Повесть об искушении и праведности

*1* Хватило одного взгляда, чтобы понять – сбежал! Сбежал, лисье отродье! Бросил армию – благо победу они уже одержали, бросил друзей – один из которых ему неоднократно жизнь спасал, даже приемного ребенка бросил – так хотел сдохнуть! Линь Чэнь выругался вполголоса, жалея, что не может разгромить здесь все к демонам. Поди и письмо оставил с сожалениями, наказами и просьбами: «Похороните меня у ручья, под сладкий звон струй… Правьте мудро, живите дружно…» Тьфу! Он откинул полог палатки и приказал одному из часовых, стоящих в карауле: – Пошлите за командующим Мэном. Генералу Мэй сильно нездоровится. Тот кивнул и щелкнул пальцами, призывая кого-то из солдат в качестве посыльного. Генерала Мэй Чансу в армии любили. Вот скажите, как не любить такого – умного, справедливого, да еще и красивого. А то, что немощный, так это даже хорошо – на руках носить можно. Лис внутри Чансу купался во всеобщем обожании, крутил хвостом без передышки, готовый очаровывать любого, кто хоть ненадолго останавливал взгляд на генерале. А останавливал почти каждый. Наследный принц, слава всем богам, остался в Цзиньлине, и хилого цилиня удалось убедить: без глотка чужой ци не видать ему ни удачи, ни победы. Втроем убеждали – сам Чэнь, Ли Ган и Чжэнь Пин. Семь потов сошло, пока не уговорили. Окончательно же дело решил Фэйлю – подошел к упрямцу, положил ему ладонь на плечо и веско сказал: «Надо!» Только тогда Мэй Чансу сдался. Редких счастливцев отбирали те, кто лисью натуру главы знал наизусть – Ли Ган и Чжэнь Пин. Уж как они находили сильных, верных и неболтливых, никто не знал. А только ни слухов, ни сплетен о необычных пристрастиях генерала Мэй не было. Линь Чэнь специально прислушивался – мимо него такое бы не прошло. Выучка Архива, что тут скажешь. В перерывах между боями искать подходящих стало сложнее – раненого или увечного лису не подложишь: толку чуть, а человека так и погубить недолго. Намучились, но справились. И этот… лис все их усилия решил спустить под свой хвост. Мало ему Чэнь костей ломал – надо было выпороть еще. И не один раз. Глядишь, ума бы и прибавилось. В палатку влетел Мэн Чжи, поклонился торопливо: – Лекарь Линь, что с Чансу?! Линь Чэнь приложил палец к губам и отвел командующего в самую глубь палатки, где под вторым войлочным пологом, отгороженная от сквозняков, стояла походная кровать. – Сбежал твой Чансу, – брякнул он сходу. Надоело ему подыскивать вежливые слова и всех утешать. Его бы кто утешил. – К сородичам. Умирать. – Как умирать? – зря он, конечно, на Мэн Чжи напустился. – Почему умирать? – Потому что дурак, – сердито ответил Линь Чэнь, – и благородства пустого в нем слишком много. – Так я это… Сейчас отправлю солдат… – И что ты им скажешь? Ловите дезертира? Войну-то мы выиграли, но перемирия еще не было. Как назвать командующего, который оставил свой пост на войне? Лицо Мэн Чжи потемнело. Он замотал головой точь в точь как конь, отгоняющий от себя слепней. – Вот то-то и оно, – заключил Линь Чэнь. – А что там полагается за дезертирство? Четвертование? – Как быть тогда? – Во-первых, объяви о болезни генерала. Все уже привыкли, что ему неможется. А после решающей битвы и вовсе никто не удивится. В палатку входить разрешено только тебе, мне, Фэйлю, Ли Гану и Чжэнь Пину. Остальные обойдутся. Во-вторых… Линь Чэнь бросил взгляд на низкий стол. Сверху всех бумаг лежало письмо от наследного принца, которое вчера привез гонец. В нем сообщалось, что его императорское величество, государь У-ди, не в силах уже исполнять свои обязанности в должной мере, понял это и решил удалиться от мира в монастырь, передав трон наследному принцу. Коий, будучи почтительным сыном, решил проводить отца в его обитель. Ну и заодно присмотреть, чтобы тот не сбежал по дороге. Последнего в послании не заключалось, но читалось между строк. По счастливой случайности, которая и случайностью наверняка не была, монастырь располагался на расстоянии в полдня пути от Мэйлин. – Во-вторых, пошли верного и надежного человека к наследному принцу. Его письмо стало причиной бегства нашего лиса, значит, пусть его высочество, который почти величество, сам эту проблему и расхлебывает. Не все только нам давиться той крутой кашей, что заварил этот поганец! – Отправлю сотника Чжэня, – произнес Мэн Чжи и двинулся к выходу. А Линь Чэнь крикнул ему вслед, как только тот откинул полог палатки: – Велите принести два котла горячей воды. И пусть караулы отойдут на десять шагов. Генералу Мэй нужен покой. И ему тоже нужен. Ну, как бы там ни было – суетиться не стоит. По крайней мере, до приезда Цзинъяня он успеет и вымыться, и выспаться. *2* Сотник Чжэнь не подвел. Лишь минула ночь, а в лагерь вихрем влетели два всадника. Сам Чжэнь Пин и наследный принц. То есть уже не принц, хотя еще и не император, но несомненно – первое лицо в Великой Лян. Линь Чэнь ждал их у входа в командный шатер. – Как он? – отрывисто спросил его вел… а… пусть будет высочество – проблем меньше. – Утомлен и спит, – степенно ответил Линь Чэнь для тех, кто слонялся поблизости, и поклонился. Не как должно кланяться императору, но что-то похожее на придворный поклон изобразил. В конце концов, он – наследник Архива. Тоже, знаете, не баран чихнул! Они зашли в шатер, Линь Чэнь кивнул Фэйлю, мрачно обрывавшему лепестки с цветка горной фиалки. – Буйвол! – завидев принца, юный полулис кинулся к нему и вцепился в рукав. – Братец Су ушел! – ...и даже до свиданья ребенку не сказал, – пробурчал Линь Чэнь себе под нос. – Мы его найдем, даю слово, – Цзинъянь ласково улыбнулся взволнованному Фэйлю. – Не обещайте того, чего, может, и исполнить не сумеете. – Чэнь понимал, конечно, что ведет себя неучтиво, но молчать был не в силах. – Пойди-ка, проследи, чтобы нас никто не подслушал, – попросил принц Фэйлю. Тот закивал яростно и выскочил из шатра. – Лекарь Линь, – начал было Цзинъянь и осекся. Поглядел на него в упор... Линь Чэнь понимал, какая хмурая недоброжелательная физиономия, не выражающая ни малейшей склонности слушать чужие наставления, тому предстала. И ко всему был готов, но не к такому. Его высочество, наследник и практически уже властитель трона Великой Лян шагнул к нему вплотную, погладил по щеке и повторил слово в слово: – Мы его найдем, обещаю. – Ну, и кто тут этикет нарушает? – пробурчал Линь Чэнь, потому что последнее слово должно было всегда оставаться за ним. – А, ваше высочество? – От кого я слышу подобные речи? – Цзинъянь вдруг улыбнулся мимолетно, и тень этой улыбки сделала его лицо совсем юным. Линь Чэнь мог понять несносного Чансу, у которого все разговоры только и крутились вокруг седьмого принца. – Может быть, уважаемый мастер решил отринуть привычки цзянху и стать министром церемоний при моем дворе? Я с радостью приму подобное решение. – И через месяц дворец оденется в