозвучать вслух... Он начал обговаривать с давним товарищем подробности не слишком сообразующегося с законами, но выгодного обеим сторонам союза, которые тому следовало передать уже Старому Хозяину. Мэй Чансу готовился к этой встрече загодя, и если бы то, что он задумал, изложить на бумаге, доклад получился бы изрядной длины. Вэй Чжэн слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы и повторял самое важное, чтобы оно твердо отпечаталось в памяти – как в былые времена запоминал наизусть во всех подробностях армейские приказы, отправляемые молодым командующим к другим отрядам, а потом и вовсе попросил бумагу с тушью и начал тайнописью заносить на нее то, что счел нужным. В каллиграфии он всегда был хорош, и на листе из-под его кисти сейчас разбегались причудливые изломанные ветви с цветами – а уж сколько там насчитывалось лепестков и листьев и как ветки перекрещивались, понять можно только писавшему. И лицо у него было внимательное, и глаза ясные… вот только отводил он эти глаза то и дело, мимолетно, но для Мэй Чансу тревожно. Когда же они вовсе завершили разговор о деле и приказали подавать вино и закуски, он точно уверился, что в движениях его друга сквозит едва приметная неловкость. Ему неудобно видеть вместо собрата по оружию слабосильного калеку? Он не может привыкнуть к незнакомым чертам, точно к надетой на лицо маске? Или вовсе ждал от этой встречи чего-то иного и теперь чувствует себя обманутым? Мэй Чансу мысленно вздохнул, признавая, что другу никак нельзя будет уезжать отсюда разочарованным, подлил тому в чарку вина, себе тоже плеснул на самое донышко и включил на всю мощь свое проклятое лисье обаяние, позволяющее людям легче проникаться к нему доверием. Вэй Чжэн всего лишь опрокинул в себя вино залпом, словно желал побыстрее напиться, цапнул со стола маринованный корень лотоса, который никогда не жаловал, и принялся сосредоточенно жевать. – Неприглядное из меня нынче зрелище, да, Чжэн-эр? – Вовсе и нет, – пробурчал тот сквозь недожеванный лотос. – С чего ты взял? Совсем наоборот. – Мне-то хоть не ври. Вижу, как ты на меня смотришь – а я хоть хворый, но не слепой же. – Я же говорю – наоборот. – Вэй Чжэн помолчал, краснея, и бухнул: – Хорошее тут вино, знаешь? Аж голова кружится и мысли в нее такие лезут, до каких трезвому не додуматься… Красив ты стал, брат Шу, словно девица. Если бы не рост, одень тебя в шелка, и обмануться было бы легко. Прости, командир, точно гуй морочит! Непочтительного я ни минуты не думал, а глазам-то все равно не прикажешь… Вот даже как? Сам напросился, друг дорогой. Мэй Чансу смерил того взглядом – широкое мужественное лицо, длинную линию брови, по всем канонам трактующуюся как знак мужской привлекательности, щеголевато подстриженные усы, яркие глаза… В глазах определенно можно было разглядеть огонек интереса пополам с чувством вины. Расскажи ему Мэй Чансу сейчас всю ту же правду: «Я нынче не добрый малый Линь Шу, а лис-оборотень, я соблазняю людей и тяну из них ци», – отшатнется ли Вэй Чжэн с отвращением? Не важно. За прошедшие годы Чансу привык, что не всякая правда уместна и что при встрече с непознанным люди с охотой принимают на веру как раз то объяснение, которое выставляет в наиболее выгодном свете их самих. Он и не собирался ни рассказывать сейчас Вэй Чжэну про свою лисью сущность, ни открыто просить поделиться с ним силами. Куда проще было вскружить молодому мужчине голову под полной луной на один вечер – потому что потом им все равно разъезжаться в разные стороны. Он подался вперед и проговорил негромко: – Не оправдывайся за то, что не нанесло обиды. Ты же видишь, каков я сделался сейчас. Изменился полностью, даже стал на полторы ладони выше – заметил? Но не в росте дело. Был боец многим на зависть – стал нежный юноша, только для услаждения взоров и годный. Вэй Чжэн немедленно отвел глаза, явно не смея услаждать взор прелестным видом своего бывшего командующего, но Мэй Чансу не собирался так просто его отпускать. – Веришь ли, с такими руками мне теперь ничего тяжелей кисти не удержать. Смотри. – Он взял руку давнего приятеля в свои и провел его пальцами по своей ладони. – Видишь? Гладкая, и верно – как у девицы, без мозолей. А иное тело – иные и желания. – Ну уж прямо – иное! – буркнул тот, но глаза послушно поднял. – Совсем и полностью, братец, – произнес Мэй Чансу и облизнул губы. Всякий раз в такую минуту он ощущал себя трактирной служаночкой нестрогих нравов, но под дурманом лисьих чар это, видно, выглядело куда как более впечатляюще. Вэй Чжэн теперь смотрел на него неотрывно, а проговорил и вовсе жалобно: – Что же ты, Шу-гэгэ, смеешься над старым товарищем или вправду намекаешь мне, что всюду нынче нежен, как девица? – Слаб уж точно, уверяю тебя, а что до остального… Как нас учили наставники в воинском деле? В важном словам не доверяй, проверь все сам. Они поднялись одновременно, шагнули друг к другу. – Желания, говоришь? – Вэй Чжэн взял его за плечи, мягко и почти церемонно. – Желания, – согласился Мэй Чансу, сознавая, как волна лисьего дурмана послушно разворачивается вокруг него неощутимой волшебной завесой. Не сводя с Вэй Чжэна глаз, он медленно развязал верхний пояс и уронил на пол. – Ничего не скрою, сам погляди, каким я нынче стал и что мне теперь волнует кровь. – Опаснее ты стал, уж это точно. Коварен, как змея, сладок, как первый созревший персик… Что ж ты творишь со мной, а? – вздохнул Вэй Чжэн и решительно притянул его к себе. То, что Мэй Чансу и вправду был выше ростом, тому не помешало: с привычной к любовным играм сноровкой он подхватил худое тело под лопатки, прогнул, позволив откинуться в своих объятиях, и приник в долгом поцелуе. Вылизывая, покалывая усами, толкаясь в рот, – ревностно и увлеченно, к тому же выказывая немалое умение к этому занятию. Чансу тоже не вел себя, как чопорная дева: отвечал ему без смущения, посасывал, прикусывал, сплетался с ним языками. Ему стоило бы ощутить стыд за то, что так обходится со своим соратником – а его, напротив, накрыло желанием. Лис одобрял происходящее всецело, и глаза Вэй Чжэна уже вовсе потемнели и расширились, словно он хватил махом чарку одурманивающего настоя. Наконец тот оторвался от его губ с явным трудом и выдохнул: – Моим будешь, Шу-гэ? Правда? – Буду, – пообещал Мэй Чансу. – Девицу на ложе взять мне сил недостанет, а любовных утех все равно жажду. Сделай одолжение, братец, порадуй меня. – Ох, да я ж за такое... – зашептал Вэй Чжэн, впиваясь короткими поцелуями в его шею, путаясь в подолах и поясах и все же раздевая его так споро, как если бы дело происходило в военном лагере и труба уже сыграла сигнал к ночной тишине. – Все для тебя сделаю, братишка, не разочаруешься. С ног до головы всего тебя вылижу, ублажу и языком, и руками, и на свою плоть насаживать стану столько, сколько тебе потребуется на кружной путь до самых последних небес! – А ты не теряешься, братец, – выговорил Чансу, задыхаясь. Уже и так было сладко при одной мысли, как раздвинет его нутро твердое копье и ударит точно в цель, и посыплются удары один за одним, как стрелы в мишень… – Боязно теряться-то, командир, – покачал головой тот, подсаживая раздетого Мэй Чансу на высокий ларь у стены – легко, словно тряпичную куклу, а не зрелого мужа. – Вот так упустишь мгновение – и проснешься. А я в этом сне твердо вознамерился еще послушать сладчайшую музыку твоих стонов и одержать на ложе брани достойную победу. – Ох, помолчи, – простонал Мэй Чансу, который сейчас был не в настроении для подобающих в весенней схватке красивых слов. Друг подхватил его под колени, раскрывая, усмехнулся понятливо – и накрыл ртом янское орудие. Вэй Чжэн всегда был красавчиком и к тому же ласковым, ивовые девушки его любили и хвалили наперебой – но, видно, кто-то научил его и тому, как самому ласкать мужчин. В горячем плену его рта оставалось только постанывать беспомощно, сразу и покачиваясь на волнах блаженства, захлестывающих тело от пяток до макушки, и при том все сильнее желая принять в себя чужую плоть и семя без этих изысканных игр. Мэй Чансу сперва стонал, потом ругался по-солдатски, потом принялся самыми неизысканными словами умолять насадить его на всю длину, удивляясь выдержке своего неожиданного любовника. В прежние времена он бы сам у такого, что и скулит, и просит, и изгибается похотливо, давно бы уже за задними вратами хозяйничал, раскрыв его пошире и вонзившись поглубже, чтобы не срывал юноша голос в пустых увещеваниях, а вскрикивал бы как положено в такт его ударам…. Вэй Чжэн наконец-то выпрямился, провел еще сухими пальцами между двумя половинками, дразня сжимающиеся мышцы и ухмыльнулся, почти оскалился, распахивая собственную одежду. Чансу, приоткрыв рот, не мог отвести глаз от его янского орудия. Лис ли, жадный до мужской силы, забрал у него сейчас последние мозги, или Царь Горы оказался особо искусен в игре на его флейте, или просто так подействовала неподобающая насмешка над прежним порядком вещей – но ничего ему сейчас больше не хотелось, чем быть пронзенным этим налитым, крепким, толстым стволом. – Масло? – сил на приличествующее обращение у него не осталось. В висках словно молоточки циня колотились, забирая тон все и выше. – Масло, – повторил Вэй Чжэн, глядя бессмысленно, потом вдруг спохватился, подтянул к себе сваленный у стены дорожный мешок и, покопавшись, извлек крохотную бутылочку из красного камня. – Вот. Он зубами выдернул пробку и плеснул на пальцы. – Сейчас-сейчас, обожди, брат Шу – будет тебе ласка, будет и штурм. Что такого особенного было в этих словах? А Чансу передернуло крупной дрожью, и он, выгнувшись, крепче подхватил себя под колени, не сводя глаз с того, как Вэй Чжэн проводит масляной рукой по стволу и приставляет его ко входу. Тот втиснулся, медленно подавая бедрами, – и Чансу со счастливым «а-ах» зажмурился, сосредоточившись на единственном, что ему сейчас было нужно, выгнулся так, словно ему в поясницу шип впился, сжался изнутри. – Пусти меня, брат, – прошептал Вэй Чжэн внезапно севшим голосом и толкнулся еще раз, стремясь достигнуть потайной жемчужины. – Давай, раскройся пошире. Умеешь же. Он подхватил Мэй Чансу под задницей, вздергивая выше, перегибая чуть не пополам. Пальцы у него были железные, и наверняка потом останутся синяки, но сейчас это казалось не важным. Важно – как широко, мерно, правильно насаживал Вэй Чжэн его на свою плоть, уверенно направляя их общий бег в небеса, да еще подогревал общий пыл словами. – А ты шумный, Шу-гэ. Спросят тебя потом: «А что у вас с голосом, почтенный глава?» – что ответишь? «Да вот, встретился тут с другом, а его меч так славно входил в ножны, что я аж охрип под ним»?.. Мэй Чансу сжимал пальцами жесткую кромку сундука, действительно вскрикивая и забывая себя под пронзающими его ударами, под жаром навалившегося тела, под нажимом пальцев, больно стиснувших бедра, под возбужденным шепотом, ложащимся на кожу, точно капли расплавленного воска: – ...тесный такой и горячий при том... любишь мужчин, но чересчур часто спишь в одиночестве, да, братишка? Это ничего, это мы сейчас исправим... Освобождение накатывало слишком быстро, но и сам Вэй Чжэн был уже на грани, шумно выдыхая в ответ на каждый его стон, вбиваясь частыми толчками. Ушли в прошлое те времена, когда Мэй Чансу еще умел стыдиться своего столь полезного для здоровья распутства и краснеть при мысли о том, кем служит на ложе. Ныне привычка к мужским объятиям сделала свое дело, и достичь сияющего пика под ласковым и усердным любовником он мог и вовсе не помогая себе рукой. Хватало словно теплой, но неощутимой обычными чувствами волны ци, омывавшей его всякий раз, когда его мужчина выплескивал в него драгоценную ртуть – и Чансу тут же самого выгибало в судороге неподдельного наслаждения. Вот и сейчас жгучее удовольствие хлестнуло, выбив из него крик, точно двойным ударом кнута: от того, что он излился сам и что впитал чужую жизненную силу вместе с семенем другого. Вэй Чжэн, не понимающий, отчего у него вдруг стали подламываться ноги, выпустил его и уселся прямо на пол, отирая пот. – Ты потрясающий, братец Шу, – произнес он, счастливо улыбаясь. – Я на тебе выложился больше, чем когда в тяжелом панцире бегал. Сейчас продышусь – и полезу целоваться, учти. Чансу слабо проскреб пальцами по краю сундука, пытаясь подняться. Сил у него сейчас хватало с лихвой, но члены не хотели слушаться, точно у пьяного. Между ягодиц стекало мокрое, голову наполняла хмельная пустота, а тело было все в поту. Наконец он с усилием сел и торопливо закутался в халаты, припомнив суровый наказ Линь Чэня: «Простынешь – убью». У аптекарей есть запретные пилюли, дарующие наслаждения и сонные видения – вот только несчастные, принимающие их, привыкают к вкладываемому в рот счастью слишком быстро и уже не могут жить обычной жизнью. Может ли и он заработать подобную пагубную привычку, только к удовольствиям на ложе? Тот же Линь Чэнь, когда Мэй Чансу его об этом спросил, ответил всего лишь: «Жить хочешь – не жалуйся». Вэй Чжэн мужественно сгреб себя с пола и присел рядом, заглядывая ему в лицо. Выражение его физиономии было глупо-восторженным, как у любого, кто отведал любви хули-цзин. – Эй! А я-то думал, «пьян от страсти» только в стихах пишут. Ты сейчас косишь, Шу-гэ, и зрачки огромные, как глаза у ночной птицы, ты знаешь? Тебе не дурно? – Хорошо мне… – выдохнул Мэй Чансу. – Не видишь разве? Спасибо тебе, Чжэн-эр, что снизошел к моей телесной слабости. Мне это так сильно было надо А теперь я… Он прикрыл глаза. Как обычно в первые минуты после резкого вливания ци, разум блаженно затуманивался, а тело, наоборот, тянуло на бессмысленные подвиги. А сейчас вдобавок дружеская симпатия, усиленная нежностью после соития, звала остаться и поговорить, а стыд и опасение повредить требовали убраться как можно скорее. Стоило бы не засиживаться здесь, раздираемым противоречивыми желаниями, а решительно распрощаться с другом, сесть в поджидающую повозку и употребить время в пути на мелкие выматывающие упражнения для мышц и суставов, позволяющие лучше поглотить полученную силу. – Что – «теперь»? – Пора мне ехать теперь, и… Вэй Чжэн покачал головой: – Я чем-то тебя обидел, брат? Если так, во имя старой дружбы прости за длинный язык. – Никакой обиды, дружище Вэй Чжэн. Одна лишь благодарность. Ну и ты не держи сердце на меня ни за что, прошу тебя. Просто теперь... – он замялся, не в силах найти нужные слова и закончил совершенно неловко, – ...со мной вот так. И видя, как непонимающе тот нахмурился, Мэй Чансу сделал наконец то, на что с самого начала тянуло – приник губами к губам. Пальцем разгладил морщинку между бровей, поцелуем приласкал упрямый рот и сам чуть не застонал – так не хотелось уезжать, так мечталось еще об одной весенней схватке, чтобы на ложе и в полную силу, чтобы телами сплетаться и целоваться до исступления. Но верный товарищ не заслуживал ни изнеможения, ни долгой любовной тоски. – Вот что, – сказал он, с трудом разрывая поцелуй, – и тебе пора. Это у меня облик новый, а тебе в городе опасно. Меня не провожай, незачем, чтобы нас лишний раз видели вместе. Езжай, да хранят тебя духи и моя приязнь. А как приедешь к названому отцу, спроси у него о хули-цзин. Долина Царя лекарств издавна имеет дела с лисьим народом. Тебе многое станет понятно. *4* Лихие люди промышляют разбоем и каждый день проживают под угрозой петли. Солдаты тянут армейскую лямку под палкой десятника. А бойцы Цзянху вольны и берутся за ту работу, которая подвернется – чаще прочего охранниками (главное – никогда не интересоваться, что лежит в возках и стенах, которые им приходится охранять). Не слишком они горды и для того, чтобы отказываться от дармового угощения, да и в кости перекинуться обычно не против. Вольная жизнь в Цзянху достатком не балует, зато ты сам себе хозяин и только тебе решать, кому служить и кому бросать вызов. Станешь побеждать, сделаешься прославленным бойцом, отмеченным в Списке Ланъя, – разбогатеешь, наденешь шелк, женишься и заживешь сыто. Не сделаешься – никто не заплачет на твоей могиле. Три года Чжэнь Пин думал переменить судьбу, носил панцирь и дадао в войсках Великой Лян. На четвертый его жизнь развеялась пеплом над перевалом Мэйлин. Если бы не прежняя выучка, полученная в цзянху от отца и брата, – и он остался бы там лежать. А так, одним трупом среди десятков тысяч больше, одним меньше: небо не заметит, земля не выдаст, а стервятники и так наелись досыта. А что еще один боец снова появился в вольном краю рек и озер – тем более никто не сосчитает. Чжэнь Пин был молод, ловок, удачлив, и цзянь пел в его руках. Не будучи самонадеянным болваном и трезво оценивая свои силы, он все же втайне верил, что сможет пройти путь до шелковых халатов и места в списке лучших бойцов, если светлая матушка Гуань-инь подаст ему с небес немного удачи. Но вот же, всего один кувшин рисового вина оказался лишним. Нет, Чжэнь Пин обладал полезной способностью пить, не пьянея, и это умение его не оставило, да и что такое – кувшин вина на четверых крепких молодцев? Но за вином – разговоры, за разговорами – похвальба, а там – и стаканчик с костями, верный способ погорячить кровь, не пустив ее, и выяснить, кому же этим вечером повезло. А везение было изрядным: некий молодой господин, разнаряженный и веселый, вместе с двумя друзьями желал попутешествствовать вниз по реке и искал добрую охрану из бойцов цзянху. То есть что значит – «охрану»? Двоих с мечами в веселой поездке хватило бы. Платил наниматель щедро, трудить ноги не собирался, добра с собою не вез, и сам был, судя по повадкам, не из знати. Знатная молодежь из самой столицы бывала в этих краях нередко, да и в свою бытность десятником в армии Чжэнь Пин кое-кого видел: как благородные держатся, как говорят, каких манер и за простой одеждой не скроешь... Ладно, что было, то забыто. А тут предлагалась прямо не служба – а сладкий рисовый колобок, да еще за хорошие деньги. Покатились кости, определили везунчиков, и ими оказались Чжэнь Пин и еще один добрый боец по имени Сэй Бу. Не бывает рисовых колобков без платы, не бывает и путешествий без неожиданностей, но охранника с чутким слухом и добрым луком хватало, чтобы отваживать по пути лихой народ. Кто бы мог подумать, что самые неприятности ждут их на спокойной глади реки, а не на большой дороге среди кустов, способных стать прибежищем для всяких лиходеев? Тигр не утруждается погоней за мышью, а большому кораблю «доу синь» не взять достаточно добычи с лодки, пусть и украшенной – но вот же. Вильнул корабль наискось поперек течения, выметнулись шесты с острыми крюками, скрепляя суда намертво, впрыгнули на борт лодочки, прямо под навес с колокольцами, бойцы в панцирях с бронзовыми бляхами. И сцапали они одного из гостей молодого господина так слаженно, что наверняка знали, за кем пришли. Все это Чжэнь Пин успел заметить краем глаза, уже вытаскивая меч: соотношение сил было один к троим, если не к четверым, но если придется драться всерьез – кровь он точно не одному пустит. Пусть наемный охранник не обязан положить жизнь за нанимателя, но и сбежать при первых признаках опасности – верный способ пустить про себя дурную славу, кто его потом такого к себе возьмет? Да и нырять в воду посередине Янцзы в броне, в сапогах и под прицелом лучников с чужого борта – дураков мало. Речные пираты повязали в конце концов всех без разбору: молодых господ, простой люд, ютившийся под палубой, слуг и самого Чжэнь Пина (Сэй Бу, хитрец, выкрутился: когда все случилось, очередь нести стражу выпала не его, так что он попросту сиганул в воду как есть, в халате, и был таков). И засадили в трюм своей джонки под замок, не исключая и того типа с заколкой с желтыми бляхами, которого взяли первым. Заколки тот, правда, уже лишился и всхлипывал так, словно ему заодно пригрозили отрезать кое-что ценное, да не сразу, а по кусочкам. Ухо, мизинец или сразу яшмовые бубенцы – мнения разделились, но что-то речной вольнице требовалось приложить для убедительности доводов, предъявляемых его почтенному отцу. Отец этот служил уездным судьей то ли в Даяне, то ли в Дуюне, гуй его разберет. И требовалось, значит, чтобы ради счастья увидеть единственного сыночка в целом виде тот пересмотрел свои представления о справедливости и милосердии в отношении некоего осужденного им на казнь подданного. Чжэнь Пину дела не было до обоих городков сразу, да и до справедливого правосудия тоже, покуда ему самому на шею петлю накинуть не попытались. Сейчас хуже оказалось то, что руки ему связали за спиной и кровь из рассеченного лба стекала на глаза. И так он толком не разобрал из чужого разговора, кем спасаемый от распиливания на бамбуковом осле преступник приходится главе речных молодцев. То ли отцом, то ли мужем (ходили на пиратских кораблях и отчаянные женщины, посвирепее мужиков), то ли вовсе святым духовным наставником, перерожденным в трех поколениях, мать его козу за ногу… Что ему делать, Чжэнь Пин сам еще не решил. Он был в этом деле сторона, и за голову его никто бы не поручился – но зато эта голова и не сдалась никому. К своим двадцати пяти годам живых врагов он за собой не оставлял. Тут он расслышал тихий женский голос и решился. Попросил ласково, мол, сестрица, вытри мне лицо. А когда та, не чинясь, отерла кровь смоченным рукавом, пригляделся пристальней. Женщина была молода, одета скромно, но добротно, сама изрядно на сносях, и к ней жались двое малышей. – Ты-то здесь откуда, сестрица? – Фея Жу-жу на облаке принесла, – хмыкнула та. – Как все, с лодки. К свекрови ездила – внуков показать. И вот тебе. Ну он у меня получит! Да муж мой, – пояснила она в ответ на недоуменный взгляд. – Не поехал со мной. Лишний раз матери почтение не захотел оказать. Теперь вот сидим тут. Чжэнь Пин не колебался ни минуты. Нельзя стать хорошим бойцом, если медлишь перед ударом. За богатых юнцов он теперь не ответчик, а вот будущая мать, да еще с двумя малышами... Боги не простят ему, если он не сделает ничего для их спасения. – Тогда держись меня, сестрица, – сказал он тихо. Она внимательно на него посмотрела: – Как звать-то тебя, братец? – Лю второй, – представился он вымышленным именем. – А тебя? – Лю вторая, – в тон ему ответила молодуха и улыбнулась, а он улыбнулся ей в ответ. И то верно – нечего настоящее имя языком трепать, мало ли кто услышит. – Пить хочешь? – поинтересовалась она и осторожно вытащила из-за пазухи флягу, выдолбленную из тыквы. – Глоток сделай. Чжэнь Пин только губы смочил. Не след забирать воду у женщины в тягости и детей. – Пей давай, – цыкнула Лю вторая. – Тебе силы нужны, защитник. В душном трюме они просидели без малого два дня. Нельзя сказать, что речные разбойники совсем уж зверствовали: давали воду, немного еды, а пару раз в день выводили облегчиться. Оглянувшись на свежем воздухе в первый раз, Чжэнь Пин понял, что, во-первых, корабль отплыл куда-то в боковую протоку, а во-вторых – что речные братья не глупы и держат его на прицеле по меньшей мере трех самострелов, так что нечего и думать прыгнуть в воду. Когда придется драться, конечно, руки он освободить сумеет. Пускай те, кто его вязал, свое дело знали, скрутили на совесть, и узел должен быть хитрым – ну так и он не первый день на этом свете жил. Тот не боец, кто не знает, как из плена бегут, и еще когда связывали – там мышцы напряг, тут кисти развел. И все два дня веревку крутил и растягивал. С названой сестрицей Чжэнь Пину болтать много не пришлось – не хватало еще, чтобы на них начали оглядываться и выспрашивать. Но кое-что узнать получилось. По ее знаку малышня принималась ловко подвывать, тоненько вроде и тихо, но за воем со стороны ничего было не разобрать, пока их мать торопливо рассказывала: – Я бы для себя вовсе ни на что не надеялась, но мой муж в Союзе Цзянцзо. Все знают, глава не любит, когда трогают его людей. И как путаные дела улаживать, тоже он первый. Значит, ждать его в гости. Про Союз Цзянцзо Чжэнь Пин немного слышал. Собрался тот недавно, название себе взял честолюбивое, а сумеет ли глава гильдии и вправду подобрать под себя весь левый берег – время покажет. Воинские союзы в цзянху расцветают как цветы и лопаются как грибы-дождевики, то и дело, потому что мало назваться, а доброе имя умеют себе сложить далеко не все. Интересно, каков из себя их глава? Наверняка справный боец, не очень молод, а характера свирепого, раз не терпит, чтобы его людям наносили обиду, и поспорить тоже любит. Чжэнь Пин вздохнул, предчувствуя, что миром с речными пиратами такой молодец не договорится. Значит, будет драка, а что если не только судейского сынка – их всех на палубу вытащат: от стрел живым щитом прикрываться? Сестрица в тягости, неповоротлива, сама не убережется и уж точно детей защитить не сможет, а что как в воду упадет – умеет ли плавать? Так что, когда пришло время, наружу Чжэнь Пин шел, ни на чью помощь не надеясь, да веревку, стягивающую руки, ослабил – если не знать, не подумаешь, но стряхнуть можно в пару движений. Ничто не подготовило его к открывшейся картине. На потемневшей перед закатом тихой воде, в десятке бу от борта джонки, качалась небольшая плоскодонная лодка. На веслах там сидел какой-то боец, но не к нему были прикованы все взгляды. В лодке стоял стройный юноша почти девичьей красы, с точеным лицом, с распущенными волосами, стекающими темной волной, и двумя обрамляющими лицо тонкими прядями, которыми слегка играл вечерний ветер. Одетый в шелк и меха, безоружный... хотя что у него там в руке? Не кинжал? Нет, всего лишь флейта. «Губы, самими богами созданные для игры на флейте», вспомнил Чжэнь Пин невесть с чего такую похвалу красоте, за которую можно запросто и в рожу схлопотать, и со смущением понял, что вот это, оно самое, у него перед глазами. Господин был изящный и утонченный, самое настоящее строгое благородство проступало в его облике – но и как будто та темная прелесть, которая кружит голову мужчинам вне их желания. – Это кто такой? – шепнул Чжэнь Пин сестрице, безмерно удивленный зрелищем и не слишком надеясь на ответ. – Глава Мэй, – выдохнула она с благоговением. – Приехал-таки. И это – глава? Такой ни за меч не возьмется, ни в бою как следует не скомандует. Голос у дивного юноши был хорошо поставленным, но негромким, под стать прочему, хотя с воды доносилось каждое слово: – ...братство Шуанча снискало себе грозную славу на реке. Могучее как волна, неуловимое как ветер... Но кто станет искать волну, кто станет торговать с ветром? Скромная помощь братьев по цзянху бывает нелишней даже самым храбрым, зато хулительное слово, сказанное об одних, пятнает репутацию всех. Волна захлестывает всех без разбору, но человек ступает осторожно. Верю, что глава Лао Шэ не совершит большей опрометчивости, чем уже успел. В тех делах, что непоправимы, следует трижды подумать. К счастью, прозвучали угрозы, но не сверкнули ножи, и еще не все потеряно. Союз Цзянцзо готов выступить посредником в деле... Красиво говорил молодой глава, а толку мало. Уж не хотел ли он уговорить речных разбойников отпустить пленников добром? Вот наивный! У того, кто намерен прикрыться от стрел женщиной в тягости, и совесть, и благоразумие давно почили на дне реки, а тот, кто решил слать открытые угрозы чиновному судье, еще и ум в дурманном дыме потерял. Хоть и правду говорят, что бескорыстных чиновников на белом свете меньше, чем крылатых свиней, но кто же делает подобные дела открыто? Ага, вот и глава Цзянцзо про то же: – ...выпустить преступника законным образом имперский судья волен не более, чем человек волен полететь. Замок темницы отпирают много разных ключей, но лучшими из них разумный человек не звенит на свету. А от слов главы Лао круги разошлись повсюду, точно от брошенного в воду камня, и от слез его пленников Янцзы помутнела. Пусть связь учителя и ученика не прерывается три перерождения, но говорил мудрый Кун-цзы: когда есть возможность явить милосердие, не пропускайте вперед даже учителя. Чжэнь Пин перестал вслушиваться в прихотливую речь главы Мэй и сделал шаг назад. Вроде как с ноги на ногу переступил, устав, а на самом деле от взглядов загородился и руками дернул, из веревочной петли вытаскивая. Быть сейчас драке, если не резне, он печенкой чуял. Красавчику-то в лодочке ничего не станется, а ему, Чжэнь Пину, надо будет и о своей голове позаботиться, и сестрицу уберечь. – ...а поскольку я обещал им свою защиту, – плавно договорил тот, – мое слово нерушимо. – И ради своего нерушимого слова ты пойдешь на все что угодно? – осклабился главарь речных разбойников. – На все, – твердо заявил глава Мэй, а Чжэнь Пин осторожно потер запястья. Стрельнул быстрым взглядом – вот пара бухт канатов, положенных одна на другую, пожалуй, сгодятся: у них в середке хватало места, чтобы скорчился человек... «Слушайся меня, как мужа не слушалась», – шепнул он Лю второй. – «Я детей не брошу!» – прошипела та в ответ. – И даже на флейте для нас готов сыграть? – Лао Шэ, распаляясь, бесстыдно похлопал себя прямо по естеству. – Судя по тому, какой она у тебя длины, ты искусный музыкант. Вон и губки подобны луку, краше, чем у любой из четырех красавиц. За спиной пиратского вожака из полудюжины глоток грянул дружный гогот. Глава Мэй даже бровью не повел, не пошевелился, точно храмовая статуя. – Тогда поднимайся к нам, поговорим, – продолжал глумиться Лао Шэ. – Обещаю тебе гостеприимство от всех моих парней разом. Неделю валять тебя будем, может, сговорчивей сделаемся! Глава Мэй, несмотря на все непристойные выкрики, оставался столь же невозмутимым и спокойным, только что и ответил: – Вы вынуждаете меня пойти на крайние меры. Чжэнь Пин поморщился: а тот, похоже, недалекого ума, раз сразу не понял, что из себя представляет Лао Шэ, подлый шакал. – И что ты сделаешь, красавчик? – Лао Шэ дернул к себе одного из приятелей судейского сынка и прижал нож к его горлу. – Что может сделать человек, у которого сил нет даже курицу связать, – кротко ответил глава Мэй. Лишь на миг его глаза вспыхнули мрачным огнем и тут же погасли. Чжэнь Пин решил, что ему почудилось. Красавец в меховом плаще кивнул своему гребцу, и лодочка медленно двинулась к борту. Лао Шэ был готов торжествовать победу. – Эй, Жэнь, – рявкнул он, не сводя глаз с фигуры в лодке, – бабу брюхатую тоже приведи. Надо поторопить нашего дорогого гостя, пусть поднимается побыстрее. Ну вот, настало. Нелегко придется, но не бросать же сестру в беде! Чжэнь Пин дернул к себе одного из речных братьев, крутанул и швырнул с силой прямо в подходившего Жэня. А сам схватил Лю вторую под мышки, подлетел с ней в воздух, вращаясь, и высадил в середину скрученной бухты, точно репу в корзинку. «Дети!» – вскрикнула та, а он отозвался: «Клубком свернись!» – и одним движением забросил к матери мелких. Все вместе не заняло и пяти вздохов. Да еще один – чтобы цапнуть прислоненный к стене багор. Лучше бы дао у одного из пиратов отобрать, но тут как сложится... На долю секунды все замерло, как, по рассказам моряков, замирает воздух в глазу урагана, и в этой тишине глава Мэй, подплывший уже к самой джонке, произнес отстраненно: – Что ж, можно и сыграть. – Он поднес флейту к губам и выдул несколько нот. Раздался свист и глухой удар, и главарь речных разбойников, дернувшись, мешком осел на палубу: со стрелой в шею не поспоришь. И в то же мгновение с левого борта, куда никто и не смотрел, любуясь по другую сторону на красавца в лодочке, повалило с дюжину крепких молодцев. С них ручьями текла вода – но подплыли они умело, ни звуком, ни плеском себя не выдав. У кого был самострел в руках, у кого клинок, кто с парой ножей – как раз драться на узкой палубе, и Чжэнь Пин уверился, что не придется ему стоять насмерть одному против речных пиратов, защищая сестрицу Лю, да и свою шкуру. Видя, что его главарю пришел конец, Жэнь выругался бранным словом, схватился за самострел и выпустил стрелу в того, кто явно был всему виновником, – в главу Мэй, стоящего в лодке в десятке бу от борта. Беда! Ловить эту стрелу рукой, если бы стреляли в него самого, Чжэнь Пин не рискнул бы: такие выстрелы в упор и доску пробивают. А ведь на принаряженном главе Цзянцзо не то что брони – подбитого ватой халата не было. Но невиданное дело, красавчик, все это время простоявший столбом, изогнулся, точно девушка в танце, и пропустил стрелу мимо себя – да и лодку при том не опрокинул. Ну а потом Чжэнь Пину стало вовсе не до него – сошлись бойцы позвенеть железом. Люди из Союза Цзянцзо были рубаками хоть куда, но Чжэнь Пин понял с гордостью, что и сам им не уступает. Он почти сразу сменил багор на дао, выхваченный у поверженного противника, а дальше его увлекла привычная рутина боя. Речных пиратов мгновенно оттеснили от заложников, и они, хоть и оборонялись отчаянно, не могли сравняться с нападавшими ни в быстроте, ни в ловкости. Очень скоро они оказались повержены и связаны собственными поясами – почти все. К примеру, Жэнь, с его дурной привычкой обижать женщин и палить из самострела по почтенным людям, валялся на досках палубы мертвее мертвого. А сестрица Лю, до которой тот так и не добрался, радостно повисла на шее у одного из нападавших. Нашелся ее муж, вот и славно. Глава Цзянцзо, невредимый, но взъерошенный, поднимался со дна лодки, куда его споро свалил, да еще прикрыл плетеным щитом собственный охранник. Его безупречно уложенные волосы слегка растрепались, на щеках цвел легкий румянец, но дивной красоты это ничуть не умалило. «Красота красотой, но ведь не только!» – подумал Чжэнь Пин восхищенно. Теперь стало очевидно, что молодой глава еще кое-чего стоит. Он спланировал это нападение, подготовил засаду, учел, что за человек его противник, а потом выплыл на гладь реки вовсе без защиты и в дорогих шелках, чтобы злить и отвлекать внимание врагов на себя, а в нужный момент подать сигнал. Ну и плюс к дюжине бойцов Цзянцзо сам Чжэнь Пин лишним не оказался. Теперь боевые товарищи хлопали его по плечам, муж сестрицы самолично приволок всю гору отобранного у пиратов оружия, чтобы он подобрал наилучший цзянь себе по руке, от слов похвалы у него даже уши зарделись, и кончилось все, конечно, тем, что он поехал с ними в Ланчжоу в отряде главы Мэя. Он еще успел заметить, как глава садился в повозку. Сейчас тот не выглядел таким уж невозмутимым горделивым красавцем: выпрямленная спина ссутулилась, шаги были нетвердыми, и телохранитель поддерживал его за плечи, точно раненого. – Нет, глава не ранен, боги не допустили, – охотно пояснил Чжэнь Пину один из братьев. – Да только он сам по себе хворый, а если бы не это – был бы боец лучше прочих! – А болен он потому, что в молодости пережил моровое поветрие, – вставил второй. – Да ладно! Все знают, что это был ядовитый дым колдунов из Восточной Ин. – А вот и нет. Глава заложил свое здоровье горному даосу за секрет огненного оружия, которое горит на воде. Братья быстро переглянулись. У Чжэнь Пина возникло стойкое ощущение, что его дурят и что на большее им просто не хватило фантазии. – Ну да это неважно, – отрезал тот, кто начал рассказ. – Важно, что глава недужен, в иные дни он и с постели не встает. Ни речной туман, ни полстражи на ногах, ни беспокойство на пользу ему не пошли. Да только кто посмеет ему прекословить, когда он сам решил. Чжэнь Пин всегда восхищался людьми незаурядными и умными, любовался красотой, а загадки его завораживали. А тут сошлось все вместе – и пропал сын матушки Чжэнь, как есть пропал. Не то чтобы буквально – он дал, как положено, клятву поддерживать братьев и почитать главу, получил из его рук бронзовую бирку с тремя волнами, и жизнь у него дальше пошла интересная. Союз Цзянцзо процветал. Глава Мэй, собственно, понемногу смещал в свою пользу равновесие сил в цзянху по левому берегу Янцзы и подбирал под свою руку воинские братства, поэтому народу здесь прибывало день ото дня, и для всех находилось дело. Однако Чжэнь Пин задумался, когда отметил в Союзе Цзянцзо сразу несколько знакомых лиц. Тех самых, что прежде видел неподалеку от себя в строю, под армейским шлемом. А ведь Поднебесная велика, от берега Янцзы до гор Мэйлин расстояние преизрядное, и не так уж много народу могло спастись из той резни, так что на простое совпадение не спишешь. И в помощниках у главы ходил бывший чиянский сотник Ли Ган, его памятливый Чжэнь Пин тоже признал. И хоть сам он про свое прошлое пока молчал, да его и не спрашивали, но подумал, что рано или поздно надо будет подойти к старшине Ли и про все доложить без утайки. Но пока – он больше слушал, чем болтал, и больше старался заслужить доверие, чем похвастаться. В Союзе Цзянцзо попадались такие мастера, у которых было не лишним поучиться искусству боя. Чжэнь Пин уже приметил для себя несколько, но, следуя особому вежеству цзянху, с предложениями скрестить клинки к ним пока не подходил. А вот выпить вместе с новыми братьями – от этого он никогда не отказывался. Тут-то он и начал подмечать всякое любопытное по мелочам. За чаркой вина среди своих то один, то другой боец упоминал про главу почтительно, но с тем мечтательным видом, с каким рассказывают про известную на весь уезд несравненную красавицу. И, судя по обмолвкам, здешняя красавица побывала не в одних объятиях – однако говорилось об этом как о высокой чести и никак иначе. Что ж, на благонравную девицу господин Мэй и не должен был походить. Отмеченные его милостью вздыхали, туманно упоминали о несравненной сладости (ну, или не так изысканно, не всем же уметь слагать стихи), беззлобно жаловались, что не судьба повторить, – и, что примечательно, получали свою долю сочувствия от товарищей. Ведь глава никого не одаривал своей благосклонностью дважды; правда, если судить по рассказам, еще и ни на волосок не менял отношения к тем, кого один раз подпустил к себе. Это было среди бойцов Цзянцзо известно твердо, да так, что Чжэнь Пин заподозрил существование на этот счет начертанных на наилучшей бумаге сутр. Спросил – получил в ответ громкий добродушный смех и еще более загадочное: «А тринадцатое правило – не болтать лишнего!» – И никаких хвостов, – добавил Вэнь Га, самый бойкий в компании, и тут уж братья засмеялись и вовсе слаженно, словно услышали удачную шутку. Вина ли в тот вечер было чересчур много, или сычуаньский перец в подливе к рисовым колобкам оказался слишком острым – но спал Чжэнь Пин после беспокойно. В его сне глава Мэй с высокой прихотливой прической и в затканном золотом плаще улыбался призывно и сладко, и за его спиной веером разворачивались белые хвосты, в тон меху на вороте. Он подносил искусно выточенную сяо к губам, и такие это были губы, что спящего Чжэнь Пина окатывало жаром, и в голове оставалась только одна, совсем неподобающая мысль: за то, чтобы этот красавец поиграл на его флейте, никаких сокровищ не пожалел бы. А уж если разложить его на ложе, на мехах прямо, и вогнать плоть на всю длину в это сладкое как мед… Он вздрогнул и проснулся. Щеки от стыда ли, от похоти аж горели. Хотя чего ему стыдиться? Чем он хуже брата Вэня, который, если не врет, был-таки, гм, допущен... Так, в нерешительности, Чжэнь Пин промаялся пару дней. И хвосты, еще эти хвосты!.. Указание для человека знающего – ясное и прямое, как сигнальный костер на горе; хотя уж он-то знал, как подобными кострами заманивают врага в засаду... В конце концов, улучив минуту, он спросил у Вэня наедине: «Говоришь, никаких хвостов у почтенного главы нет?» Тот ничуть не удивился, а рассмеялся и хлопнул его по плечу: «Молодец, понимаешь». Ну и ладно! Чем он рискует, в конце концов? Оплеуха что рукой, что словом его не страшила, а потерять за свою наглость расположение главы Союза ему было бы трудно за неимением такового. Он передал главе просьбу принять его наедине и получил разрешение. Солнце только собиралось заходить. Вечер был теплый, но глава Мэй сидел у себя в комнатах, едва створку двери раздвинув. Чжэнь Пин торопливо снял обувь, прошел по навощенным до блеска полам, с каких и есть не зазорно, сел, поклонился. – Мое имя Чжэнь Пин, глава. Прошу дозволения поговорить с вами с глазу на глаз. – Я знаю твое имя, Чжэнь Пин. С каким разговором ты пришел ко мне? Глава его определенно узнал. Хоть и глядел тогда на высокий борт с воды, а лицо разглядел и запомнил. Вот о чем тот не догадывался, так что это с того самого дня Чжэнь Пин помнил несказанную прелесть в развевающихся шелках, и теперь, когда до несбыточного было рукой подать, у него чуть дыхание не перехватывало. Но не зря он придумал свою речь заранее. – Прошу главу Мэя не гневаться на недостойного, если он заговорит о том, что совсем не его дело. Есть вещи, о которых вовсе говорить не стоит, и хвосты – одно из них… Он перевел дыхание, заодно давая почтенному главе возможность воскликнуть: «Вздор!», – если речи окажутся тому не по нраву. – В наших местах простой люд верит во многое: и что светлячки показывают дорогу к кладу, и что павловния, выросшая на могиле, раз в год плачет настоящими слезами, и что лисам ничего не стоит похитить сердце человека. Господин учен и образован, нам не чета, но если он может поверить хоть в одну из этих баек, пусть поверит и в то, что сердце мое в его власти, и я желаю ему послужить за закрытыми дверьми, если господину будет угодно. Глава посмотрел на него изумленно и рассмеялся: – Ну наха-а-ал! С такими предложениями ко мне еще не приходили. Чтобы сам и добровольно... Какой тебе резон, Чжэнь Пин, лезть прямо лису в пасть? Чжэнь Пин тихонько выдохнул. Оплеуха, по всему было видно, откладывалась, и со своей догадкой он не промахнулся. А лис... что лис? Потреплет в пасти, да выпустит... ну и сам Чжэнь Пин тоже не из слабых, и потрепать может, и повалять как следует. Если любит глава Мэй быть младшим братом, как о том говорят, отчего бы не уважить его желания? – Господин и сам мужчина еще молодой, отчего же спрашивает, почему разуму хочется безрассудного, а телу – жаркого? А я не из боязливых, иначе бы на огороде репу растил, а не с оружием по цзянху гулял. Не откажите в милости, глава. Глава пристально оглядел его с головы до ног и улыбнулся, только вот в улыбке этой было что-то хищное, от чего как морозом по хребту продрало. Вроде и лицо у того утонченное и спокойное, и выражение его благожелательное, а все так, словно выглянул из глаз нечестивый озорной дух. – Но это будет лишь один раз. Больше не выдержишь. Правила знаешь? Чжэнь Пин до того думал, что ему предстоит долгое ухаживание, как за кокетливой красавицей. И плечи у главы были узкие, и кость тонкая, и красив так, что никому не стыдно голову потерять. Такие изящные молодые господа, наверное, при дворе в шелках сидят, в паланкинах от двери к двери ездят, а по черной земле да далеко от столиц их нога и не ступала. Бесхитростная прямота ответа его и порадовала, и на мгновение обескуражила. Но смущение как пришло, так и растаяло туманом на солнце, а вот желание крепло так, что уже и халат оттопыривало. – Про один раз знаю, – сказал он честно. – Про остальное здравый смысл подскажет, а если что, я не глухой и наставление главы приму с благодарностью. – Что ж, – тот смотрел прямо и взгляда не отводил. – Если ты сам решил... не вижу причины обижать отказом одного из лучших бойцов в цзянху. На ложе ты так же умел, как и в бою? Это господин правильно подметил. Ведь кто своего тела не знает, тот в драке не противник, а кто знает – для того и чужое не секрет. Мужское ян бесхитростное и жадное, когда есть голова на плечах – как не знать наилучших способов его утолить? – Хвастаться не стану, сами проверьте, – проговорил Чжэнь Пин, уж вовсе обрадованный, что дело сейчас точно