парчу, – негромко заметил Чжэнь Пин. – Брысь, – Чэнь замахнулся на нахального сотника веером, а тот лишь осклабился. – Ступай найди Мэн Чжи, пока я тебя слабительным не напоил. На счастье сотника, в шатер зашел Ли Ган. – Главнокомандующий Мэн объезжает караулы, ваше высочество, – поклонился он со всем вежеством. – Уехал четверть стражи назад. Скоро не вернется. Послать за ним? – Не надо. – Цзинъянь махнул рукой. – Как приедет, тогда и поговорим. Ли Ган поклонился еще раз. – Сейчас принесут котелок с кашей для лекаря и мясной отвар для генерала Мэй. Может быть, ваше высочество тоже желает отобедать? – Принесите мне то же, что и лекарю Линю. И проследите, чтобы нас никто не беспокоил. Ли Ган еду принес лично, взял лишь молоденького солдатика в помощь. Тот боязливо косился на плотный занавес, отделяющий одну часть шатра от другой. – Как там наш генерал? – тихо спросил он у Линь Чэня. – Спит, – коротко ответил тот. – Отвар возле жаровни поставь. Проснется – поест. Солдатик сделал, что было велено, поклонился и выскочил из шатра. – Спит, – раздался его звонкий голос, – командующий спит! Тише надо быть! – Тише-то тише, а сам вопит, точно на базаре вареную требуху продает, – хмыкнул Чэнь. – Ваше высочество, мастер… – Чжэнь Пин поклонился. – Пойду я… посмотрю за порядком. Цзинъянь кивнул. Вслед за сотником ушел и Ли Ган. Они остались вдвоем – принц и Молодой хозяин Архива. – А теперь правду, мастер Чэнь, – попросил Цзинъянь. – Время недомолвок закончилось. – Правду… Все хотят правды, а потом стенают, что она слишком жестока. – И все же… У нас не так много времени – насколько я понимаю. – Правильно понимаете, ваше высочество, – Линь Чэнь посмотрел на принца. Тот сидел, напряженный, как натянутая тетива – только задень пальцем, и сорвется с места. – Мэй Чансу, или, как вы его зовете, Линь Шу – оборотень. – Что? – Не перебивайте. Тогда, четырнадцать лет назад, после битвы на этом же перевале, он выжил потому, что его обратили, то есть сначала его покусали… – Погодите, мастер Линь, – Цзинъянь потер лоб рукой, – я ничего не понимаю. – Ах, если бы я сам понимал хоть немного, – рыкнул Чэнь. – Сам Чансу и половины не помнит из того, что здесь случилось. Я же могу лишь предполагать. Во время боя он обгорел и был изранен. Сорвался со скалы, отец его не удержал – это он помнит точно, а дальше все отрывками. Его покусали снежные жуки, есть тут такие твари. Вот так он и был отравлен ядом Огня-Стужи. А дальше попал к хули-цзин. Здесь, на Мэйлин живет семейка, а может, и не одна.... Неважно. Они его и обратили. Поиграть захотелось, наверное. Новообращенные, они смешные: тыкаются везде, ничего не понимают, людей боятся, сами под зубы идут. Того, что лисы для них – враги, они не понимают. Но у вашего сяо Шу ума оказалась больше, чем страха. Уж не знаю как, но он сбежал и сообразил пойти в архив Ланъя. Пришел, и мы с отцом его вылечили… Почти. – Почти? Линь Чэнь тяжело вздохнул. Дай этому отпрыску Лянского дракона палец, он руку по локоть отхватит. – Почти. Яд мы вывели, облик иной дали, и не спрашивай как, а вот его источник ци… Он – как дырявое решето, сколько ни черпай им воду, и капли не удержит. – Но как же? – растерялся Цзинъянь. – Я знаю от матушки, что когда ци иссякает… – Тогда смерть, – закончил за него Линь Чэнь. – Но ци можно восполнить. Для молодого лиса пригодна мужская энергия ян. Вот только наш общий друг ее воспринять может, а запасти – увы, нет. Он смотрел, как понимание выступает на лице ошарашенного принца. – Значит, все эти слухи о… – Все эти его мужчины, – безжалостно уточнил Чэнь, – были жизненно необходимы для одного – восполнения ци. Конечно, он как лис плотское удовольствие всегда тоже получал, но согласитесь, ваше высочество – уж лучше так, нежели мучиться на ложе. – Да-да, – растерянно кивнул Цзинъянь. – Но… ведь можно было выбрать кого-то… – Сказки про хули-цзин вам рассказывали? Помните – чем больше лиса возьмет, тем слабее человек. Глава Мэй брал от каждого столько, сколько мог за один раз. И больше на ложе не звал. Кроме вашего брата – тот сам брал. Хорошо хоть не подавился. – А Цзинжуй?.. Все же знали, что у них связь. Линь Чэнь взмахнул рукавами: – Увольте меня, ваше высочество, от деликатных подробностей! Найдем нашего хвостатого беглеца, сами у него и выспрашивайте. – А вы, мастер? Мысль соврать, не злить молодого дракона даже не посетила Линь Чэня. Вот уж чего, а своих отношений с Чансу он не стыдился. – А я, ваше высочество, полукровка – моя мать хули-цзин. Оттого моя ци для Чансу была пуста. Чэнь вздохнул и, подхватив с жаровни закипевший чайник, налил немного ошарашенному принцу. Байцзю, конечно, было бы всяко лучше, тем более, Сяо Цзинъянь чай не жаловал, но какое байцзю, когда им скоро идти. Принц пойдет с ним, Линь Чэнь не сомневался. Попробуйте удержать это… этого… Буйвола – затопчет. Принц чай выпил одним глотком и даже, кажется, не очень понял, что именно он пьет. – Значит, в окружении советника… то есть Линь Шу, то есть… со всеми?.. Три демона в глотку пушистому мерзавцу. Сбежал, а его оставил тут объяснять все своему твердолобому другу. Чэнь посмотрел на принца и, как лекарь, решил, что про двенадцать тайных правил союза Цзянцзо он Цзинъяню точно рассказывать не будет. У каждого есть своя мера терпения. Пусть потом Чансу сам ему все рассказывает – желательно сразу на ложе и со смазанными южными вратами. А его – увольте. Вот только еще кое-что он сказать был должен. – Фэйлю, – начал он и глаза принца потемнели, – тоже полукровка. И Чансу не смог мимо него пройти. Взял на воспитание, как собственного сына. Цзинъянь дернулся и щеки его покраснели. «Сейчас начнет себя корить, что подумал о сяо Шу плохо», – понял Чэнь. Спасибо Мэй Чансу – он теперь знает принца не хуже, чем его мохнатый друг. – Он сбежал на войну, потому что боялся. Боялся навредить вам, в особенности после случая с пятым принцем, – Чэнь вздохнул, – и любое выражение вашей собственной приязни принимал за действие лисьих чар. – Но… – Но, судя по всему, его чары на вас не очень-то и действуют, ваше высочество. Вы же знаете его – если наш советник вбил чего-то в свою светлую голову, то даже шилом это оттуда на выковыряешь. Не того человека упрямым буйволом прозвали. Принц горько усмехнулся, но не сказал ничего. Застыл, как бронзовое изваяние. – Он оставил письмо, – Линь Чэнь вытянул из рукава небольшой свиток. – Даже стихи написал. Цзинъянь развернул свиток и углубился в чтение. «Сейчас начнет вздыхать», – решил Линь Чэнь, но принц его удивил. Поднял потемневшие глаза от свитка и сказал, как мечом взмахнул: – Найдем – посажу под замок. Что за глупости? Пусть твои явленные желания будут направлены на добро – и народ будет добрым. Он мне учителя Кун-цзы цитирует? Чэнь пожал плечами. Он и как лекарь, и как друг был всецело согласен с идеей этого