сладится, а небрежно оброненной похвалой его боевому мастерству – еще более того. «Поднять бы его с пола прямо на руки, – подумалось ему, – да вот не знаю, куда к ложу нести». Но слухи про главу Мэй, мол взглянет на тебя и тут же узнает все твои сокровенные мысли, оказались правдивы. – Затвори двери плотнее. А спальня там, – показал тот. Кто же откажется начать трапезу с лакомства? Чжэнь Пин подхватил грозного главу с подушки на руки, как девицу: и вправду, кожа у того была белая и нежная, как у наилучшей красавицы, и хоть он вряд ли пользовался душистыми притираниями, но запах стоял такой, как от спелого абрикоса, который уже смял пальцами и вот-вот надкусишь, чтобы полный рот соку… Ложе было застелено меховым одеялом, точь-в-точь как в его сне. И Мэй Чансу сам принялся разматывать пояс, поглядывая искоса на замершего Чжэнь Пина. Верхнее платье соскользнуло с легкостью, а за ним и второе распахнулось… Да-да, Мэй Чансу, и никак иначе – не звать же главой того, с кем телами сплетаешься? Тут не до уважительных поклонов, он ли на твоем жезле в долгую скачку пустится, криками страсть подгоняя, ты ли его на копье насадишь до самого основания, чтобы весь сжимался и умолял то ли пощадить, то ли добавить. Чжэнь Пин снял с себя все до нитки, и жадный интерес стал ему лучшей наградой. Пусть смотрит, каков воин прибыл на схватку, пусть взглядом облизывает восставший жезл и былые отметины на теле разглядывает – главную прелесть доблестного мужа. Он устроился на кровати поудобнее, сев на пятки, и посадил прекрасного Мэй Чансу на себя, ноги ему разведя, чтобы тот сжимал ему коленями бока и глядел в лицо. Чтобы ему самому всякое шевеление губ и всякую вспышку румянца видеть. И принялся с восторгом выглаживать сердечного друга ладонями, как гончар – наилучшую вазу из белого фарфора. Пальцы у него были крепкие, как воину положено, на них мозоли от оружия – и если щупать с толком, там прижать, тут царапнуть, здесь нежное шершавым подразнить, стоит ли удивляться, что румянец у красавца стек с шеи уже и на плечи, и тот задышал тяжело? А когда Мэй Чансу сам флакон с маслом ему в ладонь сунул, да простонал низко, едва втиснули ему пальцы в горячее, узкое, жаждущее… Все, понял Чжэнь Пин: готова рыбка, можно жарить. Огладил масляной ладонью свое орудие, приподнял Мэй Чансу за бедра, опустил на себя и дал ему волю. Раз тебе обещают наслаждение всего на один раз, ты будешь дураком, если не растянешь его как можно дольше, словно мастер тянет серебряную проволоку из маленького слитка. И Чжэнь Пин старался держаться, сколько умел и сколько выдержки хватало. Не сказать, что это давалось легко: таким горячим было нутро у Мэй Чансу, так стискивало его плоть в шелковом плену, так жадно он двигался, что просто ох! Слов не находилось, разве что совсем непристойные. Чжэнь Пин терпел, сколько мог – потом уж, приподнявшись, опрокинул его на спину, сложил чуть не пополам, как бумажный лист складывают, и принялся пробивать торную дорогу сам. Тут уж Мэй Чансу, даром что обычно говорил тихо и ровно, порадовал его криками страсти, с каждым толчком все громче: как будто был лишен плотских утех давным-давно и истомился в одиночестве, а вовсе не впускал в эту постель одного сильного бойца за другим... вот представив это, Чжэнь Пин едва не достиг пика. Но нельзя было, никак еще нельзя: невозможный Мэй Чансу весь дрожал, доведенный до изнеможения, выгибался не хуже ивовых девушек, прижимая колени к груди, его ладони комкали одеяло, но янского орудия так и не коснулись – ему тоже хотелось длить соитие еще и еще. И все же – как ни тянешь нить из шелкового кокона, рано или поздно размотаешь до конца. Чжэнь Пин достиг последней глубины и излился – аж дыхание перехватило и в глазах сделалось темно. То, что Мэй Чансу последовал за ним, он понял лишь по низкому отчаянному стону – и по тому, как тот содрогнулся всем телом. Перед закрытыми глазами плавали пятна, руки-ноги сделались как ватные, и, казалось, сверкающий пик вознес Чжэнь Пина на такую высоту, где под силу обитать только небожителям. Рассказывали же: в горах на западе сам воздух делается таким жидким, что пригоден только для фей... Чжэнь Пин не увидел – почувствовал шевеление рядом в постели и, выкинув руку, поймал садившегося Мэй Чансу. Подобрал под себя ноги, сел сам. – Пусть драгоценный простит ничтожного за дерзость – порадовал я его? – Он осознавал, что вовсю улыбается и почтения в этой улыбке ни на медный фэнь, только сытое удовольствие. Но ничего не мог с собой поделать. – Ох, да. Спасибо тебе, – голос у Мэй Чансу был хриплым и смазанным, точно у пьяного, глаза с расширенными зрачками казались почти черными, и он улыбался шальной улыбкой. Чжэнь Пин вдруг испугался самого себя. Потому что желание остаться жгло, как уголь. И потому, что понял: попроси он сейчас об этом, начни расписывать, как еще раз порадует главу на ложе (и не важно, что его орудие сейчас было не готово к бою – руки и губы-то есть?), и может не услышать отказа. И, второпях накинув на себя одежду, он попятился к двери. *5* Когда Линь Чэнь гремел и обильно грозил всяческими карами, даже последнему дураку становилось ясно, что он рассержен. Но когда он, обычно словоохотливый, начинал цедить слова, это означало, что он по-настоящему расстроен человеческой глупостью – а вот такое расстройство Мастера Архива обычно имело тяжкие последствия. – Недостойный за небрежение повинен смерти! – Ничуть не сомневаюсь, – процедил Линь Чэнь сквозь зубы. – Зачем тебе голова – если остатки разума ее все равно покинули и стекли ниже пояса? Он злобно поглядел в тугой узел косы на затылке: а что еще прожигать взглядом, когда повинная голова уперлась в доски пола? – Ничтожный не посмел бы, но он слышал приказ: не препятствовать досточтимому главе в его желаниях и не удивляться им… – Так отговорился бы, что ты расслабленный и вообще слабоумный! Кем еще надо быть, чтобы не отличить пик наслаждения на ложе от потери чувств при падении тока крови? По правде говоря, удачно встретились два идиота разом. Умник Мэй Чансу, от избытка мозгов решивший, что может теперь сам назначать себе лечение. Тоже мне, выдумал свой способ исцеления от простудной хвори: теплая купальня, отвар корня жень и порция ци в объятиях молодого слуги! И этот юный болван, который, конечно же, не мог не поддаться на лисьи чары, но это не значит, что его вина становится меньше – слепым-то не надо быть! – Сколько времени он пробыл без чувств? – Пролежал без сознания, пока этот идиот радовался, как удачно сразу и угодил хозяину, и потешил плоть, тьфу. – Как скоро успел прийти лекарь Янь? Точно говори, гуй тебя побери, безмозглого! Четверть стражи скорого лечения были безвозвратно упущены в тот момент. Чансу еще получит свою порцию ядовитого негодования – когда придет в себя. Пока что он лежал, натертый мазями и истыканный иглами, что плод каштана – шипами, и лекарь Янь хлопотал над ним, призывая всяческое сокрушение на свои седины. Господин Янь обладал полезным для целителя твердым характером и не менее твердой рукой, но в иных, не самых известных способах лечения все же оказался не сведущ, а тем паче – в составлении редких зелий. Линь Чэнь и сам никак не мог решить, три капли эссенции чень-сян здесь понадобится или все же четыре? Запинающийся слуга сообщил, что велено, и был отправлен получать свое наказание («и не удаляйся от дома дальше половины ли, ты мне еще можешь понадобиться. Зачем? Кровь из тебя выкачаю, из барана, больше ты ни на что не годен!»). Действительно, странно, что Чансу не смог воспринять полезную ци от здорового по всем признакам парня, но, напротив, лишился сознания, а дальше весенняя лихорадка принялась его трепать с новой силой. Может, с самим слугой что-то не так? Боги не любят, когда люди находят слишком легкий путь преодолеть ниспосланное небесами испытание. Куда уж легче и приятнее – признать в себе сущность хули-цзин и лечиться от недостатка жизненных сил на ложе страсти! Но теперь Мэй Чансу метался на своем собственном ложе в бреду, а Линь Чэнь ругательски ругал себя, что пришлось уехать, не вколотив предварительно в упрямую голову своего друга боязливое почтение перед лекарским искусством. («И не смей лечить себя сам, ради всех богов, не отбивай плошку риса у почтенного Яня! Ты в этом деле сведущ не более, чем невежественный землепашец – в трудах учителя Кун-цзы»). Он поспешил в спальню Чансу. Без изменений. Тот побледнел как простыни, на которых лежал, на лбу и висках выступили капли пота, дыхание вырывалось неровно, биение крови… все, что мог сейчас Линь Чэнь сказать про ток его крови, было бранными словами, которые недостойно произносить в присутствии кого-либо, тем более – человека, старшего годами. Седовласый Янь сидел рядом с больным, отжимая в растворе трав тряпицу, которой остужал его горячий лоб. Он посмотрел на собрата-целителя и только покачал головой. Мэй Чансу открыл глаза и взглянул осмысленно лишь через пару дней. За это время Чэнь успел отправить три письма в Архив, одно – в Долину Лекарств и еще одно – в место, где он доселе ни разу не бывал. А еще – напугать одного ланчжоуского аптекаря, выкупить у настоятеля монастыря Тысячи Жизней за несоразмерно большую цену копию некоего старого свитка (любопытного, но оказавшегося, увы, бесполезным конкретно в этом деле) и попрактиковаться в целебном массаже до такой степени, что даже у него руки заболели. Все, что он выяснил: во-первых, его знания о потоках ци в человеческом теле изъянов не имели и, во-вторых, он ни гуя не знал, каким особым образом воспринимают и поддерживают энергию жизни в своем теле хули-цзин. А эта тощая зараза пришла в себя естественным путем, ни на полстражи не раньше, чем на то могли его сподвигнуть усилия Линь Чэня! – Я виноват, – сказал Мэй Чансу кротко, пялясь на него глазищами, несоразмерно большими на исхудавшем лице, да еще обведенными кругами, как у бамбукового медведя. – Несомненно! Ты был определен мне наказанием еще при самом своем рождении, – рявкнул Линь Чэнь. – За все мои грехи в трех прошлых перерождениях – за одну жизнь на такую кару не нагрешить. – Я признаю справедливость твоего негодования, Линь Чэнь, но мое раскаяние было бы полнее, если бы я знал, что в точности сделал не так. Последнее, что я помню – гм… – То, как тебе вколачивал порцию ци в задние врата молодой слуга? – уточнил Линь Чэнь с нарочитой грубостью. – И как тебе, понравилось? – Ты никогда прежде не опускался до низменных подробностей вне наших с тобой игр на ложе, – ответил Мэй Чансу с мягким упреком. – И уже давно не приглядываешь за тем, с кем именно я восполняю ци, – а я научился умеренности в этом деле и ни разу не повредил человеку. – Зато ты никогда прежде не лишался при соитии чувств, подобно барышне, встретившей на дороге десяток солдат, – отрезал Линь Чэнь. – Что за изыски ты добавил к обычному порядку вещей, кроме теплой воды и лекарственного настоя? – По правде говоря, ничего. Но ты мне не ответил. Что произошло? С Сянь Жу все в порядке? Линь Чэнь невольно восхитился безупречной памятью главы Мэй. Тот ни разу не ошибался в именах сотен людей, с кем сталкивался хотя бы мимолетно, и про каждого помнил не просто имя, а зачастую – жизненные обстоятельства, привычки и слабости. Вот и этого ничтожного, про которого нельзя было сказать ни одного доброго слова – запомнил. И это не стоило даже счесть поводом для ревности. – Да хоть бы он провалился в преисподнюю, твой Сянь Жу! Успокойся, этому малоумному ты ничем не навредил, и твоя душа может быть спокойна. Но если это он навредил тебе… Мэй Чансу поймал его руку и с неожиданным для хворого человека проворством поднес к губам. – Линь Чэнь, да благословят тебя боги, я знаю, что твое первейшее беспокойство – обо мне. Случается, я спорю с тобой или бываю небрежен, но никогда не стану нарушать твоих предписаний из простого непослушания. – Он помолчал. – Боюсь, мой недуг в состоянии повергнуть меня и без помощи человеческой глупости. И только на тебя моя надежда. – Что ж, – хмыкнул Линь Чэнь, не сильно обманувшись этой покорностью и все же странно растроганный. – Буду пользоваться столь редким приступом твоего благоразумия и смирять собственную гордыню: ведь я всего лишь человек и в своих предположениях могу зайти в тупик. Как бы и уже не зашел. Есть у меня еще одна мысль – но для нее мне необходимо получить ответ на одно письмо и быть уверенным, что ты способен вынести недолгое путешествие. *** – Два суконных плаща на шелковой подкладке, с мехом. Нательная безрукавка на козьем пуху. Короб с целебными травами и, уж ладно, чаем. И кожаные дорожные сапоги. Все сложил, Ли Ган? – Линь Чэнь, ты не забыл, что на дворе давно весна? – слабо возмутился Мэй Чансу. – Молчи, друг мой, – отмахнулся Линь Чэнь и красиво плеснул голубым шелком рукава. – Больным, страдающим кашлем, слова не давали. Прошло всего пол-луны с тех пор, как ты лежал в беспамятстве, – и в эти дни хотя бы не пререкался со мною. – Но отправляться в паломничество в монастырь Синьсян, обеспечив себя нарядными плащами и сапогами из оленьей кожи? – Я согласился бы на один плащ, если бы ты согласился на закрытую повозку вместо двуколки. – А еще на поездку со скоростью пешего хода и на две луны отсутствия вместо одной, – вздохнул Мэй Чансу, побежденный логикой. – У меня и так сердце неспокойно от того, что я оставляю дела в Союзе Цзянцзо, не подготовившись как следует заранее. Ты, Линь Чэнь, воистину ветротекуч – пришла тебе в голову мысль, и ты в тот же час не в силах усидеть на месте. – Правильно говорить «ветротекучий бездельник», – поправил Линь Чэнь, – И милость богов тоже ждать не станет. Подтяни шарф повыше, воротник запахни. Эй, тронулись! Тревога пополам с радостью наполняли его сердце. Радость от того, что Чансу мало-мальски оправился и им предстоит провести вместе почти целую луну – не отвлекаясь на дела Союза Цзянцзо, не беспокоясь о столичных новостях, укладываясь спать в полезное для изнуренного организма время и сплетая рукава еженощно. Тревога от того, что истинной целью этой поездки был вовсе не праздный отдых и не моления богам. С богами предстать с глазу на глаз Линь Чэнь бы не устрашился. В конце концов, богов много, а он такой один… уникальный. Но сейчас, несмотря на полученное дозволение приехать, у него метафорическая шерсть на хребте дыбом вставала при одной мысли. Мэй Чансу в дороге ерзал, несмотря на мягкие подушки, порывался говорить о делах, жаловался на жаркое солнце, хотя его отлично скрывал навес, и стоически молчал, когда у него по-настоящему затекли ноги. Угомонить его беспокойный разум удалось только сочинением стихов, да и то на один раз. В общем, все как всегда. Когда стемнело, они как раз достигли остановки. Линь Чэнь самолично вытащил из повозки недовольного хромающего Чансу (да, ноги затекли, а что тут такого?) и повел в комнаты постоялого двора. Безжалостно размял всего от шеи до пят, влил в него чуть ли не силой дорогущего крепкого мясного навара с кореньями, запихнул под одеяло рядом с собой и только тогда разрешил: – Вот теперь – говори. Что ты там себе чуть язык от любопытства не откусил? – Но мы ведь едем вовсе не в Синьсян, Линь Чэнь? – С чем ты взял, хитромудрый? Именно туда. – Да ладно! Скорее реки потекут вспять, чем я поверю, что тебе зачем-то понадобилось паломничество в буддийский монастырь. А пуще того – что оно понадобилось мне. И сразу после выздоровления. – Ты не выздоровел, – сказал Линь Чэнь строго. – Ты просто перестал умирать быстрее, чем обычно. – Все умирают, – ответил ему Мэй Чансу его же любимой присказкой. – Так ты что же, хочешь отвезти меня туда, где выплавляют пилюлю бессмертия? Он лежал в объятиях Линь Чэня, тихий, измотанный, согревшийся, и ничего не хотелось сейчас больше, чем бросить этот разговор и перейти к поцелуям. Потому что и вправду, умирают все, и каждый день у них остается на один день меньше. Но это было не важно, а вот цель, грызущая Мэй Чансу, точно червь – яблоко, важна. – Ладно. Ты меня раскусил. Я намерен сделать из тебя честную женщину, а для этого, как и положено, начать со знакомства с родителями. – Чэнь?.. – Мой батюшка, воистину обладающий снисходительностью святого, тебя одобрил. Теперь очередь за матерью. Хочешь возразить? – рявкнул он, когда Мэй Чансу едва рот открыл. – Знаешь хотя бы еще одного хули-цзин, который бы согласился с нами разговаривать, не желая причинить вред с первого же сказанного слова? Мэй Чансу взглянул оторопело, похоже, не совсем понимая, зачем им понадобилась помощь хули-цзин, если до этого дня они и так неплохо жили. Жили, ну конечно же! Кое-кто, как Линь Чэнь уже упомянул, планомерно умирал, просто все это время полагал, со слов своего самонадеянного друга, что стоит ему пуститься в неприкрытый разврат, как недуги словно рукой снимет. Не сняло, как выяснилось. И было страшно подумать, сколько потеряно времени. – Ты болен. Твое состояние ухудшается. Способ пополнять силы, на который я так надеялся, неожиданно оказался бесполезен. В книгах на этот счет нет ничего, и не факт, что сами хули-цзин что-то об этом знают… И самое главное, я вовсе не уверен и в доброжелательном отношении госпожи Цинху! Три десятка лет факт моего существования был ей совершенно безразличен. Меня не покидает мысль, что я могу составлять для моей досточтимой матушки нечто настолько неприятное, что вряд ли мне стоит ждать от нее милостей. Особенно явившись к ней вместе с… – С любовником? – договорил Мэй Чансу. – С чудом, которое не человек и не лис, искалеченной игрушкой горных оборотней! – уронил Линь Чэнь и отвернулся, чтобы не видеть несомненную обиду на его лице. Прохладные пальцы аккуратно отвели прядь волос, легкий поцелуй – целомудренный, пришло слово ему на ум, – коснулся щеки. – Чэнь, не бойся, – сказал Мэй Чансу тихо-тихо. – Я уже дюжину раз мог не удержаться на этом свете и пока остаюсь здесь только благодаря везению и твоим усилиям. Делаешь ты сейчас и так все, что можешь, поэтому теперь положись на везение. – Везение, – буркнул он, не поворачиваясь, – это вообще вредное и бессмысленное для целителя понятие. – Отчего же, – губы скользнули по виску и задержались там, где билась, дергалась жилка. – Самое большое везение в моей жизни – что я встретил тебя. – Лесть ничего тебе не даст, – вздохнул Линь Чэнь, но, противореча собственным словам, развернулся и обнял. – А мне ничего и не нужно, разве что немного утешения, – улыбнулся Чансу и дыханием согрел плотно сжатые губы. – Ну же, будь со мной, – и прижался в поцелуе. В поцелуе, в котором не было ничего от искушенной хитрости лиса, от их всегдашних игр по обоюдному соблазнению друг друга, даже от нетерпеливого желания голодного до ласк тела. Просто откровенная нежность, спокойная привычка, безошибочное знание – это то, что несомненно нужно им обоим. Медленно, уверенно, глубоко, разделяя вдохи, сплетаясь языками, вылизывая шелковую гладкость рта, лаская губы друг друга легкими прикосновениями и дразняще прикусывая, давая вздохнуть и снова делая глоток чужого дыхания. – Хочешь меня? – выговорил Мэй Чансу, когда они разомкнули губы. – Хочу. Но припоминая, как закончились для тебя весенние радости в прошлый раз, рисковать пока не стану, – проговорил Линь Чэнь, силой воли успокаивая жадный стук сердца. Мастер его уровня владеет собой, владеет реакциями собственного тела... как бы ни хотелось сейчас отнести слово «владеть» только к человеку, лежащему в его объятиях. – Как ты решишь, – отозвался тот спокойным, невнятным от подступающей дремы голосом. *** Утром, по пробуждении, они поцеловались, а затем довольно весело обсудили, как сообразуется с болезнью Чансу хотя бы невинная «утренняя радость» («во-первых, у тебя проблемы с дыханием, так что нельзя, а во-вторых, возможны обмороки в самый сладкий момент, так что и наоборот нельзя, поэтому прекрати намеки, озабоченный»). Мэй Чансу лениво пригрозил, что при таких обстоятельствах уйдет в отшельники и даст обет целомудрия, и как-то незаметно они уже сидели в повозке. Они, конечно, не упоминали о предстоящей встрече в присутствии возницы. Пусть тот на службе у Союза Цзянцзо, пусть человек и доверенный, а все же не то это было знание, чтобы говорить о нем вслух. Для всех они ехали в монастырь Синьсян поднести дары в надежде на выздоровление господина, а уже от монастыря наверх по лесным склонам должна была уходить неприметная тропка. К чему она приведет – к богатой усадьбе, кладбищу или норе под корнями тысячелетнего дерева, – Линь Чэнь даже не загадывал. Его вчерашний страх перед будущим не пропал, но ушел в глубину, осел на дно, как песок в воде. «Госпожа Цинху встала на путь самосознания и добродетели, ведущий к Небесам», – повторял себе Линь Чэнь раз за разом, как заученную сутру, пока повозка отмеряла один ли до цели за другим. Но это никак не исключало, что даже при следовании благим принципам непричинения вреда та может просто не знать, чем им помочь, и все тяготы пути окажутся напрасными (а для здоровья Мэй Чансу – еще и вредоносными). Тем временем сам Мэй Чансу, не ведая о сомнениях Линь Чэня, накинул поверх лица тончайший шелковый платок и умудрился заснуть, привалившись к его боку. То ли нервы у него были покрепче, то ли вера в благословение небес (она же – непрошибаемый оптимизм идиота) – сильнее. За неделю с небольшим ему предстояло научиться засыпать в любом положении, осознать, что в двуколке за день езды седалище превращается в сплошной синяк, трижды перенести сеанс иглоукалывания и выдержать строгий пост в смысле весенних утех. Наконец они поднимались по заветной тропинке. Не пешими, конечно – сяо Су не выдержал бы в гору и полусотни шагов. Но мулам было все равно, нести на себе великолепную персону Мастера Архива или одного тощего господина, укутанного в теплый плащ. А монахам – все равно, кому продавать мулов за полновесные серебряные ляны. А Линь Чэню – все равно… Э, нет, вот это ему было совершенно не все равно. – Мэй Чансу, уж не замерз ли ты? И не говори, что у тебя стучат зубы от страха: ни за что не поверю в такую примитивную отговорку. Тот фыркнул – очень по-лисьи – и огрызнулся: – Линь Чэнь, тебе нужен десяток маленьких детей от пяти разных жен, чтобы ты мог кутать их в теплое и тем удовлетворять свое чувство гармонии. Пятый месяц сейчас, ты сам уже обмахиваешься веером в этих щегольских шелках, а на мне плащ с мехом! – А еще мы едем в высоко в горы, туда, где прохладно. Лисы любят холод. – Я не люблю. – Зато он тебя любит. Вот прямо в костях и сидит вместе с ядом, – неумолимо напомнил Линь Чэнь. – Умеешь ты сказать человеку приятное. – Мэй Чансу вздохнул, нахохлился и подтянул воротник повыше. – Что еще любят или не любят хули-цзин, ты мне хоть расскажешь? Как мне себя правильно вести с госпожой, к которой мы едем? Не хотелось бы показать себя невежей и в результате провалить все дело. – Ты все-таки хорошо воспитанный, образованный столичный мальчик. Гм-м... веди себя так, словно тебя удостоила чести ее видеть почтенная дама императорской крови. Вежливости много не бывает. – Прекрасный совет. Можно подумать, ты, бродяга из цзянху, много видел императорской родни, – проворчал Мэй Чансу, и на его лицо словно тень от облака набежала. Что там он вспомнил из прошлого, Линь Чэнь и думать не хотел, а вот отвлечь его от страхов и печалей хорошим, подробным рассказом не помешало бы. – Я и хули-цзин до сих пор не встречал, – пожал он плечами. – Знаю лишь то, о чем читал и что затем оценил с точки зрения здравого смысла. Этой оценки не выдерживают, скажем, дремучие суеверия о том, что лисы сторонятся зеркал в опасении показаться в отражении с хвостом, или избегают огня вблизи себя, или боятся железного ножа просто потому, что железо – это кровь земли и якобы вытягивает ци. Не вытягивает, поверь мне, если этим железом в печень не ткнуть. Также забудь про то, что хули-цзин якобы не может устоять перед запахом жареного тофу с курятиной – это, знаешь ли, звучит оскорбительно. Не стал бы ты, представляясь ко двору, подносить Сыну Неба домашние цзяоцзы в бамбуковом коробе, верно? Вот то, что лисы – мастера иллюзий, это, пожалуй, правда. Не верь почти ничему из того, что увидишь, но и будь достаточно вежлив, чтобы не сомневаться вслух. – Буду смиренно есть пирожки из опавших листьев и еще и хвалить, не волнуйся. – Смирение – это пригодится. Лисы обладают обостренным чувством справедливости на свой лад: даже мудрая и опытная хули-цзин с наслаждением навредит тому, кто, по ее мнению, своей глупостью или дурным нравом заслужил наказание, а заносчивость ими полагается именно за дурной нрав. Кстати, добродушный лис все равно любит подшутить, а обиженный – делается попросту зловреден, будь добр, не забывай об этом. А то о твой язык иной раз обрезаться можно. – Понял. Буду сладок, как кусок медовых сот, невозмутим, словно буддийский монах, и воспитан, будто благонравная дева. – Правильно. И будь таким со всеми, кого бы не встретил по пути. Хули-цзин может принимать любой облик, мужской или женский, с равной легкостью. – Бабочкой, камнем или деревом тоже может прикинуться? – уточнил Мэй Чансу деловито. Наверняка представил, как будет отбивать поклоны перед пнем. – Не беспокойся, в животных или предметы они не оборачиваются никогда – какой в этом прок? Ведь превращения для хули-цзин – не игра, а путь к совершенствованию. Тренировка для души, так тебе более понятно, военная косточка? Жители долины внизу считают, что там, на горе, живет почтенный отшельник, и, возможно, это не их фантазии. Лисы нередко занимают жилища умерших, принимают их имя и выдают себя за них, так что при визитах посторонних чтимая госпожа Цинху вполне может оборачиваться мужчиной с длинной седой бородой, ведущим мудрые речи. Для лис и это не сложно – они образованные, изысканные существа, часто умеющие слагать превосходные стихи. Еще, говорят, после полутысячи лет хули-цзин получает дар пророчества, но, по словам моего отца, этого предела способностей чтимая госпожа пока не достигла. И хорошо. Пророчества – штука туманная и опасная, а мы едем выяснять всего лишь, каким образом продлить тебе жизнь и по возможности вернуть силы. – А так чтобы вот... наоборот – не получится? Что госпожа пожелает подкрепить свои силы за мой счет? Прозвучало обидно. С другой стороны, родня родней, а молодого Линь Шу зарубил собственный родной дядя по приказу другого – тоже родного, да еще считающего его «любимым племянником». Почему бы в таком случае матери его любовника не нацелиться на беззащитное горло? Если только не знать некоторых обстоятельств. – Я этого тоже опасался. Но рассуди здраво. Лисьим приворотам ни ты, ни я не подвержены, если верить словам моего отца. А физически хули-цзин много слабее человека и не способны причинить ему вред, даже тебе, слабосильному. Они могут наложить проклятие, заморочить, поджечь дом – но не ранить. С другой стороны, не зря говорится, что лисы-полукровки обладают изрядной силой... и Линь Чэнь с беспокойством подумал о самой возможности встать на защиту Мэй Чансу от своей собственной матери. Понадобится – и он это сделает. Ужас и нарушение всех законов мироздания, после которого только один исход – уйти на десятилетнее покаяние. Остается лишь надеяться, что они, два не самых глупых человека, избегнут подобной беды. Но она ведь сама разрешила Линь Чэню приехать! Он припомнил свое короткое и смиренное письмо. «Позднерожденный просит чтимую госпожу дозволить припасть к ее стопам в поисках наставления в крайних обстоятельствах…» Хорошо, что Мэй Чансу не читал этих строк, иначе от этого смирения насторожился бы того пуще. Ответа Линь Чэнь своими глазами не видел. Отец только сообщил ему, что такое дозволение получено, и подробно описал дорогу до места. Но никаких обещаний не передал. Дорога, кстати, была расчищенной, но совсем пустынной. Словно и не ездил по ней никто уже целую сотню лет, и лишь неведомые чары хранили ее от того, чтобы зарасти окончательно. Листья тополя и ореха смыкались над головой, и солнце пробивалось через их полог мягкими зелеными бликами. Откуда на тропинку вышла девочка, даже Линь Чэнь не уследил. Вот нет ее – а вот уже стоит: совсем еще дитя, но одетая по-взрослому нарядно – в узорное шелковое платье цвета осенних листьев, к подолу которого вовсе не приставал сухой лесной мусор, и в парчовую накидку, затканную золотыми лианами кудзу. Линь Чэнь разглядел все это, словно книгу прочитал, и книга эта была из тех, что в Архиве держали в подвальных хранилищах за дополнительными замками. Как там говорил отец? Павильон Желтой Змеи? – Какие молоденькие, – сказала девочка. – Какие смешные. – И тебе доброго дня, сестрица, – ответил Линь Чэнь невозмутимо. – Дозволишь ли пройти или захочешь проехаться с нами? – Ты проходи, – сказала та важно. – А вон того мне оставь. Игрушка недоделанная, но на один раз сгодится. Мэй Чансу замер, нахохлившись, в седле, совершенно неподвижный и спокойный, но казалось, будто под плащом его рука легла на рукоять меча – которого у него, разумеется, не было. – Никак не могу, сестрица, – голос Линь Чэня звучал все так же мягко. – Он не игрушка, он брат моего сердца. Девочка рассмеялась – и ее смех эхом пошел гулять среди стволов, превращаясь в тоненькое потявкивание. – Половинка надкушенного персика? Юноша для наслаждения? Последний лепесток на облетающей сливе? Слово, данное по заносчивости и недомыслию? Какой ты все-таки глупый, братец! Она развернулась, махнув золотистым подолом, миг – и пропала. Только листья взвихрились – желтые и алые осенние листья посреди поздней весны. – Перепугался? – обернулся Линь Чэнь к Мэй Чансу. – Нет? Ну так поехали дальше. – Я человек простой, – ответил тот чопорно. – Приземленный. Дела гильдии, то да се. А всякое волшебство – это к даосам и заклинателям. Поехали. И вовсе не волшебство, а иллюзия, поправил Линь Чэнь мысленно, но ничего не сказал. Плохой памятью Мэй Чансу не страдал ни разу, а иные вещи лишний раз произносить вслух не стоило. И так из-за листьев за ними точно наблюдали внимательные глаза. Он в этом уверился, когда, проходя мимо самого разлапистого дерева, обнаружил сидящим на нижней ветке Чжана Ву, отцова помощника. Дядюшка Чжан строгал что-то мелкое своим вечным ножиком (заточенным до такой остроты, что рассекал и шелковый платок, и волос на воде) и окликнул проезжающих: – Молодой Хозяин! Неважный у вас вид, а про юного господина и вовсе промолчу. С такой хворью, как у него, не по горам разъезжать, а в постели отдыхать, за крепко затворенными дверьми. Ци из него течет, как вода из треснутого кувшина, разве сами не видите? – Спасибо, почтенный, – не моргнув глазом, ответил Линь Чэнь, словно восседать на дереве в диком лесу было любимым занятием мастера Чжана. – Вижу, конечно. В том и наша беда. – А если видите, так что же? Хотите им хули-цзин накормить, чтобы им за лакомством далеко не бегать? Тоже, конечно, можно. Он и заметить не успеет. Быстрая смерть, легкая… сладкая, не то что много лун подряд своей кровью давиться. – И тот, кто сидел на дереве, облизнулся красным языком. Чансу проехал мимо дерева, не шевельнувшись и не повернув головы; глаза у него были полузакрыты. Подумал ли он сам о смерти, близкой или не очень, легкой или тяжкой – не сказал. Дорога поднималась в гору, копыта мулов уверенно ступали по твердой, утоптанной, как на императорском почтовом тракте, земле. Длинным языком пламени через дорогу метнулся матерый лис – такого нестерпимо рыжего цвета, как будто состоял не из плоти, а из раскаленного докрасна железа. За волосы он нес человеческую голову. Голова с убранными под богатую заколку седыми волосами громко возмущалась, несмотря на то, что была отделена от тела. – …И, между прочим, ваш Архив должен мне дань за двенадцать лет. Проходимцы! Мятежники! Голова сверкнула на них обоих яростным взглядом, и Мэй Чансу внезапно вздрогнул и резко поднес кулак к губам – закусить костяшки. Лис остановился выжидательно, подергал верхней губой, обнажая белые клыки. Мол, хотите – вам оставлю, мне не жалко. Нет? Ну как хотите, странные вы люди… И не спеша скрылся в кустах. Линь Чэнь подъехал поближе, обнял Мэй Чансу за закаменевшие плечи. – Кто это был такой разговорчивый? – Лянский император У-ди, – ответил тот глухо. – Любящий дядюшка покойного Линь Шу, дружище. Вот уж чью рожу не желаю видеть даже понарошку… Дальше дорога оказалась свободна и, вильнув, беспрепятственно вывела их на лесную расчистку. Молва не обманула – там действительно стояла хижина отшельника. Посеревшая от времени тростниковая крыша и сглаженные непогодой столбы крыльца находились в совершенной гармонии со своим обитателем: благообразным старцем с узкой белой бородой, в точности как у лекаря Яня. Ни чудес, ни свидетельств присутствия чтимой госпожи, ни хвостов, рыжих или белых, здесь не наблюдалось. – Что угодно молодым господам? – спросил он ласково. Не давая себе и секунды испытать сомнение, Линь Чэнь спешился и одним плавным движением опустился на колени, сложив ладони и зажав между ними меч. – В час нужды я пришел сюда в поисках обещанной мудрости. Он увидел краем глаза, как неловко, но быстро слез с мула Чансу и опустился на колени в нескольких шагах позади. Его коленям не полезна ни сырая земля, ни твердая. Сто подгорных гуев, ему сейчас ничего не полезно, но если они не получат помощи, так ли важны будут распухшие суставы?! – Если юноши, покорные установлениям и почтительные к родителям, вознесут молитву, она несомненно будет услышана Небесами не позже, чем их украсит первая звезда, – важно произнес седобородый отшельник. Солнце только спускалось к горизонту, заливая теплым желтым сиянием лес вокруг. В одну стражу укладывается две дюжины молений. Две дюжины земных поклонов. Для самого Линь Чэня это была бы всего лишь легкая ежедневная разминка, но Мэй Чансу не сможет… «А может, в этом и есть твоя главная ошибка? – коснулась его разума мысль, легкая, как перышко. – Что ты преувеличиваешь его слабость, как он преувеличивает собственные силы? Приятно, так приятно быть могучей опорой и защитой для беспомощного, не способного даже позаботиться толком о своем здоровье...» Линь Чэнь положил меч перед собой на землю, свел ладони и склонился в земном поклоне, от души благодаря Небо за отсутствие дождя, а родителей – за вразумление. – Упрямые мальчики. Глупые мальчики, – произнес над его головой глубокий женский голос, когда он лежал в двадцатом по счету поклоне. – Звезда вашей прелести, чтимая госпожа, взошла перед взором недостойного потомка, – гладко ответил Линь Чэнь, выпрямляясь. У нее были глаза, темные, точно омуты, и горящие тем же огнем, что и шкура лиса, перебежавшего им дорогу. Все прочее – и пышные волосы, подобные грозовой туче и скрепленные драгоценными шпильками, и кожа нежная и белая, как облака Западного рая, и брови – усики мотылька, и губы, точно бутон розы… Все это было, но любая ослепляющая красота меркла в сравнении с яростным пламенем этих глаз. Госпожа лиса могла быть любой, какой пожелает, и сейчас она казалась… рассерженной. – Я полагала, что твоя просьба – о встрече со мной, когда давала тебе позволение явиться. Зачем ты привез за собой эту обузу? Не можешь и дня прожить без своего любимца для утех? – Недостойный потомок просит о снисхождении. Мой спутник – единственная причина, по которой я осмелился обеспокоить чтимую госпожу, – Даже так? Ты осмеливаешься говорить об этом прямо, непочтительный сын? – Вина велика, пусть же признание сделает ее хоть на волос меньше. Ничтожный со стыдом признается, что всякий раз поминал госпожу в своих молитвах, благодаря ее за жизнь и кровь, но не решался даже подумать предстать перед нею. – А теперь, значит, решился? Люди вечно теряют голову от весенних наслаждений и от желания продлить их вопреки всему, но ты-то!.. Мэй Чансу закаменел на коленях у него за плечом, даже дышать явно старался пореже. – Я приехал бы искать вашей помощи, госпожа, даже если бы между мной и моим спутником на постели лежал обнаженный меч. Он – мой друг, он стал жертвой бездумной жестокости и пострадал без вины, а я дошел до предела своих знаний в попытках ему помочь. Госпожа Цинху фыркнула – звук, сорвавшийся с ее уст, был скорее звериным, чем человеческим, – и метнула подолом по земле. – Твой… друг – нелепая ошибка буйных созданий из северных гор, к которой вы, люди, зачем-то добавили свои старания. Пустая трата сил. Разбитую чашку не сложишь – трещины все равно будет пропускать воду, даже через золотой клей, который лишь подчеркнет своей красотой ее бесполезность. – Госпожа все знает о красоте и пользе. Несомненно, она знает также и о справедливости. – Справедливость – человеческое понятие. – Скудоумный, должно быть, обманулся, читая многочисленные рассказы о том, как хули-цзин проучили того или иного человека за жестокость или дурной нрав? – И за ослиное упрямство – тоже случалось, не забывай об этом! Линь Чэнь подавил недостойный порыв зажмуриться. Она скользнула к нему, прошуршав подолом из жесткой парчи по траве, легко коснулась пальцами подбородка, заставляя поднять голову. – Упрямством ты наделен не меньше, чем этот сумасбродный Линь Цзе, твой отец. И язык у тебя подвешен неплохо для такого юного создания. Дай-ка мне посмотреть, что за сокровище ты выкопал из могилы и носишься теперь с ним? Она проплыла мимо него к Мэй Чансу. «Приветствую чтимую госпожу», – тихо и четко проговорил тот у Линь Чэня за спиной. – Ты умираешь, дитя, и знаешь об этом? – спросила лиса в ответ так ласково, что в это мгновение здоровое, тренированное сердце Линь Чэня неожиданно пропустило удар. – Мы все умираем, госпожа, – показалось, или в почтительном голосе Мэй Чансу скользнула едва заметная нотка иронии? – А я – так и вовсе живу в долг у высокомудрой семьи Линь и молю Небеса лишь о том, чтобы моей жизни хватило на достижение главной цели. – А вовсе не на то, чтобы еженощно радовать этого моего отпрыска, стараниями которого ты только и жив? – В иронии человеку нечего было и соревноваться с лисицей-оборотнем. – Чудесно. Если бы не чахлое тело, из тебя мог бы получиться хороший хули-цзин: в тебе достаточно себялюбия и безжалостности. Повисла тишина. В этой тишине госпожа Цинху едва приметно вздохнула. – Хорошо. Хорошо. Вы оба – упрямцы, которые держатся друг за друга и за ту цель, что застит глаза обоим. Поднимитесь с колен, довольно, и перестаньте бояться один за другого. У меня от ваших страхов шерсть на загривке дыбом встает… *6* Мэй Чансу никогда не видел у своего друга такой идеально прямой спины и не слышал так тщательно подбираемых слов. Явись в Архив Ланъя императорский отряд с приказом об аресте, тот, наверное, держался бы с ними свободнее, чем сейчас – с родной матерью. Да, безусловно, хули-цзин были печально известны тем, что пожирали духовную сущность людей, точно ребенок – жареные тыквенные семечки, но ведь там, по дороге, Линь Чэнь говорил вполне уверенно, что им ничего не грозит! А сейчас тот как будто находился в непривычной оторопи, пораженный первой встречей с родительницей, которую всю свою жизнь не знал и которая внезапно оказалась скорее гневна, чем ласкова. Между тем госпожа Цинху, растратив первый гнев на них двоих, обратилась к гостеприимству, пригласила обоих в дом, предложила там присесть и выпить чаю. Мэй Чансу немедля вспомнились сказки старой няни, в которых героя предостерегали ни в коем случае ничего не есть и не пить в царстве духов, – но чайник был самый настоящий, и чай, и подушки, только сам дом казался пустым, как высохший стручок гороха, и навевал ему безотчетную тревогу. Налив обоим чаю, чтимая госпожа обратилась к Линь Чэню, добродушно его распекая: – Пришло же тебе в голову привести это искалеченное дитя прямо ко мне, неразумный! Знал бы ты, как мне хочется сейчас обернуться. Когда я говорила про шерсть дыбом, это было отнюдь не фигурой речи. Это совершенно ужасно – когда от потрясения поднимается вся шерсть на спине, а приходится сохранять бесшерстый облик. Она кокетливо повела точеными плечами, и шелка ее богатого наряда, густо-рубинового с бледно-голубой вышивкой, колыхнулись, как воды на закатной реке. – Мы можем отвернуться и зажмуриться. если госпожа не желает, чтобы мы видели превращение, – потупив голову, предложил Мэй Чансу, хоть и не к нему обращались. – Ну уж нет! Недаром я столько лет воспитывала в себе добродетель терпения. – Госпожа Цинху порывисто вздохнула. – Но поверь мне на слово, дитя, ты представляешь собой нестерпимое зрелище. Хули-цзин не может быть калекой – это противоречит нашей истинной природе. Естественный порыв толкает меня оказать тебе милосердие и прервать эту жалкую жизнь. У Мэй Чансу замерло сердце. Лисы-оборотни слабее человека и не в силах причинить ему физический вред – но это когда речь идет об обычном человеке, а не истощенном недугами больном... А Линь Чэнь, кажется, осознал, что приподнялся с колен, уже после самого движения, когда его одернул властный голос матери-лисы: – Сиди смирно, юноша, и не оскорбляй старших непослушанием! Не бойся, я понимаю ваши обстоятельства и к тому же добросердечна, я не стану чинить вреда никому из вас. Более того, я расщедрюсь на предостережение: если тебе, юный лисенок, случится попасть в лапы лис-оборотней, не связанных обетом непричинения зла, жизни твоей останется на один глоток. Держись подальше от таких мест, где можешь их встретить. Вы оба это поняли? – Да, госпожа. – Линь Чэнь едва приметно выдохнул и коротко поклонился. – Благодарю вас за совет. – Хорошо. Теперь я готова выслушать и узнать, к чему Небеса послали мне это испытание и зачем ты проделал весь этот путь. Только не дергайся, нетерпеливый! Лин Чэнь уж и вовсе застыл истуканом, так что, очевидно, сказанное относилось не к видимым движениям, а к беспокойным порывам его души. Тем не менее, он явно сумел взять себя в руки, потому что далее в безжалостно точных словах изложил случившееся с тогда-еще-Линь Шу в горах Мэйлин, его лечение в Архиве и главное – те меры, которые Мэй Чансу предпринимал теперь регулярно для пополнения своего ци и которые столь пагубно обернулись вредом в последний раз. – Он избирает молодых, но не юных, здоровых, не страдающих никакими видимыми недугами мужчин и позволяет им изливать семя в свое тело. Один-два раза за луну. Ни с одним из них он не пополняет свою силу дважды и ни один не питает к нему недоброжелательства после, – перечислял Линь Чэнь добросовестно, а Мэй Чансу молча благодарил свою всегдашнюю бледность и то, что румянец был нечастым гостем на его щеках – иначе он бы не стерпел разговоры об этом непотребстве с почтенной дамой, не зардевшись до алого цвета сливовых лепестков. – Это разумно, хоть и слишком скучно, – сказала хули-цзин равнодушно, как если бы речь шла о правильно сваренном супе. – Но в последний раз, а именно меньше луны назад, мой друг чувствовал себя не слишком хорошо – и не смог этого вовсе. – И это с мужчинами случается, как ни уповают они на крепость своего жезла, – улыбнулась она одними губами. Мэй Чансу усилием воли удержался от того, чтобы не прыснуть в рукав. Смешного в обсуждаемых делах ничего не было. – Госпожа, возможно, переменит мнение, если узнает, что «не смог» говорится не про его способность подняться к вершинам удовольствия на ложе, а про умение воспринять ци. Напротив, он растратил ее столько, что после три дня пролежал, терзаемый лихорадкой. – Еще и лихорадкой? – она скривилась. – Обычное по весне недомогание, госпожа. Она треплет моего друга уже не первый год. Тяжко – но не смертельно. Госпожа Цинху встала и