беглого поганца посадить под замок. Чтобы не носился в ночи по снежному перевалу без трех теплых халатов и войлочных сапог. * Они решили выезжать ближе к вечеру. В сумерках легче ускользнуть из лагеря, и никто не задастся вопросом, куда это налегке двинулся будущий император в сопровождении лекаря, который вообще-то должен ухаживать за больным командующим. – Попробую поискать лисьи следы, – сказал Чэнь. – Я, конечно, неплохой следопыт, но маменькин нос мне, увы, не достался. – Найдем, – Цзинъянь задумчиво доедал кашу. – Надо сотнику сказать или командующему Мэну, чтобы доспех принесли – обычный солдатский. Не моим же светить… Мэн Чжи ворвался в шатер стремительно, припал на одно колено, приложив руку к груди: – Ваше величество! – Высочество, – поправил его Цзинъянь, – пока меня не объявили императором. – Ваше величество, – упрямо повторил командующий Мэн, – я знаю, вы идете искать сяо Шу. Я должен пойти с вами. Вид у него был настолько решительный, что сразу стало ясно – он готов саму гору Мэйлин срыть, но найти беглеца. Вслед за ним на колени пали и Ли Ган, и Чжэнь Пин, пришедшие в шатер вместе с командующим. – Ваше величество… – Ваше величество… Понятно, и эти туда же стремятся. Хлебом никого не корми – дай спасти прельстивого лиса. Но Цзинъянь, прошедший выучку собственной матери и советника Су, перед трудными задачами не пасовал. Линь Чэнь не особо вслушивался, когда наследный принц говорил со своим генералом и двумя приближенными Мэй Чансу. У него и собственных забот хватало: собрать походную суму – да так, чтобы там были снадобья на все случае жизни. Раз уж Чансу вбил себе что-то в голову, то умирать он будет с размахом. Поэтому лучше взять с собой и кроветворное, и кровеостанавливающее, и сердечные пилюли, и набор игл не забыть, и успокоительное. Хотя последнее скорее понадобится им с Цзинъянем. Линь Чэнь задумался на мгновенье, когда это он (пусть даже и мысленно) начал звать наследника лянского престола по имени. Он обернулся, желая что-то спросить у Мэн Чжи, но не успел и рта раскрыть. Огонь в светильниках вдруг заколебался, почти потух, а потом взвился ярким пламенем, и в лепестках этого пламени промелькнул отсвет нестерпимой рыжины. – Здесь лис, – только и успел выкрикнуть он, как свет и вовсе потух. И в войлочном полумраке шатра все замерли, пытаясь понять, где угроза. Но тут полог откинулся, и внутрь впрыгнул Фэйлю – взъерошенный, с оскаленными зубами, он кинулся вглубь шатра. Оттуда тотчас донеслось злобное лисье тявканье, рычание и звуки борьбы. Рычание сменилось скулежом, и прямо им под ноги выкатился клубок из шерсти, хвостов, разъяренного мальчишки и мелькающего кожаного ремня. Клубок распался на Фэйлю и стреноженную лисицу. – Она за братцем Су пришла, – сказал он и потряс обвисшей тушкой. – Кто это? – спросил Мэн Чжи, отправляя свой цзянь обратно в ножны. – Свет дайте. Ли Ган зажег свечи. – А это советница Цинь Баньжо, – не замедлил Цзинъянь с ответом, – неужели не узнали, генерал? Как только он произнес имя, лисье тело выгнулось, хвосты взметнулись и исчезли, словно их и не было, а в руках Фэйлю забилась связанная женщина. – Не убежит. Научили, как правильно лис вязать. – Вот уж… Дитя многих талантов, – пробормотал Линь Чэнь. – Какой, однако, неожиданный визит. Цзинъянь подошел ближе. – Госпожа Цинь, какая встреча… Цинь Баньжо оскалилась: – Не могу сказать того же, ваше высочество. – Вот, – Фэйлю протянул принцу небольшой кинжал. Линь Чэню даже показалось, что он его вынул из туго заплетенной косы советницы. – Осторожно! – воскликнул Цзинъянь. Цинь Баньжо попыталась вырваться, но путы держали ее крепко. – Ах ты мелкий, пронырливый мерзавец, – не выдержала она. Цзинъянь аккуратно вынул кинжал из протянутой руки Фэйлю, понюхал лезвие. – Когда мы воевали на восточных границах, там в ходу было подобное оружие. Достаточно лишь простой царапины, и жертву уже не спасти. Да, советница? Та молчала. – Держать в отдельной палатке. Связанной. Но так, чтобы на затекали руки и ноги. Начнет говорить – кляп, – принц привычно отдавал распоряжения. – И дважды в день вот это. Десять капель на чашку воды. Это не даст ей обратиться в лису, – вмешался Чэнь, протягивая Мэн Чжи небольшой сосуд. Цзинъянь метнул на него острый взгляд, но ничего не сказал. Они вышли, как и собирались, в час сумерек. Выскользнули тихо, пока Мэн Чжи распекал караул, и шагнули в снежную хмарь. *3* Сяо Цзинъянь морщился, одергивал поддоспешник, поправлял ремни панциря. Панцирь был простой, солдатский, зато Мэн Чжи лично подбирал его по росту и плечам, а потом еще скрупулезно подгонял. Лицо у главнокомандующего Мэна было в ту минуту такое же перекошенное досадой и озабоченностью, как у самого Цзинъяня, а может, и сильнее. «Снова сяо Шу спасать – и снова без меня!» – так и читалось в бесхитростных чертах Мэн Чжи. Только прямой приказ заставил его оставаться на месте, а не ринуться вслед за ними двоими. Как и Ле Чжаньина. И Ли Гана. И... да половина армии тоже снялась бы с места, разыскивая по горам пропавшего генерала Мэй, если бы они только знали, что он пропал. Будь воля Цзинъяня – он сам ушел бы искать сяо Шу, не задержавшись в лагере и на минуту. Прямо в тех шелках, в каких примчался сюда, изо всех сил погоняя коня. Как достало еще соображения, когда выезжал из монастыря Ханьшаньсы, приторочить к седлу запасной лошади тюк с доспехами (парадными, тяжелыми, куда в них по горам пешком!), да прикрыть халат наследного принца суконным плащом, чтобы не светиться по дорогам. Хорошо, что он хотя бы не успел сменить этот халат на черный с девятью золотыми драконами. Тогда бы верные подданные костьми легли, но не отпустили бы его в горы на поиски того, к кому стремилась его душа и по кому тосковало сердце. И так Мэн Чжи посмотрел на него долгим взглядом, поморщился и бухнул: «Ваше величество, ведь случись с вами что…» – и тут же зажал себе рот, будто побоялся сглазить. Еще бы, если в период безвременья полновластный наследный принц, которому вот-вот должны надеть шапку-мянь, пропадет невесть где… Тогда стране не миновать войны, равной Смуте пяти принцев – той самой, что привела на трон его отца. За власть сцепятся все, ведь законных преимуществ нет ни у кого: третий брат – калека, четвертый – сослан и лишен прав наследования, пятый – умалишенный, под стражей (и императрица наверняка потребует регентства при приемном сыне), шестой, тихоня Чжунь, до крайности неудачно женат, а девятый брат Вэнь еще ребенок – ну, и при нем кто-нибудь ушлый найдется. Узнал бы про такое положение дел Мэй Чансу – схватился бы за голову и так его отругал… И пусть ругает. Только бы нашелся живым. – Я не знаю, куда именно его понесло, – объяснил Линь Чэнь, когда они удалялись от лагеря с дорожными мешками за плечами. – Но могу догадываться. Человек простой и бесхитростный на его месте