прошлась по комнате, шурша жестким шелком подола, точно бабочка-бражник крыльями. Они с Линь Чэнем напряженно смотрели на нее снизу вверх. – И ты полагаешь, я знаю готовый ответ, отчего это больное дитя занемогло еще сильней? – Она скривилась. – Это ведь ты – лекарь. Очень человеческое занятие. Даже в твоем отце меня всегда изумлял этот интерес к несовершенному и поломанному. Мэй Чансу только было открыл рот, чтобы резонно возразить: как так, хули-цзин могущественны, но не неуязвимы, – но Линь Чэнь положил палец ему на губы. – Он излился, а ты не смог принять, дитя? А достаточно ли оказалось твое наслаждение? – вдруг обратилась она уже не к сыну, а прямо к Мэй Чансу. – Каким оно было? Расскажи мне. Он открыл рот. Запнулся. Прекрасная госпожа, мать его друга, добродетельная дама смотрела ему в лицо – и мелькнувший кончик ее языка обвел губы движением настолько немыслимо чувственным, что Мэй Чансу наконец-то покраснел разом от ушей и до ключиц. – Я… – Боги девяти небес, откуда у тебя это? – поморщилась госпожа Цинху, словно раскусила клопа вместе со сладкой ягодой. – Что? – переспросил он глупо. – Застенчивость! Нелепая человеческая привычка. Лис может опасаться того, что страшно; может осторожничать с тем, что неизвестно; но бояться говорить и думать о вещах, таких же естественных, как кусок мяса на обед? Прекрати немедленно. В тебе и так достаточно отвратительных вещей, от которых мне хочется скалить зубы. Так как это было? – Как обычно, госпожа Цинху, не сильнее и не слабее, – ответил Мэй Чансу смиренно. – Снизойдите к моему косноязычию – такое трудно пересказать словами. Сердце бьется бешено, все тело сводит, но не болью, и ты взрываешься, точно горшок с порохом. Наслаждение на ложе для меня привычная вещь. – Он помолчал. – Обычно за ним следует прилив сил и нечто, похожее на опьянение. На этот раз была слабость, головокружение – и потом я ничего не помню. – Может, это в нем оказалось нечто необычное? В твоем источнике ци. Мэй Чансу честно задумался – лицо молодого Сянь Жу промелькнуло перед его мысленным взором, уже смазанное памятью и похожее на десятки других. Необычного в нем было не более, чем в горсти проса. – Я не знаю... Человек как человек. Он слуга в моем доме. Молодой, сильный, исполнительный. Резкие скулы, круглое лицо, судя по выговору – с Юга, из Сычуани или Юньнани. Хули-цзин снова обвела верхнюю губу кончиком языка – но на этот раз не соблазнительно, словно задумчиво. – Случалось ли тебе с тех пор сочетаться телами? – спросила она без обиняков. – Нет, госпожа, – вмешался Линь Чэнь, словно он лучше знал. – Сначала нездоровье совершенно лишило его сил, а затем я воспретил ему весенние утехи, пока не станет понятно, что же произошло. – Что, даже на ложе между вами двоими? – взглянула она остро. – Вы же постоянно сплетаете рукава, это ясно любому, у кого есть хоть какой-то нюх. – Что бы я был за лекарь, если бы ради собственного удовольствия нарушал правила, служащие для безопасности больного? – Ну что ж, это было сделано разумно, и ты сохранил его тело неизмененным, – неохотно одобрила она. – Догадываюсь, что ты за это время претерпел немало от капризов юного лисенка, желающего получить свое, и если выстоял – то характером изрядно похож на своего отца. Ты ведь хочешь это дитя. Даже сейчас. Линь Чэнь склонил голову – то ли в благодарность за похвалу его стойкости, то ли смущенно пряча глаза, едва разговор хоть намеком затронул тайны внутренних покоев его родителей. И его-то за застенчивость госпожа Цинху не выбранила! Очевидно, для полукровок у нее и мерки были иные. – Значит, ты не оставил мне выбора – и придется мне его самой попробовать. – Хули-цзин снова облизнулась, теперь с открытым торжеством. – Но... – А ты чего ждал – что я примусь гадать о его недуге, бросая стебли тысячелистника в воду? Уволь меня от ваших людских суеверий. – Но как? – повторил Линь Чэнь недоуменно. – Ты еще спрашиваешь? – Она мелодично расхохоталась. – Не смею спорить с вашей мудростью, госпожа, но батюшка сказал мне с уверенностью, что ни хули-цзин, ни их отпрыски не могут воспринять энергию ци друг от друга. Если бы не это, я бы тогда... – Тогда бы ты, безрассудный, растратил дарованную тебе жизнь на того, кому и жить-то не следует! – рявкнула она, на мгновение выходя из доброжелательного ласкового образа. – Но нет, в этом твой отец не ошибся. Однако кто тебе сказал, глупый, что я проглатываю все, что способна откусить? Все сошлось в одну точку, и Мэй Чансу вдруг понял, отчего так страшно напряжен Линь Чэнь, точно пружина самострела на взводе. Добродетельная хули-цзин не охотится – но, сомкнув зубы на том, что отдано ей доброй волей, сумеет ли сдержать искреннее отвращение к «тому, чему жить не следует»? Незаметное постороннему глазу усилие – и сладкая, безболезненная смерть, как намекнул им по дороге один из ее обликов с ветки раскидистого вяза… Он отставил чашку и со всей учтивостью поклонился в землю. – Не надо, прошу вас. Пощадите, госпожа Цинху; не меня, так Линь Чэня, потревожившего вас единственно из милосердия ко мне и дружеского долга. Все замерли. – Страх туманит рассудок твоему лисенку. Ты тоже думаешь, что я намерена его загрызть? – спросила хули-цзин с оскорбленной холодностью, глядя на Линь Чэня в упор и словно вовсе не видя Мэй Чансу. – Ваши намерения доподлинно известны только вам, чтимая госпожа, – уклонился от ответа тот, почтительно складывая руки. – А ведь ты ни разу не назвал меня матушкой, сын Линь Цзе, – думаешь, я этого не заметила? Линь Чэнь посмотрел ей прямо в глаза и произнес четко: – Так ведь и вы можете быть кем угодно под этим обликом... госпожа. – Если так, – проговорила она капризным голосом избалованной столичной дамы, – ты не опасаешься, что вы двое так и не выйдете из этого леса? Ну вот, дошло и до угроз. Как быстро все покатилось под откос, словно оставленная без пригляда повозка. Но Линь Чэнь, боец вне рангов и искушенный даос, не привстал и не положил руку на меч, а сказал только: – На кого надеяться недостойному сыну, как не на родителей? Мой отец наставил меня приехать сюда. Моя мать не отказалась встретиться со мной. О чем мне еще мечтать? Разве что об их снисхождении к моему ничтожному суждению о том, что в этом деле зло, а что – благо? – Ты точно похож на него – на своего отца Линь Цзе: такой же краснобай! – фыркнула госпожа Цинху, и воздух вокруг нее перестал дрожать горячим маревом. – Только он определенно был решительнее. Или это порченый лисенок вселяет в тебя излишнюю осторожность, сын? «Во-первых, я не лисенок, а взрослый мужчина, искушенный интриган и глава воинской гильдии. Во-вторых, меня, кажется, только что назвали трусом». – Матушка совершенно права, – согласился Линь Чэнь. – Не памятуй я об осторожности каждую минуту за себя и за него сразу, наши дела были бы куда печальнее, – вздохнул Линь Чэнь и подтянул Мэй Чансу к себе. «Ах, простите, не трусом, а отчаянным безмозглым идиотом. Одно другого не легче». – Как сложно с вами, людьми! – в пугающем согласии с его мыслями воскликнула хули-цзин. – Он боится меня, ты боишься за него, все запуталось, как та сетка, что ставят в лесу охотники. Твой лисенок умен – мне действительно было бы слишком легко выпить его дыхание. И чем больше я стану заверять, что не желаю ничего такого, тем подозрительней он сделается. Но мы что-нибудь непременно придумаем… Она поднесла ладонь к лицу и подула на нее, точно отпускала в полет невидимую бабочку. Как будто пар в морозном воздухе, ее дыхание сгустилось в полупрозрачное сияние, и из него соткался шарик белого пламени, окруженный светло-голубыми вспышками, – совсем небольшой, размером с голубиное яйцо. Мэй Чансу смотрел за этими фокусами с удивлением, а вот на лице Линь Чэня отразилось понимание: – «Звездный шар», госпожа? – Образованный сын – радость для родителей, – улыбнулась та, бережно кладя на стол рядом с чайником шарик, который приобрел молочную непрозрачность и перламутровый блеск настоящего жемчуга. – Да, именно он: вместилище волшебной части моей души. Истории про то, как некий удалец сумел хитростью отобрать волшебный шар у лисы-оборотня, чтобы та исполнила любое желание в обмен на свою душу, образованный сын знатной семьи всегда почитал просто сказками и не более. Ладно, притчами для просвещения и предостережения простецов в делах, затрагивающих этих магических созданий. Потому что в этих сказках мстительная по натуре хули-цзин всякий раз обрушивала несчастья на человека, осмелившегося принудить ее к подобной сделке, так что сейчас Мэй Чансу тоже предпочел бы запугивать и шантажировать десяток злобных разбойников, а не одну изящную даму в нарядных шелках. – Нам придется поверить друг другу, дитя, – взглянула госпожа Цинху в глаза Мэй Чансу, и лицо ее было ласковым. – Тебе – что я не намереваюсь пресечь твою жизнь, а мне – что мой сын не захочет меня лишить накопленного за столетия духовного опыта. – А мне, – добавил Линь Чэнь с явной насмешкой в голосе, – что ты не струсишь перед неведомым, приятель. Когда Линь Чэнь что-то запрещал, Мэй Чансу еще мог с ним поспорить. Но когда тот говорил «да», как ни страшно и ни больно бывало им обещанное, уже привычным было глубоко вздохнуть и сделать шаг вперед. Госпожа Цинху скользнула к нему – плавно, словно лепесток пиона по воде, – и прижалась губами к губам. Вот как себя чувствуют те, кого он увлекает на ложе? Это теплое, обволакивающее, затмевающее разум, стирающее всякую боль чувство – счастье, наверное. В нем было сразу что-то и от будущей безопасности, и от славной победы, и от их первого с Нихуан поцелуя, и от того, как просыпаешься утром в постели здоровым и сильным, и будущее лежит перед тобой… Он почувствовал резкую боль, из прокушенной губы закапала кровь, а укусившая его хули-цзин, взвизгнув, отскочила. – Ах ты, малоумный! Щенок помоечный, да думаешь ли ты головой или «черепашьей головкой», прежде чем всякую дрянь к себе тащить? – закричала она не хуже прожженной торговки на припортовом рынке. Мэй Чансу завороженно смотрел, как на ее губах вздулся пузырек окрашенной кровью пены; тут она взмахнула широким рукавом и вовсе исчезла из виду, и только из пустоты, образовавшейся на месте изящной дамы, доносились звуки самого ужасного вида – то ли кто-то рыдал, то ли извергал из себя содержимое желудка. Но Линь Чэнь, хоть вздрогнул, все же оставался сидеть, и жемчужина души покоилась на столе, так что и Мэй Чансу решил погодить, прежде чем с криком выбегать в двери. В глазах защипало, он сморгнул, а когда открыл их – хули-цзин вновь сидела перед ними. Лицо ее было бледным и неподвижным, но глаза горели сильней, чем тогда, когда она впервые показалась перед ними на поляне возле хижины. – Что случилось, госпожа Цинху? – осторожно спросил Линь Чэнь. Обращение «матушка» перед лицом этой откровенной ярости явно вновь было забыто. Не отвечая ничего, она обеими руками взяла со стола светящийся шар и поднесла к лицу, точно курильницу с благовониями, вдыхая аромат. Прошло несколько мгновений – наконец она опустила руки. – Что? Паленая собачья шерсть, иссоп и дурман-трава в его крови! Да чтоб твой хвост до волоска вылез, непочтительный сын! – Прекрасная дама сморщила нос, обнажая передние зубы и с явным усилием стараясь не чихнуть. –Что ты мне притащил? Откуда твой лисенок взял эту гадость, я тебя спрашиваю? Она замерла, как статуя, ее глаза расширились, зрачки затопили радужку. – Или ты это ты сварил на этой дряни свои человеческие зелья и выпоил лисенка, чтобы потом отравить меня под предлогом просьбы о помощи?! Ее голос поднялся до визга, подол платья взметнулся, оборачиваясь белой опушкой хвоста, в воздухе повеяло холодом. Линь Чэнь застыл с ладонью в каком-то чи от рукояти меча, готовый не дать разъяренной лисице вцепиться в горло слабосильному другу. Скульптуры отчаяния и ярости, парные, как льва и львицы ши у входа во дворец. Мэй Чансу оставалось только шагнуть вперед, заступив между ними двумя, и согнуться в поклоне. – Недостойный умоляет о прощении за дерзость, но просит вспомнить, что рыбы не летают, а умные люди не делают чудовищных глупостей. Мастер Линь Чэнь взял от своих родителей самое лучшее. Разве мог он покуситься на родную мать столь безумным и бессмысленным образом? Я готов поставить на это свою жизнь, если чтимая госпожа того пожелает. «Чансу, куда полез!» и «Наглый щенок!» прозвучали у него над головой редкостно слаженно. Воистину, родственники. – Если госпожа пострадала небрежением ничтожного, нет ему прощения. Ему остается только надеяться, что мастерство его друга способно исправить нанесенный вред, – добавил он, обращаясь к затоптанным доскам пола. – Да что он может, – надменно бросил женский голос, но рычания в нем, кажется, больше не слышалось. «В делах исцеления Линь Чэнь может все! Даже оттащить отравленного ядом Огня-Стужи от края смерти и удерживать его на этой грани не один год. Чего он не может, так это безболезненно выбирать между сыновней почтительностью и дружеской верностью. Облегчим ему задачу, тем более что если прежняя сила осталась хотя бы в одной части тела бедного Мэй Чансу, то эта часть – язык». – Больной почитает знания своего лекаря, но смиренно понимает, что юность склонна недооценивать свое невежество, – объяснил он все тем же доскам, отчаянно сосредотачиваясь на том, чтобы его голос звучал как можно убедительнее. – Надежда лишь на то, что госпожа просветит нас. Однако позднерожденный, как бы ни был он неразумен, верит, что его глупость оказалась не столь велика, чтобы глотать собачью шерсть… – Откуда мне знать, не затронул ли твой недуг еще и разум… Определенно затронул, раз ты пытаешься прямо сейчас применять на мне чары. На мне, ты, невежественное, но хитрое дитя! «Ой. Я нечаянно, я не хотел!» – чуть не воскликнул он, но такое оправдание не проходило и тогда, когда ему было пять и он носил детское имя. – Госпожа… – Это, конечно, безмерная наглость с твоей стороны, но позволяет думать, что ты не отравился этой дрянью вконец… – Голос ее прозвучал уже спокойнее. – Ладно, вставай, хватит обнюхивать землю. Если желаешь показать покорность, подставляй горло, а не спину. Мэй Чансу распрямился, стараясь не охать, подобно старику, от боли в суставах. Линь Чэнь смотрел на него настороженно, то ли ожидая, что он сейчас лишится чувств, то ли разглядев под его подолом пушистый хвост. – Разумеется, ты не набил рот собачей шерстью и не катался по едкой траве с огненным началом, отгоняющей духов. Ты бездумно поглотил жизненную силу от мужчины, взятого тобою на ложе, а уж он и был источником отравы, которая для нашего нюха отдает самыми мерзкими вещами. Враг ли это, намеренно подосланный тебя обессилить, или ученик какого-нибудь безумного колдуна с Западных гор, или дурень просто суеверно нацепил деревенский амулет против волшебных созданий, я знать не знаю. Сам разберись. Младенцы часто тянут в рот неподобающее, но, надеюсь, впредь ты будешь осторожнее. – Мать-лисица снова сморщила нос и фыркнула. – А теперь я желаю серьезно поговорить со своим отпрыском. Выйди и оставь нас. Линь Чэнь попробовал лишь открыть рот и возразить, но она прикрикнула: – Молчи, сын! И так твое непослушание дошло до немыслимых пределов. Думаешь, я не видела, что ты готов был взяться за острую сталь? Не искушай меня желанием опробовать на тебе зубы. – Гнева в ее голосе не слышалось, но непреклонность звучала. Мэй Чансу попятился к дверям. Юнцом, с приложением самых разных эпитетов, его, случалось, именовали (хотя с каждым месяцем все реже), но младенец – это было чересчур. А что, если перед четырехсотлетней лисой-оборотнем все его способности и доводы и вправду выглядят не более впечатляющими, нежели плач младенца, и он оставался невредим только в силу ее благожелательности? Это следовало обдумать. – На земле не сиди, – бросил Линь Чэнь привычно ему вслед. – Возьми седло. «Буду я еще расседлывать мула! Так… вокруг похожу». Тем более, что на ходу думается лучше. А подумать было о чем. Список вещей, которые могли помешать Мэй Чансу дожить до осуществления цели, неожиданно вырос. Ему и так хватало кровавого кашля, боли, ничем не выводимой смертельной отравы в костях и розыска, который до сих пор учиняло лянское Управление Сюаньцзин всем выжившим солдатам армии Чиянь. Но колдуны с Западных гор? Собачья шерсть? Другие лисы-оборотни, для которых он, оказывается, – извращение естественного порядка вещей? Внезапно тот волшебный дар, который он получил в утешение вдобавок к яду Огня-Стужи и который до сих пор приносил ему лишь плотское наслаждение с толикой неловкости, показался не таким уж безобидным. Он и вправду был точно дитя, что протягивало руку к пламени свечи, не ведая об опасности обжечься. Мэй Чансу хватило бы решимости отказаться от наслаждения, сопряженного с заимствованием чужой ци – но вот беда, без этого вливания ци его охватывала такая слабость, что он порой по полдня не мог встать с постели. Однако крепнувшую в последние месяцы мысль, не взять ли ему в обыкновение регулярно прогуливаться по веселым домам Ланьчжоу, всякий раз – разным, стоило теперь отбросить раз и навсегда. К риску подцепить там дурную болезнь (которая, как и любая зараза, была для него опасна) добавлялась возможность отравиться неправильной ци. Совпадет одно с другим – и уже можно заказывать надгробие. Да что же он за создание такое нелепое, неприспособленное к жизни!.. Человеческий калека, лисий уродец, обуза для своего друга. Следовало вернуться обратно в дом, пасть в ноги госпоже Цинху и попросить долгого подробного наставления о том, куда малолетнему лисю правильно ставить лапы, как выбирать нужную еду и где остерегаться капканов, – да вот только она сама, похоже, с трудом удерживалась от желания прихватить его зубами за горло. Он прошелся по расчищенной земле: дюжину шагов туда, дюжину обратно. Участок и дом носили следы запустения, прерываемого редкими визитами, словно здесь по-настоящему никто не жил. Вероятно, хули-цзин появлялась тут лишь ради назначенных встреч. Им повезло, что она согласилась выйти к ним – хотя сейчас в доме происходило отнюдь не нежное воссоединение родственников. Громким голосам затянутые вощеной бумагой окна и двери не были помехой. Но не навредит же сыну родная мать? Не навредила. У Мэй Чансу уже ноги устали расхаживать туда-сюда, когда Линь Чэнь вышел из дома, хмурый и решительный. Зыркнул на Мэй Чансу, словно намереваясь ему по привычке выговорить за неполезное для здоровья поведения, но не стал. Только бросил: – Я попрощался с чтимой госпожой за нас обоих, вряд ли она покажется тебе еще. Поехали. Даже обычные лисы стараются иметь второй выход из своей норы, а уж волшебная хули-цзин имела все шансы выскользнуть из дома так, чтобы ее нельзя было заметить. – Ты расскажешь мне что-то? – спросил Мэй Чансу осторожно, когда они въехали под зеленый полог леса. – Расскажу и даже распоряжусь. В ближайшее время ты будешь пить укрепляющее и спать только со мной. Тем временем нам надо будет обратиться в пару окрестных монастырей из тех, что побогаче, и написать в столичные книжные лавки. Желательно получить несколько разных списков «Гуй-ху чжуань». Сравним внимательно – будем знать, что должен и не должен делать правильно воспитанный, а не дикий лис вроде тебя. – Истории о бесах и лисах, записанные бродячим студентом? Простонародные? Линь Чэнь кивнул, словно довольный экзаменатор прилежному ученику. – Мы их читали друг другу, когда были детьми, – припомнил Мэй Чансу. – Не помню там ничего полезного. Только всякие страшные сказки про то, как лисы становятся людоедами и выгрызают человеку печень, или держат учетные книги жертв своего распутства в старых могилах, или упиваются в харчевне рисовым вином и неосторожно показывают хвост из-под подола. Кстати, там еще говорилось, что если из этого хвоста надергать волосков и сжечь на пламени свечи, назавтра тебе светит удача в любви… – Ты всегда об одном думаешь, распутный лисенок, – сказал Линь Чэнь и наконец-то улыбнулся. – Это кто из нас распутный! Это ведь ты начал разговор с того, что желаешь делить со мною ложе, – поправил Мэй Чансу кротко, пряча улыбку. Внутри постепенно распускался тугой узел беспокойства. – Желаю. – Линь Чэнь задумчиво разглядывал деревья вокруг, точно намеревался прочитать на их коре разгадку тайн мироздания. – Видишь ли, я сегодня узнал кое-что новое о том, как правильней всего обращаться с юными лисятами во внутренних покоях, а когда разберусь в этом деле до конца… – Пфе! И это было единственное, чему тебя научила госпожа хули-цзин? – Мэй Чансу состроил негодующую гримасу – Мой лис не только распутен, но и догадлив! Разговаривать с тобой еще раз госпожа Цинху не согласилась бы и за мешок жареного тофу, но кое-какие подсказки дала. Открывай сборник сказок, о котором я сказал, и читай не все: верь лишь тем главам, что первым же знаком начинаются с названия места, где случилось необычное, и только до слов «еще ученые люди говорят», и отделишь правду от вымысла. *7* После того, как жизнь несколько раз тебя встряхнет, подбросит и приложит о твердые камни, хочется хоть недолгой передышки под надежной крышей собственного дома. Даже так – на собственном ложе, когда после тяжелого пути ломит все тело. А недаром говорят: дом – это не столбы и кровля. Это – люди. – У тебя чудесные руки, Линь Чэнь. В них моя надежда и мучение… – произнес Мэй Чансу невнятно, уткнувшись лицом в валик. Воистину, в руках своего друга он всегда делался словно мягкая глина, вне зависимости от того, практиковал ли Линь Чэнь в этот миг исцеление или предавался страсти. Как будто тело самого Чансу вступило с Чэнем в заговор – и любой недуг ненадолго отступал, а любые тревоги, мучившие разум, никак не препятствовали разжигаемому им жару. Линь Чэнь