сел бы под какой-нибудь скалой замерзать – но наш лис не таков. Мэй Чансу надо оставить этот мир бесповоротно, да еще с назиданием. А поскольку он удосужился намекнуть, что раз все на Мэйлин началось – здесь и закончится… – Он отправился к месту гибели командующего Линь Се? – догадался Цзинъянь. – Если бы. Вам, ваше прекрасное высочество, нечего и думать достичь высот хитроумия Мэй Чансу, – усмехнулся лекарь Линь. – Он был таким уже тогда, когда впервые появился передо мною в пушистой шкуре. А шкурой разжился именно здесь, на Мэйлин. Цзинъянь помотал головой, отгоняя невозможное видение, как сяо Шу оборачивается в лиса и обратно – или как снимает с себя шкуру, как скидывают с плеч халат. – И что? Эти загадки не по мне, мастер Линь, – пожаловался он. – Тогда я не буду изводить вас подробностями. Я же говорил вам, Мэй Чансу, или сяо Шу, как вам угодно его по-прежнему называть, получил свою новую суть в результате жестокой шутки хули-цзин и был обречен умереть, когда они с ним натешатся. Только он умирать не пожелал. Тогда. Зато решился сейчас. Знаете, как тяжело переубедить этого поганца, что бы он ни вбил себе в голову? – Он… – Не отвечайте, просто кивните. Берегите дыхание, воздух холоден, а дорога круто забирает вверх. – Сам Линь Чэнь шагал по присыпанному снегом склону целеустремленно и весело, ни разу не споткнувшись. Вот уж воистину, мудрец с гор. – Я ничего не знаю про хули-цзин, – признался Цзинъянь честно, когда они приостановились, выглядывая, как пробраться через бурелом. – Весь мой опыт – то, что случилось во дворце недавно, да еще сегодняшнее явление этой бешеной барышни Цинь. Вот уж неистовая особа. Кстати, если уж вы говорите, что сяо Шу – оборотень, почему эта волшебная свеча хоу Яня ее обнаружила, а его – нет? – Именно потому, что я об этом подумал заранее. Вы, должно быть, помните, как я приносил вам для него зелье. Оно заставило уснуть его лисью душу. Ненадолго! – раздраженно прикрикнул Линь Чэнь, едва Цзинъянь открыл рот. – А десятью каплями больше, и оно бы его убило. Счастье, что вы взяли эту отраву у меня из рук, не задавая никаких вопросов. Цзинъянь судорожно вздохнул. – Я совсем запутался с вами, лекарь Линь. Ладно. Скажите, что надо сделать – и я сделаю. Искать? Я, конечно, генерал, но и как следопыт тоже сгожусь. – Когда мне еще представятся возможность приказывать почти что Сыну Неба? – мрачно пошутил Линь Чэнь, так ничего и не ответив по существу. – Но если дело в лисах-оборотнях, быть может, вам бы больше пригодился заклинатель? Даос? – Это я и сам умею, – отрезал Линь Чэнь сердито. – Единственный способ его отыскать – если он вообще есть, такой способ – отправить за ним того, кто его любит! Чувство в его голосе было таким мучительно явственным, что Цзинъянь не нашелся с ответом. Только поправил на плече мешок, где среди скудных пожитков, бережно укутанная, лежала коробочка с дунхайской жемчужиной. *** Когда начало темнеть и в мягком сиянии снега все окончательно сделалось серо-синим, Линь Чэнь скомандовал остановиться. Зимние горы – не то место, где можно рисковать заблудиться в темноте, тем более что Цзинъянь так толком и не понимал, куда его ведут. Нет, не так. Зимние горы – вообще не место для одинокого человека… и Цзинъянь с содроганием подумал о том, как пробирался сквозь этот снег сяо Шу, тщедушный и болезненный до того, что его укладывал в постель с тяжким кашлем порыв осеннего ветра. – Вы уверены, что он, ну, отправился к лисам, мастер Линь? – помявшись, спросил он. – Нет, – коротко бросил тот, вглядываясь в какие-то знаки на бумаге при затепленном фонаре. Цзинъянь стиснул зубы, и, видно, ощутив это напряжение, тот сжалился и добавил: – Я ни в чем не уверен. Но Чжэнь Пин, а этот парень научен опытом цзянху, обыскал ближайшие окрестности лагеря и не нашел ни следов, ни… тела. Наш проклятый гений-цилинь ушел именно в эту сторону, и если не к становищу лис – то куда? – Становище лис, – повторил Цзинъянь, как непонятливый ученик за учителем. – И как оно выглядит? Как мы его отыщем? Теперь воображение подсказало ему картину расставленных полукругом шатров вроде тех, в каких живут кочевые варвары на севере, и над каждым вместо флажка трепетал пушистый рыжий хвост. – Могу лишь предполагать, – Линь Чэнь наконец разогнулся от своих бумаг и посмотрел ему в лицо. – Известно, что хули-цзин в своем природном облике живут в пещерах и любят холод. Их излюбленное место проживания – кладбища, часто – заброшенные могилы. Во-первых, потому что люди чураются мест, где бродят призраки, и не беспокоят лис, во-вторых – якобы души умерших могут соединяться с телом хули-цзин и через это общаться с миром живых. Ну и в-третьих, якобы есть ритуал: чтобы обернуться человеком, молодая лиса берет теменную кость умершего, кладет ее себе на голову и пятьдесят раз кланяется луне. Если кость удержится на голове, превращение совершится. Я не знаю, сказки это или правда, матушка мне не рассказывала. Но тяготение хули-цзин к захоронениям несомненно. Иллюзиями они превращают их в уютные усадьбы и живут в свое удовольствие. В горах Мэйлин войны не редкость. По моим сведениям, здесь есть несколько давних братских могил – в стороне от тракта. Мы обойдем их все. – Армия Чиянь?.. – выдохнул Цзинъянь. – Эти как раз вряд ли, – отозвался Линь Чэнь хладнокровно. – Мятежники были брошены без погребения, их тела растащили хищники, погребальных обрядов над ними не совершалось. Но не каждому войску, оборонявшему границы этой благословенной страны, не повезло настолько сильно. Цзинъянь покраснел. – Им немного осталось ждать. Когда я приму трон, – сказал он твердо, – то прикажу возвести здесь храм и совершить обряды, чтобы упокоить их души. И почтить погибших в недавней битве – тоже. – А заодно – и построить укрепленный аванпост, исключительно затем, чтобы дорога паломников на Мэйлин была под постоянной охраной? Умно, умно, – кивнул лекарь Линь. Цзинъянь напомнил себе, что этот буйный и невоспитанный с виду человек из цзянху – хранитель самого изысканного и точного знания и уж всяко мог бы давать советы государям, если бы те не поскупились на плату. А ему, вот, бесплатно подсказывает, от щедрости своей. – Лишь бы не пришлось ставить в этом храме поминальную табличку командующему Мэй, – буркнул он. – Может, мы зря здесь рассиживаемся? Линь Чэнь молча поднял бровь. «Искать глухой ночью в лесу заброшенное погребение столетней давности, о котором есть лишь две строчки в старом путевом дневнике?» – мог бы он сказать, но слова были не нужны. Цзинъянь пристыженно замер, тишина между ними чуть не зазвенела от неловкого молчания – и тут он увидел, как ирония на лице мастера Линя переплавляется в нечто другое. Настороженность, быть может? Тот вскочил на ноги единым текучим движением и бросился в темноту. На мгновение сердце Цзинъяня буквально пропустило удар – он вдруг поверил, что из этой тьмы к ним выйдет сяо Шу. Живой, спасшийся. Да нет же, накатила следующая, беспощадно трезвая мысль, в такую погоду и в таком месте это может быть разве что гуй, принявший его облик. Цзинъянь сам не заметил, как его пальцы сжались на рукояти меча. В лесу несомненно что-то происходило. Рычание – или резкие выдохи? – вслед за ним звуки ударов… Наследный принц уже решил дорого продать свою жизнь стае бешеных волков, когда между деревьями показался Линь Чэнь. У того даже неподвязанные волосы не растрепались, на лице была ухмылка, и он вел, крепко держа за плечо… – Фэйлю! Разве ты не должен был остаться с братом Мэном? – выдохнул Цзинъянь с облегчением – Братец Су. Надо идти, – юный телохранитель хмуро зыркнул на Линь Чэня, дернул плечом. – Пусти! – Мы найдем братца Су, сяо Фэйлю, – произнес Линь Чэнь терпеливо, но хватки не разжал. – А тебе пока нужно было ждать нас в лагере. – Буйвол идет! – Фэйлю обвиняюще ткнул в Цзинъяня пальцем. – Буйвол плохо дерется. Фэйлю – хорошо. Без пяти минут повелитель Великой Лян с трудом подавил в себе желание оправдываться и доказывать, мол, да, с мастерством Фэйлю ему не сравниться, но и он с цзянем в руках кое-что умеет: и драться одному против десятка, и стрелы в воздухе отбивать. Да только при чем тут владение мечом? Вряд ли лисы вызовут его на поединок. – Вы говорили, мастер Линь, – начал он осторожно, – что идти спасать сяо Шу большой толпой – самый верный способ потерпеть в этом деле неудачу. «И меня-то мастер Линь вызвал на помощь только из-за этой клятой жемчужины и сердечной тоски, а так и ни в медный фынь не ставит со всеми моими титулами», – добавил он мысленно, зато честно. Линь Чэнь скользил по зимним горам, точно лесной дух, и заранее знал, что именно он ищет, а Цзинъянь только упрямо тащился за ним, надеясь, что не задерживает его стремительный бег. – Прогонишь – сам найду! – пригрозил Фэйлю, выворачивая шею и силясь увидеть хоть что-то кроме краешка плеча Линь Чэня. – Непослушное дитя! И как ты, интересно, отыщешь брата Су? – поддразнил его лекарь. Хотелось – наверное, издевательски, а прозвучало довольно печально. Как они сами найдут Мэй Чансу, если в их распоряжении лишь догадки, пара строк в старых путевых заметках и надежда, что он добрался до цели своего путешествия, а не замерз где-нибудь под деревом, подвернув ногу на горной круче или просто заблудившись? – Запах, – недовольным баском огрызнулся Фэйлю, выкрутился все же из крепкой хватки и встал, надувшись и сложив руки на груди. Разумеется, Фэйлю остался и этой ночью спал в самом теплом месте, между ними двумя. Слова про волшебный нюх мастер Линь воспринял со скептическим удивлением и обещал назавтра проверить, а уж он в силу своей природы должен был в этом разбираться. Однако прогнать мальчика обратно к лагерю в зимней темноте было бы наибольшей глупостью. И Цзинъянь отлично помнил, как там, по дороге, Линь Чэнь произнес: «Искать его должны те, кто его любит». В этом отношении маленький телохранитель мог возглавлять любой Список Архива. *4* Запах Фэйлю здесь не нравился. Запаха было много – и плохой запах путался с хорошим. А главное – и плохой, и хороший запах мешали искать брата Су. Еще и эти двое – Водяной буйвол и Голубь-переросток – шли медленно и постоянно сбивались с дороги. Запах вел Фэйлю, заставляя вилять и сворачивать то вправо, то влево. Он то убегал, то дразнился рядом, то вел за скалистый уступ, то в чащу, то наверх, то вниз. Запах был иногда старым, а иногда – как будто новым, но чаще – смешанным, и Фэйлю хмурился, принюхиваясь и втягивая воздух. Если б еще от этих двоих была помощь! Брат Су здесь точно шел – и был рядом. Брат Су плохо ходил, совсем медленно, куда ему далеко идти? Он бы не успел – и запах был не очень старый. – Фэйлю, – братец Чэнь нагнал его, – уже темнеет. Привал. Фэйлю замотал головой. – Недалеко, – отрезал он. – Нет времени. Тот остановил его, взяв за плечо. – Мы ходим по кругу и за день устали. Нужно отдохнуть. – Не устал! – выкрикнул Фэйлю, оборачиваясь на него и зло таращась. – Брат Су близко! Нос чует! – Близко, – согласился Голубь. – Но он спрятан от нас, так что искать брата Су будет лучше, когда светло. И неужели ты не проголодался, малыш Фэйлю? Проголодался? Фэйлю прислушался к ощущениям. Живот заурчал. – Станет светло – опять искать! – сказал Фэйлю твердо, ткнув его пальцем. Тот улыбнулся – как-то даже по-другому, не как обычно, и Фэйлю пошел за ним следом. За уступом Водяной буйвол устраивал костер. Фэйлю потянул носом: пахло едой. Вокруг огня Водяной буйвол подгреб большие камни. Рядом братец Чэнь раскладывал плащи на сухой земле, как гнездо делал. – Мы шли весь день, – заговорил Буйвол, – но все время сворачивали. Я не уверен, но едва ли мы отошли намного. – Если по прямой? Нет. Лисы нас встретили и водят кругами. Все, что мы видим, может быть неправдой. Так что, ваше высочество, не теряйтесь из виду. – Братец Чэнь вытащил мешок с едой, и Фэйлю присоединился к ним, забирая свою часть. Буйвол протянул руки к камням, не дотрагиваясь. – Есть ли что-то, чего лисы не могут сделать… ну… чарами? – Иллюзии у них получаются на славу. Не доверяйте своим глазам, – начал перечислять братец Чэнь. – С запахами им сложнее – запахи для лис и людей разные. – А если проверить на ощупь? – спросил Буйвол. – Иногда – может, что-нибудь и почувствуете. Не совсем очевидное, но… не совсем то. Но это если повезет. В целом же – лисы очень хороши в обмане. Но они могут не знать каких-то мелочей человеческой жизни. Буйвол кивнул и палкой выворотил несколько камней из огня, завернул в ткань и подложил в «гнездо». – Я могу держать стражу, – сказал он. – Я буду! – вступил Фэйлю. Братец Чэнь покачал головой: – Не нужно. Я сплю чутко, а Фэйлю лис почует, стоит им приблизиться. Да и вы, ваше высочество, много лет в армии. Оружие не убирайте – и, думаю, хватит. В «гнезде» было тепло – и камни хорошо жарили через полотнище. Фэйлю устроился между Буйволом и братцем Чэнем, зарылся в плащ и закрыл глаза, пытаясь уснуть. За уступом выл ветер. – И все-таки, – это опять был Буйвол, шепотом, – может, я посижу, мастер Линь? Спать все равно не могу, хоть польза от меня будет. – Тшш, – где-то над головой Фэйлю братец Чэнь потянулся к Буйволу. – Спите, высочество. Лисы могут нас долго мотать, и силы вам понадобятся. – Как вы это делаете?.. – голос Буйвола стал совсем сонный. – Я ведь даже спать не хотел… На плечах Фэйлю чья-то рука поправила плащ, служивший одеялом. *5* К вечеру дорога перестала петлять так часто (хотя их все равно водили по кругу – просто аккуратнее; по расчетам Линь Чэня, они были не так уж и далеко от последней обследованной могилы – а значит, лисье логово уже близко), но вместо внезапных поворотов по обочинам стали появляться припорошенные и обветшалые следы