ничего не ответил, но его волшебные пальцы нажали какую-то точку на спине так, что Чансу взвыл: – Ой, полегче! До страсти им пока было еще далеко. Опытный целитель Линь Чэнь попросту мял его, как хозяйка – тесто, восполняя недостаток нежной лекарской заботы, которую Мэй Чансу недополучил, пока где-то там шлялся. «Где-то там шлялся», – это он сам мысленно добавил. Переводя на язык слов безмолвное нажатие пальцев. – Знаешь, что своими руками ты умеешь сказать больше, чем иные – голосом? – предпринял Мэй Чансу еще одну попытку. – Вот сейчас ты громко и с упреком бурчишь каждым нажатием на мою несчастную спину. Что я не соблюдал предписания, или соблюдал не так, или не то, и вообще мне не следовало уезжать… – В твоем организме, – сообщил Линь Чэнь ровно, – избыток холодной иньской пневмы, которая у тебя обычно порождает лихорадку, застой в мышцах и хрипы в дыхании. Не могу сказать в точности, где ты ее поднабрался и что именно из моих наставлений при этом не соблюдал, так и хочется сказать – «все»... – Отчего бы мне не получить избыток инь в месте, полном гостеприимными красавицами! – попытался пошутить он, незаметно перейдя затем от шутки к тому, что его язвило последние пару дней. Но не вышло. – Молчи уж, ценитель женской красоты, – отрезал Линь Чэнь. – Если тебе нужна была женщина, за ней не стоило ехать по дождливой погоде за несколько дней пути. Не важно, была ли это госпожа десятка парчовых домов или любая из ее девушек. А уж если ее обхождение тебя разочаровало, тем более не стоило возвращаться так спешно по холоду и дождю. У тебя сейчас есть все шансы узнать, что мои руки могут не только бурчать, но еще и очень громко ругаться. – Но я был должен… – А еще мои руки умеют наказывать несносных лисят, так что не искушай меня! – рявкнул тот. – Неужели так сложно помолчать? Или ты непременно хочешь поругаться и после массажа и игл лечь спать в гордом одиночестве? Его ладони были твердыми и горячими, точно нагревшийся на солнце камень, а пальцы гуляли по точкам ци вдоль хребта, точно беспутный муж по домам наслаждений – не задерживаясь нигде и всюду оставляя свой след. Привычное тело с охотой признавало их власть, сведенные мышцы понемногу разжимались, и Мэй Чансу послушно захлопнул рот и задышал размеренно – как Линь Чэнь того требовал всякий раз. Касания ладоней постепенно сделались мягче, они уже не давили, а гладили, и Мэй Чансу посмел вздохнуть вслух: – Ты же знаешь, друг мой, что молчание противно моей природе… – Обычно у лис длинным бывает хвост, а не язык, – услышал он ответный смешок. – Но может быть, я все-таки смогу добиться от тебя молчания? Например, так? – теплые губы легко и щекотно прикоснулись к лопатке. – Или так? – Кончик языка прочертил по позвоночнику, от загривка вниз, заставив лежащего выгнуться. – Ладно, я добрый: стонать тебе можно. А как тут было не стонать? Чэнь ласкал его неторопливо – словно в их распоряжении было сколько угодно времени. Пусть хоть небо упадет на землю, а он все равно продолжит дразнить Чансу неспешными касаниями губ и пальцев. Чэнь то обрисовывал поцелуями лопатки, то оглаживал бока, попутно умудрившись просунуть руку чуть дальше и ущипнуть сосок, то принимался мять ягодицы, прихватывая так крепко, что от пальцев должны были остаться темные следы. Мэй Чансу весь извертелся, но что он мог поделать! И что только Линь Чэнь – воплощение силы, здоровья и чувственности – в нем нашел? Мэй Чансу прекрасно понимал, что без лисьих чар он на ложе не подарок. Беспокойный, хилый, одержимый одной целью сверх всякого разумения – но да, еще и покорный рукам Чэня и не имеющий никаких сил противиться его желаниям. Если тому нравится, чтобы он и томился, и вскрикивал, и проявлял жадное нетерпение, отзываясь на любое касание пальцев подобно струнам циня, это Мэй Чансу даст ему с радостью. Тем временем Линь Чэнь легко перевернул его, приподнял на колени – и продолжил. Склонился, провел языком по ключицам, прихватил зубами сосок – едва-едва, лишь обещая ласку, но тут Чансу перетряхнуло крупной дрожью, и он не выдержал. – Я... послушай… так не честно? Ты же дразнишь меня! – слабо возмутился он. Ухватил Линь Чэня за ладонь и проговорил быстрой скороговоркой: – Если тебе слаще начать наше воссоединение с того, чтобы я сдался и признал твое главенство – тебе и просить не обязательно. А тем более вместо нежных слов честить меня несносным, угрожать наказанием и заставлять молчать, когда кричать хочется. – Какой ты глупый лис. Кто тут говорит о главенстве? Я тоже соскучился. – Ладонь Чэнь не выдернул, наоборот, сжал крепко, словно пытался удержать его на месте. Прильнул к запястью, губами поймав заполошно бьющийся пульс. – Сейчас не время для разговоров. Ты сам себя не жалеешь – и я всего лишь поработал над твоим телом достаточно, чтобы ты мог раскрыть мне объятия. Поспеши же. – Я и так спешу, – сказал Мэй Чансу тихо. – Все время спешу, желая получить все и сразу. Понастроил планов на дюжину лет вперед, но все время боюсь, что на этом пути неизбежно споткнусь о какой-нибудь камень. – Я тебя поймаю, – пообещал Чэнь серьезно, привлек его к себе поближе и легонько шлепнул по заду. – А теперь перестань думать. Все равно ничего умного в твою голову сейчас не придет. Он пальцем очертил бровь, провел ниже, к скуле, убрал прядь волос и прошептал, едва касаясь губами уха: – Подумай лучше вот о чем: сколько тебя ни валяли по ложу, а ты в моих объятиях снова весь зардевшийся, несорванный бутон, узкий, жаркий – приходится ни ласк, ни масла не жалеть, чтобы впустил… – и прикусил зарозовевший краешек ушной раковины. Чансу немелодично взвизгнул, Чэнь рассмеялся. – Ах, так! – выговорил Мэй Чансу, отдышавшись и ощущая, что горят сейчас не только уши, но и щеки. Хотелось сразу и смеяться, и целоваться, и принимать чужую плоть в себя – неисполнимая комбинация. – Упреки, укусы, а потом еще и такие обещания, что я живьем горю? Ждешь от меня молчания и сам же подначиваешь? Он закинул руки Линь Чэню на шею и втянул его в поцелуй. Сперва нежно, почти робко, не торопясь, касаясь сухими губами, но длил это прикосновение еще и еще, прижимался все плотнее. И Линь Чэнь с охотой отвечал, лаская языком податливый рот, уговаривая губы разомкнуться, смешивая дыхание; он подхватил Мэй Чансу под лопатки и прижимал к себе так сильно, как только мог себе позволить. Губы Чансу дрогнули под его напором, и тот застонал прямо в поцелуй – низко и протяжно. Слова насчет ласк и масла и так уже заставили тело Чансу заняться жаром. Не теряя ни минуты, он уперся Линь Чэню ладонями в плечи – тот сразу же разжал руки, – вывернулся и лег ничком. От нетерпеливого ожидания мурашки побежали по спине, и Чэнь не обманул. – На моем ложе, подо мной, жадный до удовольствий лис – у кого еще есть такое счастье? – Когда тот хотел, мог посоперничать с любой хули-цзин в чарах. Голос его ложился на кожу Мэй Чансу, словно нежный шелк наилучшей выделки. Чансу уперся лбом в ткань подушки, тяжело дыша, и от того, что он ничего сейчас не видел, ощущения казались только острее. Пальцы, мягко надавившие на выступающие позвонки, посылали вниз по его хребту щекотную волну, которая, стекая в чресла, оседала там томительным возбуждением. Мгновенный укус, пришедшийся в загривок, заставил его охнуть и свести лопатки. Ладони обласкали спину и двинулись вниз, но задержались на его пояснице – и Чансу простонал разочарованно, уже успев представить, как эти широкие сильные ладони лягут на ягодицы и разведут их в стороны… Он дернулся нетерпеливо, но увы – Линь Чэнь был настроен пленных не брать и снисхождения на ложе страсти не оказывать. И когда тот наконец потянулся к изголовью, почти накрыв собой Чансу, то скользящее касание его широких шелковых рукавов, обмахнувших спину, показалось невыносимым. – Ну хватит уже меня мучить, – он не узнал собственный голос: с придыханием, томный, просящий. – Потерпи, еще чуть-чуть… В голосе Чэня не осталось насмешки, зато нетерпеливого желания хватало с лихвой. Никогда прежде тот не позволял себе отбросить пробку от флакона просто на пол – а вот сейчас она покатилась со звяканьем. В носу Мэй Чансу засвербило от резкого, пряного запаха масла, растертого между ладонями. Аромат гвоздики разжигал в нем страсть сам по себе – потому что всякий раз обещал ему знакомое наслаждение. Скользкие пальцы обвели контур южных врат, уговаривая тело расслабиться, уступить, отдаться. Раз, другой, нажали сильнее, и в горле Чансу родился низкий стон, когда пальцы проникли внутрь, раздвигая мышцы, готовя их к желанному вторжению. Он попытался нетерпеливо дернуться, податься им навстречу, презрев болезненное неудобство, но Чэнь не позволил. Линь Чэнь, который постоянно оберегал его. Который любил в нем не просто его самого, но и собственное искусство целителя, вложенное в слишком слабое и очень чувствительное тело. Ох… прямо-таки чересчур чувствительное, если судить по тому, с каким восторгом Мэй Чансу уже через несколько минут сжимался на драгоценном жезле лучшего друга, вскрикивал, задыхаясь, под каждым толчком плоти, и бесстыдно умолял о новых ударах. Он выплеснулся резко и сладко, однако скоро – недужный и слабый, он не был стойким бойцом в постельных баталиях, и его желание, хоть и жаркое, выкипало слишком быстро. Любовникам чудесного хули-цзин для наслаждения хватало и такой малости – а Чэнь, похоже, просто владел своим телом настолько, что достигал сверкающего пика вслед за ним одной силой воли. Линь Чэнь бесцеремонно запихнул его в нательный халат, подвязал, заново собрал разметавшиеся волосы лентой – и лишь потом, задрав рукава своих щегольских одежд до самых плеч, улегся рядом, закинув руки за голову. Сильный, горячий, почти не сбивший дыхания даже на пике наслаждения, а уж теперь и вовсе спокойный. – Теплого чаю? Поговорить? Спать? – предложил он любезно. – Почему теплого? – слабо возмутился Мэй Чансу. – Чтобы ты не обжег свой болтливый язык, – пояснил Чэнь с привычной насмешкой, на которую его друг уже и не обижался. – Я же вижу, что тебе не терпится меня вызвать на разговор. – Видишь? И затыкал мне рот? Негодование было тщетно – Линь Чэнь никогда ничего не делал без причины и никогда не руководствовался в своих поступках с ним своей несомненно нечестивой склонностью к шуткам. Это он приберегал для людей посторонних. – Нет ни одного дела, которое расстройство и волнение сделали бы лучше, и нет никакой пользы телу, уже завязанному беспокойством в тугой узел, переживать его причину снова и снова. Не согласен? Тогда просто считай, что мне не терпелось излить в тебя семя прежде, чем ты успеешь меня заболтать. И ведь неплохо вышло. – Ну знаешь! Я могу тебе вовсе ничего не говорить, – заявил Мэй Чансу, приваливаясь к его твердому, жаркому плечу. – Ладно, ты прав: не могу. Кому мне еще это рассказать? Я сегодня чуть нечаянно не убил человека. Молодую девушку, вся вина которой лишь в излишнем рвении и глупости. – Она бросилась под колеса твоей повозки? – Она изумительно играла на цине, и я имел неосторожность ее похвалить. Барышня восприняла это как поощрение и, гм-м… в общем, решила мне услужить и доказать справедливость поговорки, что мужской рот ничем не разнится с женским. – О боги, я делю ложе с человеком, который не в состоянии отличить мальчика от девочки! Знал бы способ отобрать у тебя наслаждение, которое сам только что подарил, – непременно воспользовался бы. Линь Чэнь выразительно фыркнул, и Мэй Чансу подумал, что, пожалуй, поторопился, приписывая другу разумную сдержанность. Чувство юмора Хозяина Архива иногда и перехлестывало через край. – Чэнь!.. Пусть меня спутал исключительный талант барышни к лицедейству и ее умение переодеваться в мужское – но в игре на нефритовой флейте она действительно хороша, и, знаешь, в тот самый миг я растерялся. Все равно как подносить губам чашку с горячим чаем, а глотнуть – хризантемового настоя с горным снегом. – Ну, растерялся – и? – Чэнь усмехнулся, глядя ему в глаза. – Знаешь, хитрый лис, для того, кто известен своим красноречием, ты поразительно скупо рассказываешь. И скучно. Давай лучше я… Он уселся в постели поудобнее, красиво взмахнул руками. – Смотри и учись. Трогательная история: тебя настолько смутило то, что утехи с девами тебе отныне недоступны, что от неловкости ты чуть не придушил красавицу ее же собственным рукавом. Серьезная жалоба: тебе невыносимо не управлять хоть чем-то вокруг тебя, ты попытался принудить барышню к послушанию и напряжением лисьих чар довел ее до обморока. Страшная сказка: ты потерял над собой контроль до такой степени, что чуть не выпил девицу досуха. И, наконец, самое правдоподобное: от женской инь ты сам лишился чувств, ну а барышня в ужасе то ли попыталась наложить на себя руки, то ли в самом деле кинулась под колеса твоей повозки, честно говоря, мне все равно. Зато теперь понятно, отчего тебя чуть было не доконали расстройство, погода и дорога. Я угадал в последнем случае? Стоило ли для всех считаться несравненным гением и тонким стратегом, если этого человека Мэй Чансу никогда не мог переговорить? – Почти во всем – и во всем преувеличил, – только и смог ответить он. – Досада еще никого не доводила до болезни, а что до потока инь… выражаясь неизящно, но точно, я им просто подавился, и девица Гун осталась жива. Но меня тревожит, что в следующий раз лисья сущность внутри меня окажется сильней, чем мое везение. – Но если не считать этой прискорбной неудачи, ты сделал то, ради чего ездил? – Конечно. Усталость и легкая хворь несравнимы с тем, что я получил. Я был по-настоящему рад увидеть Тринадцатого дядюшку в добром здравии и в расцвете его таланта. Хвала Небесам, как сочинитель музыки он сделался известен именно под прозвищем, потому падение нашего Дома его не погубило вместе со множеством прочих людей, что служили моим отцу и матери. Упоминание было мимолетным, но посреди ровного повествования он запнулся на долю мгновения, и пальцы Линь Чэня крепче сжали его плечо. Дело, дело, говорим только о деле! – Он непререкаемо намерен мне помочь, и в его верности нет ни единой причины усомниться. Со своей стороны, госпожа Шафран участвует в этом деле на принципах чистой выгоды и знает лишь то, что Союз Цзянцзо намерен получить свою долю доходов от развлечений столицы. Она пообещала нам свою помощь в обмен на благоволение Союза. Матушка Шафран умело ведет дела десятка изысканных домов развлечений, а среди ее девушек и юношей найдутся те, кто искусен в игре на пипе и цине по самым строгим меркам и кого она готова отпустить. Тринадцатый господин сможет выбрать из их числа своих учеников, исполнителей его прекрасных мелодий – и его приказов заодно. Уверен, что их совместными усилиями новый дом «Прекрасных звуков» в Цзиньлине заслужит широкую славу – а я тем самым получу в столице безупречную сеть осведомителей, вхожих в самые знатные дома. – Он договорил и вздохнул: – Вот только если будущие прислужники Дома Мяоинь не окажутся слишком ревностны в желании мне угодить, вроде этой барышни… – Хорошо уже и то, что барышня Гун не вздыхает под твоими окнами, кидая туда попеременно цветы и мандарины. А теперь забудь о ней, неверный, и подумай обо мне! – И то правда. Рассказывай, удалось ли тебе что-то отыскать? – Что ты за человек? – Линь Чэнь картинно всплеснул руками, на пол-цуня не достав краем взлетевшего рукава до его носа. – Усомнился в моих способностях, подумать только!.. Конечно, удалось. Отнюдь не праздное любопытство Мастера Архива двигало этими поисками. Заемная ци, впитанная Мэй Чансу на ложе, держалась в теле недолго, убегая, как вода из неплотно сжатой пригоршни. Не раз и не два он просыпался утром в мягкой постели так, словно всю ночь проработал на рисовом поле: в холодном поту, с ломотой в костях, сведенными мышцами и бешено бьющимся сердцем, которое вдобавок то частило, то пропускало удар. Найденные списки «Гуй-ху чжуань» дали лишь несколько полезных советов в отношении того, как накапливают жизненную энергию хули-цзин, и все же Линь Чэнь не сдавался. Он просеивал крупицы слухов, вываривал травы, закреплял результат в теле иглами и руками, выдергивая главу Мэй чуть ли не из рук очередного молодца, на твердом копье которого тот только что взлетел к небесам, – и запрещал себе и Мэй Чансу отчаиваться. Разговоры «не так ты ци усваиваешь и не так собираешь ее в теле!» привели их даже к яростной и малоприличной ссоре, когда Чансу всерьез упрекнул своего друга в желании оказаться на ложе третьим – отчего тот долго и преувеличенно смеялся, а потом столь же долго требовал с него извинений. Как странно устроен мир и как прихотливо сплетаются людские поступки! Линь Чэнь никогда не выражал одобрение его достижениям и столь же намеренно всякий раз напрашивался на похвалу своим собственным. Мэй Чансу всегда громко и цветисто ворчал на множество лечебных процедур, через которые тот его протаскивал, как тянут металл через отверстия для волочения проволоки, и жаловался, что они отвлекают его от дел. При этом Чэнь твердо знал, что тот переломит себя пополам и согласится на любые истязания, но дотянет живым и деятельным до срока исполнения своей мечты, а Чансу был так же уверен, что его друг способен на любое чудо, если требуется отыскать нечто, существующее в Поднебесной или на самих небесах. *** Море было неспокойным. Лампа-непроливайка раскачивалась под потолком каюты, и тени от нее вытягивались, метались, перетекали со стены на стену. Света она давала ничтожно мало, непригодно ни для каких занятий, но спасибо и на том. Лучше сидеть в тесноте и полутьме, чем ежиться на открытой палубе под солеными брызгами. – На палубе? Только через мой труп, – авторитетно заявил целитель своему многолетнему больному. – Даже не так: я бы и гневным призраком не пустил тебя мокнуть под дождем. – Спасибо за заботу, Линь Чэнь, но я все-таки сделан не из соли, под дождем не сразу растаю, а кожаный полог от воды изобрели не мы и даже не наши отцы. – Что за человек! – Линь Чэнь всплеснул руками, но осторожно, чтобы ничего не задеть в помещении размером чуть больше просторного сундука. – Только бы спорить. Слава богам всех девяти Небес, при волнении на море тошнота Мэй Чансу не мучила – что оказалось неожиданным подарком хрупкого и болезненного тела. Провисеть половину плавания, подобно мокрой тряпке, на ограждениях борта, страдая от морской болезни, было бы очень обидно и хуже того – опасно. Однако это не значило, что путешествие делалось приятным. – Ты знаешь, чем еще заняться ближайшие несколько суток? – Заучивать то, что пригодится тебе на суше? «Учиться и, когда придет время, прикладывать усвоенное к делу – разве это не прекрасно!» – Учитель Кун-цзы прав в любой своей мудрости, несомненно. Но разве не ты первый принялся сегодня жаловаться, что охрип, повторяя для меня наречие народности ва, на котором мне придется изъясняться ближайший месяц вместо обычной речи, и еще раз пересказывая путеводитель по этим землям, скудный, как ужин бедняка?. – Как же не устать от непрерывных трудов тебе на благо? Но ты можешь меня отблагодарить. Например, поиграть в любовную игру, модную в этом году среди столичной молодежи, – оживился Линь Чэнь. – И сколько халатов для этого нужно снять? – Мэй Чансу зевнул. – Я тебе хоть один сниму! – пригрозил Чэнь туманно. – И да, к накидке из шерсти этот запрет тоже относится. Нет, я предлагаю всего лишь писать мокрым пальцем искусительные знаки на твоей ладони. Отгадаешь полдюжины слов – выиграл. Благородные юноши играют на сочетание уст. Выиграешь – можешь меня поцеловать… – А проиграю – ты меня поцелуешь? Ох, Чэнь, насмешник из тебя еще больше, чем мудрец, хотя куда уж больше. Линь Чэнь охотно придвинулся поближе, так что Мэй Чансу почувствовал его дыхание на щеке. Целовать? Писать любовные признания? Излишне. Он и так ощутил в груди быстрое тепло, не имеющее никакого отношения к потребностям вечно мерзнувшего тела, – а тем временем его друг разливался соловьем: – Рад, что ты признаешь мою мудрость, рожденную, заметь, не где-нибудь, а в стенах Архива! А ведь как подвергал сомнению мои слова, как спорил: «Ехать за знаниями в Восточную Ин?! Зачем? Не нашел ничего ближе этой холодной варварской страны?» – Я всего лишь напоминал тогда, что, по словам путешественников, это край вечно враждующих земель мелких ванов, в котором лишь недавно научились вести письменность правильными знаками, – чего же ждать от таких людей! – Ты высокомерен, точно храмовый настоятель, знаешь? И «такие» люди могли бы тебя немало чему научить, а мы, смею напомнить, охотимся даже не за людской мудростью. Надеюсь, ты не подумал, что моя почтенная матушка подшутила над нами и отправила меня за сведениями в намеренно тщетных поисках? Аргумент, по тяжести сравнимый с гранитной плитой. Не юному лисю-калеке спорить со знаниями четырехсотлетней хули-цзин. Да и вообще, если честно, ее слова предназначались не ему, а ее сыну. Глава Мэй должен был сидеть дома, держать ноги в тепле и строить козни, а за море в Восточную Ин Линь Чэнь намеревался отправиться один. Виданое ли дело, человеку болезному и к самозащите совсем не предназначенному ехать к варварам и, что вовсе немыслимо, грабить храмы? – У тебя слишком длинный язык, – сказал Линь Чэнь недовольно. – «Грабить храмы», подумать только! Нельзя говорить так про духовные сущности, если не хочешь потерять удачу. Если в Поднебесной лисы-оборотни жили среди людей привольно и свободно, не стесненные ничьими правилами, кроме законов Неба, то в Восточной Ин, как выяснилось, они вели скрытную жизнь и служили божеству риса, прозываемому ими Инари. «Не спрашивай, зачем лисам божество и в особенности – рис, если не хочешь увидеть предел моей несравненной мудрости», – только и ответил Линь Чэнь на его недоуменный вопрос, какая тут связь. – Да, мой