боев. Сломанные копья, проржавевший шлем, чьи-то обглоданные кости. На некоторых костях услужливо поблескивали остатки доспехов, намекая на их человеческое происхождение. Линь Чэнь с интересом присмотрелся. – А ведь лянскими скелетами пугают, – заметил он. – Только уж больно нарочито. Цзинъянь, то и дело хмурившийся, глядя по сторонам, как будто выдохнул. – Как думаете, мастер Линь, – вскоре он снова нарушил молчание, – сколько здесь лис? – Порядочно. Нас, считайте, делегация вышла встречать. – Делегация? Думаете, их много? – Цзинъянь даже оглянулся. Линь Чэнь дернул плечом: – Много? Нет. Может, пара дозорных. Чары старых лис – бывают очень сильны. Говорят, и вторую луну на небе нарисовать могут. – Старых лис? – уточнил тот. – Значит, сяо Шу… – Нет, на такое он был бы не способен, – отозвался Линь Чэнь с живостью. – Иначе бы заморочил нам всем голову куда раньше! Чансу еще очень молод по лисьим меркам – дитя. Его лисья натура не развернулась полностью. Чтобы навести морок, лисе нужно вырасти – и учиться. Цинь Баньжо – и та еще не вполне доросла. Сама преображаться научилась, но вот разум затуманить, заставить человека поверить в несуществующую, скажем, луну? И ей рано. Нет, нас с вами провожают лисы постарше. И поопытнее. – Значит ли этот морок – кости, тела, – что они собираются нападать? – Боевой генерал, Цзинъянь сразу перешел к главному вопросу. – Думаю, они пытаются напугать нас, если получится. Если получится, поточнее выяснить наши намерения – и насколько мы опасны. И – развлечься, конечно. Здесь заезжие странники – нечастые гости. Даже если лисы сразу собирались нами поживиться, сначала с добычей следует поиграть. Впрочем, у нас есть преимущество: лисы телом слабосильны, поэтому полагаются на чары. Чтобы навредить человеку, лиса должна подобраться близко. Очень близко. Не беспокойтесь, высочество, Фэйлю их учует, да и морок-мороком, но облик их не может быть незрим глазу. Так что остерегайтесь случайных путников и диких зверей. В небе собирались тучи. Линь Чэнь ускорил шаг, оглядываясь в поисках убежища. Не хватало им еще попасть в метель. – Как думаете, мастер Линь, – снова заговорил Цзинъянь. Линь Чэнь был ему отчасти благодарен: молчание угнетало, – как их нашел сам сяо Шу… Чансу? Лисье логово, я имею в виду. – Возможно, они нашли его сами, стоило ему приблизиться. Мы уже близко, и Чансу здесь проходил – Фэйлю точно чувствует его запах. Если лисы не загрызли Чансу на подходе – а это маловероятно, раз он здесь был, – они решили выждать и поиграться. Теперь же, когда появились мы, готов поспорить, им стало еще любопытнее. Цзинъянь удовлетворился ответом – или просто решил поберечь дыхание: ветер становился сильнее и морознее. Линь Чэнь поплотнее перевязался. Некстати мелькнула мысль, что Чансу, небось, и сменной одежды не взял, героический цилинь-самоубийца. С тех самых пор, как Чансу появился в Ланъя – тогда еще даже не Чансу, а тот самый Линь Шу, которого все время поминал его высочество, – Линь Чэнь воспринимал холод как личного врага. При слабом здоровье Чансу, которое и без того иногда подкашивал случайный дождик, а то и вовсе ветерок, добавляла хлопот его дурацкая привычка не обращать внимания на собственные неудобства. Привычка походная, военная, так хорошо понятная – и так явно проглядывающая в его Цзинъяне. Линь Чэнь боролся, ругался, угрожал, натравливал на Чансу Фэйлю, Ли Гана – и даже пытался Гун Юй (после этого Чансу даже делал вид, что обиделся). Польза была недолгая. В последний вечер, как раз после решающего сражения, Чансу кашлял – и Линь Чэнь приказал притащить еще жаровню и вытащил из сундуков самый теплый плащ, на овечьем меху. Сам укутал Чансу и напоил байцзю – чтобы согреть. Они до ночи сидели у трескучей жаровни, и Чансу привалился к нему, теплый и сонный. А ведь Чансу уже тогда все продумал, гуй болотный. Ветер хлестнул в лоб, насыпая в глаза колючего снега. Линь Чэнь прикрыл лицо ладонью. Сзади вдруг что-то закричал Фэйлю – и дернулся в сторону с дороги. – Фэйлю! Они с Цзинъянем оба, не сговариваясь, бросились следом. Но куда там – и дорогу заметало, а среди деревьев в снегу даже Линь Чэню непросто было угнаться за кем-то – тем более за Фэйлю, который, казалось, совсем о них позабыл. Краем глаза он успел лишь заметить, как Фэйлю взвился выше по деревьям, и бросить Цзинъяню наспех: – Не отставайте, ваше высочество! Глядите в оба! *6* Цзинъянь их упустил. Хватило какого-то мгновения и порыва ветра, неудачно заставившего его моргнуть, – и вот уже и Линь Чэнь скрылся в чаще. Фэйлю – того Цзинъянь потерял из виду уже давно. Он пошел, поперек бури, почти наобум – продолжая двигаться в сторону, куда они шли. Найти их теперь Цзинъянь сумел бы. лишь если бы они остановились, но обнаружить дорогу назад он бы не смог в буране, а сворачивать куда-то вышло себе дороже. Фэйлю, правда, отыскал их тогда по запаху, так что Цзинъяню оставалось надеяться на его лисий нос. Ветер усиливался, свистел яростно, и что-то было в его завывании от… животного? Или человека? Цзинъянь подобрался, вслушиваясь. Через ветер кто-то кричал... кричал! Он бросился на звук. Едва не упал, неудачно попав ногой в бурелом, выбежал на небольшую поляну – и сразу же увидел того, чьи крики заставили его прийти. – Малыш Фэйлю! – он подбежал к почему-то сидящему на земле мальчику, опустился рядом с ним на колени. – Ты нашел Фэйлю! – воскликнул тот. На грязном лице блеснули злые слезы. – Как ты? Что случилось? – Цзинъянь осмотрел его с поспешностью. Можно было и не спрашивать: нога Фэйлю была вывернута и разодрана. Из-под рванины, оставшейся вместо штанов, виднелась окровавленная, расцарапанная и – кажется? – порванная зубами кожа. – Лисы! – оскалился Фэйлю. – Гадкие! Рваные раны были, слава всем богам, поверхностными – ведь под лежащим мальчиком не натекло крови. Зато неестественное положение ноги почти наверняка указывало на нехороший перелом, а сидеть здесь под снегом и холодным ветром было просто самоубийством. – Фэйлю, – объяснил он, опустившись на корточки рядом, – потерпи немного. Надо найти нам убежище. Я сейчас… Цепкие пальцы ухватили его за рукав. – Не уходи, – Фэйлю замотал головой. – Нет. – Почему – нет? Ответа не было, и Цзинъянь вздохнул. – Мне надо идти, малыш. Иначе мы оба замерзнем. – Нет, – повторил Фэйлю. – Возьми с собой. – Тебя – с собой? – переспросил Цзинъянь. Фэйлю кивнул и дернул его за руку на себя. Несильно – совсем несильно как для него, – но настойчиво. Унести Фэйлю с собой Цзинъянь мог разве что на спине. Он развернулся, опускаясь вниз, и его шею обхватили цепкие руки. Фэйлю задышал над ухом – тепло и шумно, но без единого слова. Что-то в происходящем не давало Цзинъяню покоя. Фэйлю… который все время шугался и сторонился людей. Всех, кроме сяо Шу. Даже Линь Чэнь старался лишний раз его не трогать – а Мэн Чжи еще хвалился, что после года тренировочных схваток маленький телохранитель позволил раз погладить себя по голове… Цзинъянь вывернулся и сбросил его с себя, едва избежав лисьих зубов. Фэйлю – лис – ощерился, но стоило Цзинъяню шагнуть к нему, как он, обратившись в лису, дал деру. Цзинъянь пробежал вслед за ним пару шагов, когда сзади раздался окрик: – Оставь! Линь Чэнь спрыгнул с ветки. – Все равно не догонишь в чаще, – пояснил он. – Ветер усиливается. Нам надо найти укрытие, и поскорее. – Но как же Фэйлю? – возразил Цзинъянь, все еще тяжело дышащий после несостоявшейся схватки. – Найдет нас сам. – Голос Линь Чэня был до невозможности уверенным. – Как-то же он отыскал нас ночью в лесу? За него не беспокойся: не обнаружит лис и вернется. – Почему ты так уверен, что не обнаружит? – Цзинъянь еще раз оглянулся туда, где скрылся лис. – Потому что мы на лисьей земле, это их царство. Не покажутся, пока сами не захотят. Доводы Линь Чэня звучали убедительно. Кому как не ему знать, на что Фэйлю действительно способен? Цзинъянь некстати заглотнул холодный воздух с колючим снегом и закашлялся. – Идем, – Линь Чэнь потянул его за плечо, и Цзинъянь, все еще кашляя, подчинился. Они шли, кажется, бесконечно долго, пока Линь Чэнь не отыскал – и как только смог! – в этой метели вход в пещеру. Пещера была не слишком приветливой – мокрой и темной, и уходила вглубь, как подозревал Цзинъянь, превращаясь в лабиринты. Линь Чэнь занялся огнем, и вскоре рядом уже трещал костерок. – Разденься, обсушись – у тебя же вся одежда насквозь мокрая. И верно, осознал Цзинъянь, зябко поежившись. Он сбросил плащ и верхний халат – оба совсем отяжелели от снега – и сел поближе к огню. Линь Чэнь сам уже разделся до нательного. Растаявший снег сбегал каплями с его волос, и тонкая ткань, намокнув, облепила сильные плечи. Он поймал взгляд Цзинъяня и усмехнулся. – А ты все еще мерзнешь. Помочь тебе согреться? Он скользнул совсем рядом, обнимая со спины и осторожно растирая какие-то точки на руках. Цзинъянь почувствовал, как кровь прилила к пальцам и хлынула с новой силой по всему телу, и тело заныло вдруг, страстно соскучившееся по человеческому теплу. Он прикрыл глаза, позволяя себе немного расслабиться в чужих руках. – Не спи, – раздался шепот, и горячие губы мазнули прямо по краешку уха. Разморенный Цзинъянь дернулся, обнаруживая себя в крепких объятиях. – Не спи, сперва надо согреться, – повторил Линь Чэнь… и вот уже сел перед ним, лицом к лицу. Зрачки у него были большие, а радужка – темная и поблескивающая в отсветах огня. – Самый верный способ разогреть тело… Наверняка ты не пренебрегал им в военных походах? Мокрые еще волосы скользнули ему по груди, и потемневшие глаза, не отпускающие взгляда, оказались совсем близко. Линь Чэнь взял его руку, поднес к губам, и, выискав на запястье место, где проходила жила и где он обычно прощупывал биение сердца, медленно обвел его языком. Взгляд Цзинъяня невольно соскользнул на его рот – и губы. Губы у Линь Чэня были на зависть, и их мягкость хотелось попробовать и языком, и губами, и чуть-чуть прикусить… Цзинъянь склонился вперед, и его захватило тягучим поцелуем. – Ты искусен в соблазнении, – прошептал Чэнь, приникая ближе и переползая на колени. На миг Цзинъянь, задыхаясь, отстранился – и лекарь растянул губы в искушающей улыбке. Его глаза вновь блеснули – жадно и ненасытно, и Цзинъяня как будто продрало легким морозцем по спине. Он подался вперед и схватил Линь Чэня за руки. Тот вскинулся весь – и отшатнулся вдруг, заглянув ему в глаза. – Ты, – проговорил Цзинъянь, – ты ведь лиса? Где Линь Чэнь и Фэйлю? Лис-Чэнь оскалился, уже не скрываясь, и попытался вырваться, но Цзинъянь лишь сжал пальцы крепче. – Отвечай! – рявкнул он, и тут лисица вдруг оборотилась лисицей, выскальзывая из рук – и только хвост ее мелькнул у входа в пещеру. Огонь исчез тоже – морок, понял Цзинъянь, чувствуя, как холод окутывает разгоряченную кожу. Он поспешно подхватил халат и плащ, заворачиваясь. Одежда была все еще сырая, и он бросился искать в мешке огниво, а у входа – хворост. Понадобилось время, чтобы разжечь костер, и лишь после Цзинъянь смог подумать, как ему быть дальше. Было ясно: лисы сбили их с дороги, заставили разделиться… а потом увели и его, и, наверное, попытались развести в разные стороны остальных. И куда теперь идти и где искать своих спутников, Цзинъянь не имел понятия. Еще и в ночи! Ветер за порогом пещеры все так же немилосердно выл, и в нем ему чудились лающие голоса лис. Он, верно, задремал – и очнулся, только почувствовав чье-то присутствие. – Ваше высочество? Цзинъянь? – позвал его от входа в пещеру Линь Чэнь, весь всклокоченный и мокрый, – или морок, так похожий на Линь Чэня. Цзинъянь нащупал рукоять меча. Человек, который может пройти во дворец мимо Мэн Чжи и всей стражи, подумалось ему, сможет ведь ускользнуть и от его удара? Линь Чэнь шагнул ближе, и Цзинъянь, вскочив на ноги, с разворота ударил цзянем. Тот легко отклонился, и Цзинъянь атаковал еще и еще – с разных сторон. Драться было неудобно – особенно в полутьме и спросонья, но будь его противник не воин, Цзинъянь бы достал его на третьем ударе. А Линь Чэнь уже на четвертом вывернулся и жестко перехватил его руку. – Спокойно, – сказал он. – Я не морок. Я младший хозяин Архива, я лечил Чансу от отравления пилюлей Уцзинь и состоял в армии в его охране, я сожалел, что не могу пройти во дворец к твоей матушке, я вызвал тебя письмом из монастыря Ханьшаньсы, куда ты проводил отца, я сказал, что сяо Шу отыщет лишь тот, кто его любит … Ну? Цзинъянь опустил руку и выдохнул. – Я это, я. Умно заморочили. – Линь Чэнь взял его за запястье, поморщился и вытащил из своего рукава какую-то бутылочку. – Фэйлю! Хватит там торчать, иди к огню. Появился Фэйлю, скорчил недовольную гримасу. – Укрепляющее. Пей! Три глотка. – Линь Чэнь ткнул его в плечо. – И плащ у тебя не высох. Снадобье пахло резко, отшибая нюх. Полынью, кажется, и чем-то еще. На вкус оно было горьковатое и немного жгучее, но Цзинъяню от облегчения показалось лучше сладкого вина. – Еще стража-две – и ветер должен утихнуть, лучше переждем. – Линь Чэнь сам стянул с него влажный плащ и усадил поближе к огню. – Раз лисы так забеспокоились – мы точно близко к цели. – Линь Чэнь… – начал было Цзинъянь, обернувшись… осекся, но тот бросил на него вопросительный взгляд через плечо, и пришлось договорить: – Чем они морочили тебя?.. – Фэйлю, – отозвался тот мгновенно. – И тобой. Цзинъянь кивнул. «И зачем только спрашивал?» – запоздало подумал он. Линь Чэнь, закончив с вещами, подсел – и устроился в паре цуней. Цзинъянь бросил на него взгляд исподлобья – и передвинулся ближе. Плечо Линь Чэня было теплым, глаза – насмешливыми, губы… Красивыми, и что тут такого? *7* Здесь находится погребение, напоминал себе Цзинъянь. Старое погребение, вросшие