язык – моя сила, – согласился Мэй Чансу. – Иных способов воздействовать на происходящее вокруг мне просто не осталось, ты же знаешь, друг мой. – Упрашивать, ныть, выдумывать невероятные, но благозвучные доводы, читать безупречные стихи не к месту, оскорблять так, что человек почему-то чувствует себя польщенным, и командовать, не повышая голоса? Знаю-знаю. Именно так ты вверг меня в состояние помраченного рассудка и заставил взять тебя с собою в путешествие. – А разве ты мне не отомстил? «Тогда не забудь взять с собой еще три теплых халата, вдобавок к тем пяти, что ты уже сложил, и два плаща из толстого сукна, и телогрейка на беличьем меху тоже лишней не будет». Моя память меня не подводит? Теперь, если настанут тяжелые времена, таким запасом халатов я смогу приторговывать на рынке и безбедно жить. – Да если бы ты не стал спорить о вещах очевидных, юноша неблагодарный и неразумный, желающий прежде отмеренного срока загнать себя к Желтому источнику и тем самым непоправимо очернить мое лекарское имя, славное по всей Поднебесной... Боги и демоны, подумал Мэй Чансу, ну что за ребячество! Что за ласковыми глупостями и шуточными выпадами они сейчас обмениваются? И добро бы суровый глава Мэй и беспощадный боец мастер Линь отпустили себя только сейчас, оставшись наедине и без свидетелей, которые могли бы разнести рассказ об этом окрест и непоправимо навредить их репутации. Нет, это было почти привычным и постоянным в их разговорах. Все равно как те пикировки, которые он позволял себе с лучшим другом, когда оба были мальчишками... Нет! Молчать. Не вспоминать вообще. Что там Чэнь говорит? – Погоди! Про одежду я понял, а Чжэнь Пин с охраной-то тут при чем? – Ну как же! Мы бы могли уехать тихо, не начни ты обсуждать наряды, которые должен взять с собою. Точно барышня! Умение Линь Чэня играть словами, выворачивая их, точно мешочки со сладостями в поисках последнего кусочка вяленого абрикоса, было всегда несравненным. Ведь спорили они тогда изначально вовсе о другом – под силу ли Мэй Чансу путешествие через море и может ли он оставить Союз Цзянцзо на три-четыре луны без своего мудрого руководства. Линь Чэнь упирал на то, что забрать рукопись из храма он может и без слабосильных, а везти страдающего кашлем через бурные воды пролива по ветру и дождю – вовсе неразумно. Мэй Чансу возражал, что сокровенное знание из этих рукописей понадобится именно ему, причем как можно скорее, и что ждать лишние две луны в отсутствие своего лекаря, изнемогая при том от недостатка ци, он не намерен. Ну а потом все это незаметно переросло в торг с Линь Чэнем, как именно должен укутаться глава Мэй, чтобы ему было дозволено выехать за ворота. – Нет, сам по себе я бы исчез и вовсе незаметно, как роса поутру, – продолжал разглагольствовать тот. – Но и тебя мог бы увести с собой, не оглашая на весь Союз Цзянцзо, что их недужный хрупкий глава собрался в дальнее путешествие! Мы просто сбежали бы, как влюбленная пара, и твой бравый герой Чжэнь Пин, некогда удачно удостоенный твоего внимания, первым же благонравно отвернулся бы, глядя в другую сторону. А вовсе не пал бы тебе в ноги с просьбой взять его и еще две дюжины молодцев для твоей охраны. Я сам наблюдал это бессмысленное зрелище! – Ты ревнуешь, Линь Чэнь? – спросил Мэй Чансу напрямик. Онемевший от показного возмущения Линь Чэнь изобразил лицом, руками, плечами сложную (особенно под низким потолком каюты) безмолвную картину, говорящую, что нет, естественно, не ревнует, было бы к кому, и надо растерять остатки некогда великолепного разума, чтобы даже предположить такое!.. – Ты намеревался меня обидеть, Мэй Чансу, уравнивая мысленно с, хм… с подателями мимолетных утех? И это после всего, что я для тебя сделал! Плати возмещение за обиду. – Поцеловать? – он приподнял бровь. – Поцелую я тебя сам, после того, как перестану обижаться! Стихи, разумеется. Мэй Чансу подозревал, что, если ему, не приведи Небо, случится когда-нибудь действительно обидеть Линь Чэня, тот сделается вежлив, заботлив и холоден, как порыв ветра с горных вершин. А просьба о стихах и обещание поцелуя, напротив, намекали на сладостное продолжение. – Вот так? Без бумаги, без кисти, без чарки подогретого вина? Хотя что я говорю! Сейчас и чашечка свежезаваренных «игл серебряного пика» – недостижимая мечта. – Чансу. – Палец аккуратно лег ему на губы. – Горячее тебе не помешало бы, но неужто я тебя не знаю – после первой же чашечки вина тебя пришлось бы уговаривать не читать стихи, а, напротив, прекратить это занятие. Причем чужие стихи. А их я готов зачесть за доказательство твоей образованности, но никак не раскаяния. – Недостойный сокрушен и может ответить высокоученому другу разве что своим слабым подражанием Цао Чжи: Берега не разглядеть – шторм на многие ли вокруг; разбиваются волны со стоном об утлую лодку. Нечем умилостить небо – смиренно склоняюсь я перед гневом дождя, что мне хлещет в лицо. – Я же говорю, классическая столичная образованность. Выкрутился, – проворчал Линь Чэнь, успешно пряча усмешку. – Чем тебе может ответить скромный уроженец цзянху? Вспомнить что-нибудь простое и общеизвестное из Книги Песен? Рождается заново в небе луна, Безмерно прекрасна и вечно юна, А как же иначе? У лунного зайца Бессмертием снадобья ступка полна. Быть может, он крошку обронит с небес, Чтоб слабый окреп и недужный воскрес – Но в гневе небес и волнении бури От лунного лика не ждите чудес! – Но в «Ши цзин» ничего такого не было, – кротко возразил Мэй Чансу. – Могли бы из вежливости промолчать, блистательный господин, а не обнажать в словах несовершенство моей памяти! – тот уже вовсю веселился. «Не обижай лекаря», «без шуток мы не обойдемся» и «будь счастлив находиться в обществе человека, который соображает не медленней тебя», и все это в восьми строках. Больше, чем Мэй Чансу восхищался руками Линь Чэня, он любил только его ум. – Чем из вежливости промолчать, лучше из почтения ответить. – Он нащупал ладонь Линь Чэня, накрыл ее своею и проговорил тихо: Свет луны не согреет осенней ночью, не излечит раны настой целебный. На рассвете ветер принесет ли песню, что нежна, как руки дорогого друга? – Я бы поддался на твою лесть, – близкий шепот Линь Чэня щекотал кожу и заставлял сильнее биться сердце, – если бы не знал тебя так хорошо. Твое небрежение к себе самому, твои метания между долгом и самоуничижением, твое упрямство… Должно быть, я лишился рассудка, раз даже это мне в тебе мило. Не того человека зовут ветротекучим, воистину! Ветер тревожит воздушные колокольцы И улетает, их не заметив ропот. Я дуновенье ветра поймаю в веер – Но опасаюсь, что он и меня покинет. «Не покину», – хотелось ему ответить, но оба знали, что это лишь вопрос времени, вот незадача. Ни с кем ему не было так легко, как с Чэнем, единственным, кто оставался рядом с ним по собственной воле, а не под влиянием лисьих чар – однако все искусство Линь Чэня не могло вернуть ему здоровье или хотя бы привести его самого и его недуг к твердому перемирию. А для достижения цели ему требовалось быть сильным, а вовсе не счастливым. Но может быть… Лини с горы Ланъя уже один раз совершили чудо, вернув ему человеческий облик и голос. Мало ли еще какие источники волшебства таят в себе дикие земли Восточной Ин и их лесные храмы? Вместо любых слов он поймал руки Линь Чэня и поднес к губам. Они пахли травами и кисловатым металлом – от рукояти оружия, от пряжек дорожных сумок или от заклепок наручей, сейчас прикрывавших обычно плещущие рукава. Эти пальцы были воистину железными, когда держали меч или разминали зажатые мышцы, точными – когда отмеряли капли зелья и воздействовали на точки ци, и горячими – когда ласкали его, разжигая страсть. А Мэй Чансу так хотелось тепла – и сейчас уже он сам памятливо принялся щекотать языком его ладонь, прикусывать пальцы, окутывать кожу дыханием, пока не поймал короткие, едва слышные вздохи. И лишь тогда отпустил его запястья и ответил: Приморозил мне руки осенний ветер: Заплутавший, стонет в ветвях сосновых. Не разжечь остывших углей в жаровне – без бесед с тобой как в ночи согреться? Линь Чэнь с улыбкой покачал головой и запустил руки под полы его халата. – Вот так? Ты готов сочинять мне стихи и целовать руки ради такой простой вещи, а, Чансу? – Мой ответ на твою подначку будет еще проще, – возразил Мэй Чансу, незаметно подаваясь ближе, сползая по сидению в его руки. – Еще! – Ну раз ты так настаиваешь… – Ладони легли уже на ягодицы, стиснули их ровно настолько, чтобы в глубине горла Мэй Чансу родился стон. Нет ничего проще соединения тел – и не было ничего, что бы он так желал в эту секунду. – Сейчас все будет, драгоценный мой. Последние стихи Линь Чэнь договорил уже ему на ухо: Раскинулся ночи полог, Расстелено одеяло. Согреется с телом тело, Душа сольется с душою. И, даже глаза зажмурив, Ты ночью увидишь звезды. *8* Общий зал в паломническом доме был круглым, высоким, и к крыше поднимался центральный столб, весь изрезанный алыми и серыми угловатыми узорами. То, что они были алыми и серыми, а не грязными и закопченными, стало ясно, когда внесли светильники. Толстые свечи теплились в тяжелых глиняных подставках, в их свете одеяния прислужников казались такого же цвета, как медленно вытекающая из жил кровь. Очень зловеще. Нет, толпа паломников зловещего явления не оценила. При появлении людей в красном загомонила радостно, хоть и совершенно непонятно для Мэй Чансу – знания наречия ва пришельцу из Поднебесной хватало разве чтобы договориться о еде и ночлеге или отличить запрошенную цену в две медные монеты от десяти. Сам же Чансу прикрылся рукавом, чтобы не захихикать невоспитанно. Недостойно человека образованного глумиться над обычаями варваров, но яркие, полосатые, завязанные пышным бантом ленты, которые поддерживали под коленями широченные холщовые штаны, смотрелись весьма забавно. Такими же лентами были подвязаны и сплошные рубахи без запаха. «Здешний народ живет небогато, ест из бамбуковой посуды, риса не сеет, знает широко лишь холст и шерсть, а еще бумажные ткани, шелк же остается только для знатных ванов, и то – некрашеный. Нравом эти люди веселы, не развратны, пристрастны к выпивке...» Ох уж эти авторы путевых записок с их чванливым высокомерием. Если им верить, так стоило бы взять из дома три запасных короба шелковых лент и заколок, и был бы он первый богач в этих краях? Вот только хоть его спутники по путешествию и обходились без шелковых халатов, но мехов на них было не меньше, чем на столичной знати в морозный день. Люди в красном запели и пошли по кругу, предлагая каждому какие-то кулечки, пахнущие жареным маслом. Интересно, что это такое? Увы, спрашивать Мэй Чансу было не у кого. Линь Чэнь, исполняя ту часть паломничества к храму, которая и должна была привести их к цели, на эту ночь его покинул. Предварительно пояснив, что здешняя богиня от смертных подношений не просит, а вот в качестве даров ее посланникам-кицунэ преподносят сласти, рис, тофу, крепкое пиво... и свои сны. Молодые здоровые мужчины должны переночевать в пристройке храма, если хотят, чтобы за них замолвили слово перед божеством. При этом объяснении Линь Чэнь так выразительно подмигнул, словно имел дело со слабоумным, не понимающим намеков. А Мэй Чансу подумал, что ему даже жаль хули-цзин, желающую в эту ночь получить в обмен на любовь свою порцию силы у красивого иноземца – зря размечталась, сестрица. Сидящий слева от него старик в мешковатой расшитой рубахе цвета бамбуковых листьев обменял предложенное на мелкую монету и с удовольствием запихнул в рот. Эх, была не была! Должно быть, в начинку теплого конвертика размером с цзяоцзы были добавлены дурманные травы. Неведомая еда расцвела божественным вкусом на языке Мэй Чансу, и тот с удивлением ощутил то, чего с ним не случалось давным-давно: осознание, что он обычно питается чаем, жидкой кашей и пилюлями – и сейчас попросту голоден. Он дернул служителя в красном за рукав и сунул ему серебрушку. Тот радостно улыбнулся, показав все зубы, и горка невзрачных жареных свертков легла на бамбуковое блюдо перед Мэй Чансу. К еде пошел бы глоток теплого вина, но, по правде говоря, Мэй Чансу почувствовал себя захмелевшим от одной пищи (если там в начинке свертка из жареного тофу все–таки завернуты хитрые травы, Линь Чэнь ему, несомненно, выговорит за неосторожность. Впрочем, раз здешний шэнь отвечал за рис и плодородие, неудивительно, что еда под его покровительством была вкусна). Он доел все разом, самым неизящным движением облизал пальцы и вдруг обратил внимание, как сосед справа – молодой, с длинными гладкими волосами, уложенными в прихотливые волны и петли, как у придворной красавицы, и с мечом в хорошо выделанных ножнах поперек колен, – таращится из полутьмы, не сводя с него темных глаз. К доброй пище – сладкое послевкусие? Решать было только ему самому. Линь Чэня никогда не волновало, кого он берет себе на ложе. Нет, не так: его друг беспокоился лишь о том, чтобы выбранный Мэй Чансу счастливчик мог одарить его нужной дозой ци без вредных примесей (а значит, страдающие дремучими суевериями, больные, переодетые в мальчиков женщины, практикующие даосы и потомки чудесных существ исключались по определению). И уж точно он будет не против, если Мэй Чансу заранее позаботится о запасе сил. Они понадобятся уже с рассветом. Если у Линь Чэня все получится с заимствованием записей из храма, им придется бежать далеко и не мешкая. (Хотя это же Чэнь, у него не может «не получиться» добиться цели – разве что добытое им вожделенное сокровище знания в конце концов окажется ненужной пустышкой). Значит, надо было спешить. Как известно, герой Ли Бин победил змеевидного дракона фэйи, просто задав тому вопрос, как он умудряется передвигаться на сотне ног одновременно. Чудище задумалось, запуталось и опасности уже не представляло. Памятуя об этом, Мэй Чансу никогда не думал, каким именно образом напускает на жертву лисьи чары, когда того желает. Он просто знал, что молодого мужчину рядом накрыло их пьянящей волной, и не сомневался, что тот выйдет за ним в ночь, точно скакун на поводу, и что, несмотря на разность наречий, им не понадобится много слов, чтобы объясниться. Это же так легко: улыбнуться, повести глазами, прикусить губу, поймать напряженный темный взгляд и тут же опустить ресницы. Мэй Чансу достал из сумки склянку – масло, поднялся неспешно и пошел к выходу, чуть не задев избранного им мужчину широким рукавом халата, да еще в дверях оглянулся. Двор пустовал по ночному времени. Луна таращилась сверху, круглая и яркая, заливая его светом. Высокие перила веранды были гладкими от сотен человеческих прикосновений за множество лет. Мэй Чансу облокотился на них и стоял неподвижно, пока не почувствовал, что крепкие руки обняли его за плечи. Он быстро накрыл чужую ладонь своей – как сверчка прихлопнул – и вложил в нее склянку. Сдавленное, совершенно непонятное, но явно восхищенное ругательство молодого варвара было ему ответом. «Т-с-с!» – возмущенно одернул его Мэй Чансу, и тот смолк, подчинившись. «Не хочу его слушать, – твердо сказал себе Чансу. – И смотреть ему в лицо тоже не хочу. Это просто очередная порция силы для меня; молодое, крепкое тело, твердое копье, на которое можно нанизаться, короткое удовольствие, резкое и захватывающее дух, словно падение». Холодным воздухом мазнуло по ногам, когда незнакомец задрал подолы его халатов. Жесткие пальцы принялись мять ягодицы чуть не до синяков и отпустили лишь затем, чтобы уже намасленными толкнуться в задние врата, надавить, проникая в его тело без излишних церемоний и нежности. Видно, в этой земле было не в обычае устраивать долгие любовные игры и даже поцелуи: одной рукой тот готовил к проникновению его нутро, другой – обхватил мужскую плоть, заставляя Мэй Чансу подаваться то вперед, то назад и чувствовать все острее с каждым движением. Горячее дыхание над ухом тоже сделалось тяжелее, и Чансу почти точно угадал миг, когда пальцы уступили место янскому орудию, крепкому и толстому. Пускай, щадя его хрупкость, нечаянный любовник вводил плоть медленно, враскачку, раздвигая себе путь частыми неглубокими толчками, однако на подготовку много времени не потратил. Все произошло без поцелуев, без ласк языком, без привычного уже Чансу томительного затягивания мига решительного штурма. Было болезненно, остро, ярко. Мэй Чансу, муж утонченный и изысканный, по-простому закусил край дорожного плаща, чтобы не закричать. Незнакомец перехватил его обеими руками за бедра и начал мерно наносить один удар плотью за другим. Мэй Чансу налег грудью на перила – прочные, удобные перила, – потому что ноги не желали его держать, когда удовольствие спазмом прошивало все тело. Воистину, гостю из Поднебесной повезло встретить мужа, опытного в весенних битвах и южных утехах, который не собирался ограничивать свой путь простой сотней шагов. Но не с хули-цзин ему было тягаться. Чансу сжал собственную плоть в кулаке и принялся двигать рукой, все резче и быстрей. Накатившее на него освобождение плеснуло незримой волной, омывшей его всего и раскатившейся вокруг него, точно вода с отряхивающейся собаки, – и мужчина, имени которого он даже не знал, хрипло вскрикнув, излился в его тело. Благодарение всем богам девяти небес за малые милости их, и особенно – тому божеству, которое приглядывает за обладателями пушистых хвостов! Жизненная сила, теплая, как вода в целебном источнике, согрела суставы, унося привычную и потому незаметную ноющую боль, наполнила крепостью мышцы, смыла сонливость, даже сердце забилось полнее. Он остро пожалел, что Линь Чэня нет рядом, чтобы хоть немного закрепить в теле этот благодетельный прилив. Да, всякий раз эта попытка оказывалась тщетной, а результат преходящим, но Чэнь не отчаивался. По крайней мере сейчас Мэй Чансу отхлебнул ци вволю. Даже руки дрожали, когда он одергивал халат. Молодой парень с прической из причудливо заплетенных кос пал перед ним на колени, обняв его ноги, смеясь и что-то восторженно лепеча. Мэй Чансу не понимал из его слов почти ничего и только благосклонно улыбался. Несомненно, тому было сейчас очень хорошо, но не до коленопреклонения же! Или бедолаге до сих пор так фатально не везло с возлюбленными? А Чансу его облагодетельствовал… забавного такого. Свирепое выражение на почти девичьем гладком лице с подведенными глазами смотрелось преуморительно. «Да ладно тебе, ретивый!» – Мэй Чансу без слов махнул рукой и пошатнулся. Сегодняшняя порция ци оказалась щедрой, в полной гармонии с тем восторгом, что заставил его случайного возлюбленного пасть на колени. Ноги, как во хмелю, одновременно заплетались и хотели пуститься в пляс – привычный отклик слабого тела на вливание ци, ничего страшного, но вышло приятно, когда его, точно нежную деву, подхватили на руки. Только почему в ту сторону… дверь в дом вроде по правую руку… «эй, парень, ты определенно переоценил свои силы, вознамерившись отнести меня на сеновал и продолжить!» Когда черноглазый действительно сложил его на плащ поверх груды сена, Мэй Чансу попытался составить в уме из непривычных слов дружелюбный, но решительный отказ. Не успел. Он едва-едва подобрал первую фразу, борясь с опьянением ци, как этот плащ уже завернули, накинув ему на голову и надежно его спеленав. И швырнули живой сверток на лошадиную холку. Мэй Чансу забился, как выдернутая из воды рыба, со всей своей временной силой, но его держали крепко, а лицо уткнули в лошадиную шкуру так, что от резкого запаха он задохнулся и засвербело в носу. Послышался щелчок плети, и лошадь рванула с места, несмотря на двойной груз. Украли! Как дикие кочевники – пригожую девицу! А вовсе не как берут в плен врага или лазутчика, уж в этом бывший командующий знал толк; похититель не пытался ни оглушить его, ни руку завернуть, чтобы он не сопротивлялся, ни причинить еще какой-то вред. «Украли! Линь Чэнь меня убьет – когда прекратит надо мною смеяться». Чансу дернулся и вдруг сообразил, что, если слетит с лошади на всем скаку, да еще спеленутый – сломает себе шею, вопреки всем благожелательным намерениям черноглазого. – Пусти меня! – глухо вскрикнул он. Руки, держащие его, прижали чуть крепче, только и всего. Потом лошадь пошла шагом, звук от копыт сделался глухим – похоже, они свернули с тракта в лес. Еще немного тряски и неизвестности, и его сгрузили на землю, сели на бедра поверх и принялись чем-то опутывать ноги. «Пусти!» – задергался Мэй Чансу совсем уж отчаянно, не обращая внимание на голос, успокаивающий его плохо различимыми словами, но с интонацией человека, который стреноживает норовистого коня. Он забарахтался в плотной, пахнущей пылью и лошадиным потом ткани и все-таки содрал ее с головы – лишь затем, чтобы похититель тут же крепко перехватил его за запястья, несмотря на все сопротивление. – Отдай… отпусти, – выговорил Мэй Чансу на наречии ва. Слова ворочались во рту, как камешки. – Нет! – радостно улыбнулся этот кретин, сноровисто связывая ему руки. Он прибавил еще несколько непонятных слов, а потом Чансу разобрал: – …Инари привела кицунэ. Ты сам выбрал меня, сам… Последнее слово снова оказалось незнакомым, но, вне сомнения, означало то, что в похабных песнях именуется скачкой на багровом коне. – Один! – выкрикнул Чансу поспешно. – Один раз. Больше – нет. Похититель напоследок украсил еще одной, шелковой лентой его шею (шелковой! подумайте, какая роскошь!) и разжал руки. Чансу неловко сел, повернулся. Полная луна отлично освещала поляну, на краю которой возвышался резной камень. – Много! Инари… – дальше явно шли славословия их божеству, сопровождаемые жестом в сторону резного алтаря. – …тебя подарила. Принесешь удачу… – Я – смерть, – произнес Мэй Чансу, стиснув зубы и будучи совершенно уверен, что в глазах черноглазого выглядит не опаснее домашнего хорька. – Не подарок. Съем. – Ты – кицунэ, – пожал тот плечами и принялся развязывать свой пояс. – Молодой, еще по-человечески плохо говоришь. Любишь мужчин. Теперь мой. Я воин, мое копье сильное, будешь доволен много раз, подаришь мне удачу. Отдарюсь владычице кицунэ своим… – снова незнакомое слово, но еще тот выразительно похлопал себя по паху, чтобы необразованный лис уж точно разобрал, о каком драгоценном орудии идет речь. Дикий народ, дикий лес, невероятный идиот, укравший его и желающий пролить семя на алтарь в благодарность божеству, а Мэй Чансу дальше использовать по-простому как грелку для постели и ножны для меча, в твердой уверенности, что тот только этого и хочет! И он сам, связанный, как раб на рынке перед продажей. Гнев подступил к горлу, как горькая желчь. Гнев – и досада на собственную глупость. Как он мог позволить себе потерять бдительность! «Тоже мне, целеустремленный мститель, об одном и думающий!» Чансу заставил себя встряхнуться. В конце концов, он же лис, и к тому же человек просвещенный! Неужели он не сможет обвести вокруг пальца какого-то варвара? Силой справиться с крепким воином у него шансов не имелось даже в лучшие дни. Но ум и изворотливость помочь были должны. Возможностей немного, но… На ум вдруг пришла неприятная история с барышней Гун. Когда он сумел глотнуть ее ци, приняв девушку за мальчика, – и его этой силой его вытошнило, а барышня, молодая, здоровая и безукоризненно владеющая своим телом, надолго лишилась чувств. Он попробовал вспомнить в точности, как это было, как его душа точно вывернулась наизнанку, поставив преграду потоку ци, – и внезапно решился. – Сильный воин? – произнес Мэй Чансу своим самым шелковым, обольстительным голосом. – Можешь много раз? Не боишься? Он сделал маленький шажочек по траве к раздетому, с готовым к бою вздыбленным естеством, варвару. Еще шажок и еще. Взгляд в глаза. – Возьми меня. Покажи Инари. Пусть радуется. Похититель рассмеялся и хлопнул себя по ляжкам: – Да! – выкрикнул он, – да... Инари-богиня, тебе... Ах, как жаль, что Чансу не понимал его до конца. Насколько было бы легче, если бы он знал это варварское наречие. Уж тогда бы он заворожил, задурманил этого болвана, не прибегая к таким крайностям. Желание, которое он испытывал к забавному варвару, сейчас уже испарилось до последней капли, но воин должен уметь приказывать своему телу и тогда, когда тело этого не хочет. Он опустился на колени у грубого алтаря (под левое попался какой-то корень, он охнул и незаметно сдвинулся), прогнулся и выжидающе замер, вводя себя в состояние, близкое к медитации, и молясь всем существующим божествам, чтобы приступ кашля не настиг его не вовремя, а нечаянная боль не выбила из сосредоточения. Он не ждал особой деликатности, но варвар его удивил. На копчик полилось влажное, пальцы размяли южные врата, еще не совсем сомкнувшиеся после прошлого раза, и меч вошел в ножны одним плавным толчком. Соитие было одновременно противным и сладким. Мэй Чансу стиснул зубы, думая лишь о том, чтобы не переставать двигаться. «Ну почему нельзя получать ци от музыки или хорошей поэзии, почему именно так?» Он чуть не пропустил тот момент, когда варвар вдруг вскрикнул глухо и навалился на него. Но все-таки успел. Словно бы выкрикнул «нет», но не словами и не телом, а чем-то, не имеющим названия, взорвавшимся, точно горшок с порохом, у него под ложечкой. Он не открывался сейчас удовольствию, и не столько возвращал чужую ци, сколько отдавал свою, и это казалось невыносимым: даже дышать на мгновение сделалось тяжким трудом, и он испытал томительный страх, что все, конец, что он замахнулся на вещи свыше своего предела... А потом ощущение схлынуло, оставив только тошноту и озноб, но уж на такие мелочи можно было не обращать внимания. Чужое тело давило на него теперь неподвижным грузом – бесчувствие, в которое впал варвар после удара ци, оказалось по-настоящему глубоким. Мэй Чансу неловко дернулся, сбрасывая с себя незадачливого похитителя. «Инари, – мысленно обратился он к местной богине, – не сердись на меня. Во всем виноват этот дурак. Помоги неразумному лису». Он простерся в земном поклоне перед алтарем, прямо как был – с задранными на спину подолами, в потеках чужого семени, связанный, униженный самим происшествием, а не любовной схваткой. Но местная богиня, наверное, и вправду любила лисье племя: стоило Чансу выпрямиться, халаты сами стекли вниз, а лента на руках растянулась. Он дернул конец зубами, развязывая узел, и, ругаясь шепотом, взялся освобождать ноги. Надо было уходить и как можно дальше, пока не очнулся похититель. Кто знает, что еще придет ему в голову? Ноги у Мэй Чансу еще запинались, но разум, слава всем богам, прояснился – и не дал ему убежать в чащу. Хождение по лесу – особое искусство, освоенное юным сыном семьи Линь на ежегодной охоте и полностью утраченное слабосильным Мэй Чансу. Как и умение ездить верхом, к сожалению; было бы куда быстрее увести чужую лошадь, но совсем не полезно свалиться ей под копыта. Пришлось поспешать, хромая, по утоптанной тропе, выводящей от лесного святилища... куда-то. Лучше довериться дороге, чем брести по ночной чащобе, где потеряться – проще простого. Перекинутым через луку седла кулем его везли недолго, возможно, он скоро выйдет к людям. Но по телу постепенно разливалась слабость, точно после тяжкого труда. Сводила мышцы, наливала болью суставы, заставляла ощущать свежий ночной ветерок как лютый ознобный холод, не давала сделать полный вдох. Набранное во время первого соития он не просто растратил во втором, но и выжал себя сверх меры. Было ли вообще разумно с его стороны использовать драгоценную ци как дубину, чтобы оглушить ею по темечку незадачливого похитителя? «Никогда не принимай важных решений в тот момент, когда тебя опьяняет заемная сила», – драгоценные слова, которые следует выписать киноварью на листе наилучшей бумаги и повесить перед глазами. Линь Чэнь, без сомнения, обложит его отборнейшими ругательствами и целебными припарками, едва увидит. Ох, Чэнь! Если тот проделает все скрытно, то вместе с добычей вернется на постоялый двор к утру, если случится непредвиденное – может и среди ночи явиться за своим спутником, чтобы подхватиться и бежать. И не найдет его на месте! Надо было спешить, но Мэй Чансу остановился, согнувшись, уперев ладони в колени. Что-то скручивало его изнутри, не боль даже, а словно бы грызущий внутренности голод. Есть ему никак не могло хотеться – вечером он навернул столько жареного тофу с рисовой начинкой, что чуть ли не раздулся, словно самец лягушки по весне. Может, это жажда? Стоило только подумать о воде, и губы запекло, а язык присох к нёбу. Мэй Чансу ругательски выругал свою слабую натуру, заставляя себя распрямиться и идти. «В походах, что ли, не бывал, неженка? Когда по жаре, да в панцире, с мечом на поясе, с поклажей за спиной, и в гору – а из фляги пить только на привале, маленькими глотками, это новобранцам первым делом объясняют… Вот-вот. Пока тебя не прихватил кровавый кашель, оправданий для лени нет и быть не может. Нога за ногу, пошел!» Когда он расслышал журчание воды, его посетили одна за другой сразу две мысли, подобно тому, как отшельнику в уединении в награду за его аскезу являются сразу две небесные феи. Первая – что ему уже мерещится всякое от жажды, а вторая – что, оказывается, не так он и обессилел и ковылять через кусты к лесному ручейку может весьма прытко. Ничуть не задумавшись о чистоте одежд, он рухнул на колени и локти возле узенькой извивающейся струи. Возможность напиться показалась ему верхом роскоши и даром богов. От первого же глотка одновременно приутихло жгучее ощущение внутри и засвербело в горле, напоминая про притаившийся кашель. Вставать не хотелось. Хотелось так и стоять на четвереньках, подобно неразумному зверю, а лучше – и вовсе лечь в теплую кучу подгнившей листвы и проспать там по меньшей мере до утра. Но он с усилием поднял голову… …И увидел глядящую на него сверху пару внимательных черных глаз. Это была не белка и не птица: с ветки, нависающей над ручьем, его разглядывало человеческое дитя – или дух, успешно им притворяющийся. «Не бойся», – машинально хотел успокоить его Мэй Чансу, но подумал, как глупо это прозвучит. Его – и бояться! Тощего, хилого, не способного и со своим телом совладать. Да и ребенку не старше восьми весен от роду нечего делать в ночном лесу, и глазищи у него не будут такими большими, все видящими в пробивающемся сквозь кроны скудном свете луны. Значит, перед ним лесной дух, судя по той легкости, с какой он распластался на дереве и вдобавок уморительно шевелил носом, буквально принюхиваясь к незнакомцу. Может, даже лиса-оборотень, которой любой облик подвластен – и если так, не дай боги, здешний хули-цзин распознает в нем калеку и решит загрызть из самых благородных чувств! Мэй Чансу сел, неловко опершись руками о землю, принял подобающую достойную позу и произнес красивым голосом, за который и учителю-ритору не было бы стыдно: – Спасибо, прекрасная у тебя вода и очень вовремя пришлась. Он вдруг подумал, что местный дух может и не понять наречия Поднебесной, а потом сам устыдился этой неразумной мысли, подобающей лишь суеверному землепашцу. Дух – и не поймет, как же! – Пей! – благосклонно сообщил ему дух с дерева, подтвердив, что чудесным созданиям все языки подвластны. А вот красноречие – не очень. И одеждой ему служил не изысканный шелк, а какие-то многослойные серые тряпки: то ли он искусством иллюзий владел не слишком хорошо, то ли добросовестно копировал того, с кого взял облик. – Спасибо, я уже, – вежливо отказался Мэй Чансу. – Лекари запрещают мне много студеной воды, хотя она такая вкусная. Это твой источник? Ты здесь живешь? Дух зацепился ногами за ветку и свесился сверху вниз, подобно летучей мыши. Сейчас его лицо было в паре чи от лица Чансу. Лицо обычного ребенка, только очень чумазого, насколько он мог разглядеть в свете полной луны, вовремя вылезшей из-за туч. – Здесь, – сказал ребенок. Подумал и добавил: – Там. – Там? – Чансу показал рукой в ту сторону, куда посмотрел дух... Или все-таки не дух? Мальчишка был слишком живым: перемазанный, со шмыгающим носом, пахнущий пылью и потом. Но что такой ребенок делает один ночью в лесу? Мальчишка вдруг насторожился, повел носом, как охотничья собака: – Плохой. Мэй Чансу удивился, привстал, наступил неловко, под ногой хрустнул сучок. Чудной ребенок в тот же миг скривился, свесился с ветки еще ниже, ухватил его обеими руками за плечи и дернул. И в руках младенца взрослый человек взлетел на дерево, как фейерверк – в небо во время празднования Нового Года. – Ого! – он не сумел сдержать удивленного вскрика. – Молчи! – шикнул на него мальчишка. Он сидел на дереве так же непринужденно и изящно, как наложница из хорошего дома – на диване, да еще удерживал Мэй Чансу за плечи в крепком, как железном, захвате. Тот, с прискорбием ощущавший сейчас всем седалищем корявый, твердый и узкий сук, не мог не оценить этой помощи по достоинству. Вскоре и он расслышал торопливый топот копыт по дороге, с которой сам только недавно убрался. Топот удалялся туда, куда дул ветер – то есть кто-то ехал от лесного алтаря к опушке леса. И нетрудно было догадаться, кто именно. Молодой любитель лис-оборотней очнулся и то ли поехал на поиски беглеца, то ли просто покидал место крушения своих надежд. У Мэй Чансу аж холодный пот на лбу выступил, едва он представил, что мог бы с ним не разминуться. Дело бы не обошлось любовным соитием на лесной тропинке, варвар мог решить и в жертву его принести, раз на другое не сгодился! Топот стих вдалеке, и тогда без предупреждения ребенок соскользнул с ветки, потянув Мэй Чансу за собой. Тот не успел мысленно воззвать к богам «спасите мои кости!», как ощутил знакомую плавность движения. Искусство парящего полета, которое с таким совершенством выходило у Линь Чэня и которым тот несколько раз пользовался, чтобы облегчить своему немощному другу опасный путь по лестнице или крутому склону. Но одно дело Линь Чэнь, который в искусстве владения своим телом стоял в глазах Мэй Чансу лишь на ступеньку ниже небожителей, и другое – дикое, едва владеющее речью чумазое дитя тех лет, когда еще играют в кунчжу и «крутись-волчок»! Линь Чэнь бы разобрался в этой загадке… – Мне нужно на постоялый двор, – торопливо сказал Мэй Чансу, одергивая халаты, – понимаешь меня? Удивительный ребенок смотрел на него круглыми глазами и молчал. – Туда, где едят и спят, – он жестами показал то, о чем говорил. – Нет, – мальчишка помотал головой, – нельзя. Камни. – И замахнулся характерным жестом. – Пойдем. Спать там. – Пойдем со мною. Я не позволю кидать в тебя камни, – заявил Мэй Чансу со всей твердостью. – Но мне очень надо туда. Мой друг будет ждать меня там и расстроится, если не увидит. – Он помолчал и прибавил: – И он тоже не даст тебя в обиду, будь уверен, – Хороший? – спросил мальчик с подозрением. – Хороший, конечно. – Еще бы. Очень, очень хороший Линь Чэнь, который заботился о нем все эти годы. – Пахнет как ты? – въедливо допытывался ребенок. – Как наверху? Сперва Мэй Чансу изумился. Исходящий от него запах говорил лишь о том, что он болен застарелым недугом, а еще – что после невоздержанного поведения ему следует посетить купальню и до тех пор желательно никому на глаза не показываться. Но «наверху» задало иное направление его мыслям. На холме стоял храм, куда ушел на эту ночь Линь Чэнь. Храм, который постоянно посещали лисы. Что, если этот малыш тоже лисенок? Отсюда и запах лиса для него знаком, и способности у него необычные... наверное. Но кто разберет это сейчас, в полумраке ночного леса? В любом случае, нужно было вернуться на постоялый двор как можно скорей и показать Линь Чэню ребенка, говорящего на их наречии и владеющего искусством парящего полета. И это в стране северных варваров, подвязывающих штаны бантами и похищающих заезжих лисов. *** Молодой мастер Архива, полулис и грабитель сокровищниц, бодро шагал по дороге, заливаемой серым предрассветным маревом. Храм Инари оказался больше страшилкой, чем опасным местом. Никакой грозной стражи, погони, спрятанных ловушек, тайных плит и выскакивающих из стены копий. Если только не забывать возможный гнев лис за вторжение – и для его умиротворения вместо похищенного Линь Чэнь оставил небольшой, но щедрый дар. За рукопись на бамбуковых дощечках, неизвестного пока содержания, – инкрустированную золотом и перламутром статуэтку старинной работы. Хули-цзин из красного оникса топорщила уши, а в ее приоткрытой пасти угадывалась улыбка. Примерно такая, которая тронула сейчас губы самого Линь Чэня, когда он еще со двора разглядел худую сутуловатую фигуру в незакрытом ставнями окне. Помахал рукой и поспешил в дом через общий зал, где было пусто, только сонный слуга подкладывал дров в очаг. – Ты соскучился или что-то случилось? – вопросил Линь Чэнь драматично, появляясь в дверях. – А, знаю. Случилось. Тебе отшибло память, и ты забыл, что я не велел тебе сидеть на сквозняке. Или нет, все-таки соскучился по моим замечательным припаркам с горчицей?.. Удачно выполненное дело наполняло его облегчением и будило нечестивое чувство юмора, болтливость, ну и еще кое-какие мимолетные желания, ради которых стоило оказаться в помещении за плотно затворенными дверьми. – И я тебя тоже люблю, Линь Чэнь, – ответствовал Мэй Чансу невозмутимо, отчего-то не впуская его в комнату. – Да, соскучился, нет, по тебе самому, и да, случилось нечто важное, сейчас расскажу. Но сначала уточню для порядка, удачным ли оказался твой поход? – Если знание – это благодать, то благословение здешнего божества точно с нами, – заметил Линь Чэнь витиевато. Умный да поймет намек… Кстати, а на что это намекает Чансу? – Ты что, любовника в комнате спрятал? Он настолько нехорош собой, что ты стыдишься мне его показать? Желаю видеть немедля этот образчик дурного вкуса или хотя бы его ничем не прикрытые тылы, когда он будет от меня удирать… Это он договаривал, уже взяв Мэй Чансу за талию и попросту переставив его в сторону, как драгоценную объемистую вазу из наилучшего фарфора. Вихрь, налетевший на него, Линь Чэнь в первое мгновение счел вредоносным явлением природы и молниеносно, не думая даже, задвинул Мэй Чансу себе за спину. У вихря были маленькие, совершенно каменные кулаки, вызывающая уважение скорость движений и твердое, но неразумное намерение нанести вред персоне Линь Чэня. Чэнь ухитрился перехватить руку нападавшего, но тот, извернувшись, сделал такой прыжок с оборотом, что только необходимость соблюдать тишину удержала Мастера Архива от громкого одобрительного восклицания. Мэй Чансу что-то возмущенно выкрикивал у него за спиной, пока Линь Чэнь пустил в ход обе руки и свой несравненный разум – и все же поймал нападавшего. – Ты, неверный, ты успел не только впустить к себе любовника, но и завести ребенка? – спросил он, удерживая брыкающееся дитя самого нежного возраста. – Отпусти! – хором сказали дитя и почтенный глава Мэй. – Вот еще! – оскорбленно парировал Линь Чэнь, держа источник угрозы на вытянутых руках. Руки у него были длинные, а ребенок – мелкий, и в этом зрелость имела безоговорочное преимущество перед юностью. – Я его отпущу, а он меня побьет? Дикий ураган, не мальчишка. – Никто никого не побьет, – вздохнул Мэй Чансу, выходя из-за широкой, надежной спины Линь Чэня. – Моим друзьям вообще нет необходимости драться. – Побью. – Мальчишка, которого Линь Чэнь послушно выпустил, оскорбленно встряхнул плечами и сделал несколько шагов назад к растворенному окну. – Плохой! – А я думаю, хороший. Ведь пахнет же? – почему-то уточнил Мэй Чансу. – Не хороший. Не хочу, – заявило дитя и надулось. Линь Чэнь, наблюдая этот абсурд, никоим образом не ведущий к постижению дзена и установлению гармонии, тоже вздохнул, взял себе подушку почище и сел. – Стража моя была трудна, а путь долог, – произнес он напевно, не обращаясь ни к кому. – И чтобы подкрепить свои скудные силы, я взял с собой еды. Вот, в рукаве немного еще осталось. Три рисовых колобка с кунжутом и засахаренный имбирь. Будешь? Пока мой достойный друг объяснит, почему меня встречают с кулаками, когда я возвращаюсь после бурно проведенной ночи. Вот так, каждому свое. Детям – угощение (сцапать, забиться в угол, грозно сверкать глазами), хранителю знаний – объяснение (волноваться, удивляться, сокрушаться о том, что Мэй Чансу – всегдашний источник проблем). – Видишь ли, – начал Мэй Чансу осторожно, – так случилось, что среди ночи я оказался в лесу. Это отдельная история, по поводу которой тебе уже нечего волноваться, все разрешилось… Но это удивительное дитя мне помогло. Он мал, неухожен, живет в лесу один, чурается людей – однако говорит на нашем с тобою языке, силен не по годам, а парящим полетом и искусством боя владеет так, как немногие взрослые умеют. Возможно, он нечеловеческой крови. Помоги мне разрешить эту загадку, Линь Чэнь. Спасибо чтимой матушке за наставления, в какую сторону глядеть; теперь в этих делах Линь Чэнь поднаторел. Не пытался определить хули-цзин, как это делают простецы, по густоте волос и курносому носу, но знал особенности течения ци, говорящие об этом яснее, чем фонари – о приближении праздника. Он быстрым движением поймал мальчишку одной рукой за плечи, другой – за запястье (тот завопил и дернулся), вслушался в шепот крови, удивленно хмыкнул и тотчас разжал руки. – Ты наполовину угадал. Неприкаянное дитя человека и хули-цзин. Везет тебе на неожиданные знакомства, Мэй Чансу. – Полулис? Совсем такой, как ты? – А вот тут обидно было! – Ладно, мы оба знаем, что ты несравненен. – Мэй Чансу слабо улыбнулся. – Несравненен в той же степени, что и проницателен, а проницателен вдвое больше, чем ты хитер, – отрезал Линь Чэнь. – Что это за прогулки по ночному лесу? У тебя руки холодные, в груди хрип, ци ослаблена, биение крови слишком часто, а в твоей комнате сидит дикий, почти немой мальчишка, которого ты явно пытался умыть мокрой тряпицей, но лишь размазал грязь по щекам. Ничего не хочешь еще рассказать? И ведь я оставил тебя всего на одну ночь! Серьезно, ты его украл? – Украли вообще-то меня. Потом, потом! – Чансу поднял ладонь. – Все закончилось и можно будет вспоминать это лишь как поучительную историю, когда мы уедем. Но я полагаю, что приехали мы сюда вдвоем, а уедем уже втроем. – Чансу, у тебя лихорадка и бред? – Линь Чэнь аж руками всплеснул. – Трезвый расчет, Линь Чэнь. И умение видеть поданный богами знак. Подумай сам, насколько невероятно встретить лисьего отпрыска ночью в лесу. Да еще обладающего такими умениями! Это верно: дрался мальчик так, что Линь Чэнь подумал, не учредить ли ему отдельный Список для малолетних бойцов. – Но… – все же не сдавался он. – И где бы был сейчас я сам, если бы ты мне не помог, когда я вошел в твои ворота, дикий, чумазый и безъязыкий? – договорил его друг тихо. – Теперь в беде этот ребенок, и он мне доверился… – Тебе – положим. Но меня-то он пытался поколотить! – Линь Чэнь окинул взглядом дикое, свирепое дитя. – Просто он решил отчего-то, что ты желаешь меня обидеть. Но все же не сбежал, хоть и мог, – возразил тот резонно, кивая на открытое окно. – И еду от тебя принял. Он не самый сообразительный из людей, но нрав у него хороший. И лисьи чары ему не повредят. И, наконец, разве тебе самому не хочется разрешить загадку, откуда в чаще леса взялось это чудо? – Положим, меня ты уговорил. Но как ты собираешься договариваться с мелким? – выпалил Линь Чэнь в полном отчаянии, понимая, что проигрывает эту битву вчистую. Мэй Чансу, слабый и болезненный, говорил таким непререкаемым тоном, определенно сознавая свою победу – Я спрошу его. – И тот улыбнулся мальчику бесконечно обаятельной улыбкой хитрого лиса. – Поедешь с братом Су, малыш?