в землю и ставшие землей кости, алтарь, к которому давно уже не приближался ни один человек. Молчаливые духи тех, кто пал здесь с оружием в руках, давно уже ушли на новое перерождение, а совершенное ими надежно забылось. Солдаты Лян это были, или Юй, или те и другие сразу, упокоенные в одной могиле, а то и вовсе Вэй либо Чжао – держав, называвших эту землю своей в стародавние времена... Он не знал и не стал спрашивал у Линь Чэня, какое именно из намеченных тем по бумагам мест оказалось гнездовищем лис. Но глаза говорили ему совсем другое. Перед ним расстилалось аккуратное загородное поместье. Дворы соединялись друг с другом резными галереями, и их алый цвет изящно сочетался с багровеющими кленами, у воды стояла ажурная беседка, откуда доносились звуки цитры, горбатый мостик с резными перилами был перекинут через узкую протоку. Цзинъянь успел заметить эти красоты краем глаза, а затем упрямо смотрел себе под ноги и шагал след в след за Линь Чэнем, надеясь, что боги его хранят и он не ступит в невидимую глазу дыру в земле и не споткнется о камень. Замыкал шествие Фэйлю, который что-то немелодично насвистывал и из них троих явно тревожился меньше всех. Мальчик не высказал никаких признаков беспокойства еще тогда, когда лисы окружили их на опушке леса. Несколько плотных мужчин в старинных доспехах – и поддерживающий их из окрестных кустов завывающий хор: «Уходите, уходите, прочь!» «Будет еще всякая лиса тявкать на императора Великой Лян, – мысленно усмехнулся Цзинъянь и шагнул вперед, положив руку на меч. – Вы, твари, забрали того, кто принадлежит нам, и кому принадлежит мое сердце, и оборони вас боги причинить какой-то вред сяо Шу». Его сердце переполнилось драконьим гневом, и после ночных лисьих мороков он не склонен был к снисхождению. Да, наш человек у вас в плену. Да, сюда ведут его следы, и это несомненно. Да, мы готовы торговаться за него. Пропустите нас к тому, кто может решать за вас всех. Поместье? Отлично, ведите. Он ожидал, что увидит за порогом или связанного сяо Шу, или залу, полную чудес, – но там за столом со свитками сидел лишь хмурый осанистый муж, обликом похожий сразу на хоу Нина в пору его расцвета и на дворцового наставника Чжу, обучавшего молодых принцев науке стихосложения. – Незваный гость все же гость, – бросил тот как бы нехотя. – Приветствую и желаю благоденствия. Линь Чэнь хотел ответить, но Цзинъянь предупреждающе сжал его локоть и отодвинул мастера Линя в сторону. Он неглубоко поклонился, сложив руки кольцом, и заговорил сам: – Ваше семейство тоже гости на моей земле. Да будет благословение богов над этим жилищем! Хозяин дома так удивился, что даже отложил кисть и привстал. – Кто же ты таков, юноша, что осмелился говорить подобное? – Господин, должно быть, шутит, притворяясь незнающим. Я Сяо Цзинъянь, наследник Сына Неба, которому царственный отец только что передал власть над Великой Лян. А каким именем изволит назваться почтенный дядюшка? – Я глава этого клана, и для людей я господин Хусянь, кто бы ко мне ни пожаловал, – бросил тот. Была бы у него шерсть – точно встала бы дыбом. Вот уж воистину наглец – называться именем божества! С другой стороны, что еще возьмешь с диких бандитов в шкуре, запугивающих местные горы? Цзинъянь почувствовал себя точно так же, как тогда, когда еще не помышлял об императорском троне, а со своей армией гонял разбойников и речных пиратов. У тех чем мельче шайка – тем громче имя. – А вы самонадеянны, молодой господин Сяо, – продолжил лис-оборотень, щеря в улыбке белые зубы. – Явились к мне один, без свиты… Не понесет ли ваша страна невосполнимый урон, ваше высочество, если вас постигнет несчастье, и вы останетесь в этих горах? «Точно бандит, – подумал Цзинъянь с удовлетворением от того, что и беглым взглядом распознал все правильно. – И угрозы предсказуемые, и разговор с ним будет привычный». – Я не сомневаюсь, что дядюшка Хусянь оградит гостей от несчастья, – улыбнулся он, глядя в упор. – Но, если оно все же случится, у подножия этой горы стоит армия, которой ничего не стоит в трауре и гневе выжечь склоны Мэйлин и десятка окрестных гор. – Уж не угрожаете ли вы мне, молодой господин? – хозяин нахмурил брови в неподдельном раздражении. Но что Цзинъяню его раздражение, когда он не раз стоял перед драконьим троном под натиском отцовского гнева! – Как можно, почтенный дядюшка! – Он улыбнулся еще шире. – Гости пришли к вам с миром и смиренной просьбой, и было бы совсем некстати, если бы какие-нибудь двести тысяч солдат помешали нашему разговору. – Искать лис в горах – все равно что ловить туман рыболовной сетью, – бросил хули-цзин надменно. – Охотникам лучше знать, сети им понадобятся или капканы. – Цзинъянь пожал плечами. – Поэтому позднерожденный надеется на мудрость почтенного, который не пожелает вовлечь обе стороны в неисчислимые бедствия там, где можно решить дело к обоюдной выгоде… Он неожиданно пошатнулся – Фэйлю, стоявший у него за спиной, с недюжинной силой пихнул его в плечо, пролезая вперед. – Отпусти братца Су! –заявил он громко. Лис расхохотался, визгливо, с подтявкиванием. – Ух, какие грозные! Два полукровки и человеческий принц, так я прямо и испугался вас! Лис прошелся перед замершей троицей. Подол его длинного халата шуршал по гладкому полу. «Есть ли там, под ним, настоящий хвост?» – лезло в голову Цзинъяню совсем неуместное в эту минуту. – А ведь этот хворый недоделок, застрявший в человеческом облике, тебе не принадлежит, принц, – сказал хули-цзин вкрадчиво. – И никакое твое стотысячное войско не сможет сделать ничего, если мы с удовольствием выпьем кровь своей игрушки, оставим тебе пустую шкурку и растворимся в здешних лесах. Тебе стоит быть повежливее и людей своих научить тому же. Цзинъянь понадеялся, что ужас, ледяной крошкой скользнувший по спине, не отразился в его чертах. Сяо Шу! Но кровь ведь можно выпить только у живого, еще не все потеряно, не все… – Что получит клан господина Хусяня, кроме моей мести до конца дней, если лишит его жизни? – проговорил он сдавленным, скрежещущим голосом. – А что мы получим, если откажемся от забавы? Или просто подождем, пока ваш болезный не сдохнет сам… – Хозяин дома выдержал мучительно долгую паузу и снова ощерился: – Ладно, пусть, сегодня у меня доброе настроение. Отдайте нашему клану лисье прошлое, настоящее и будущее – и забирайте свою дохлятину. Я щедр, не правда ли? Цзинъянь аж рот открыл, пытаясь истолковать сказанное, и, должно быть, выглядел довольно глупо – но тут заговорил Линь Чэнь, молчащий до этого времени: – Если поклянетесь отдать этого человека живым именем Хусянь Нян-Нян, священной девятихвостой хули-цзин, в честь которой вы так дерзко себя назвали, считайте, Небеса приняли ваше обещание. И император даст вам то, что вы ищете. Торжественность момента была смазана тем, что на слове «император» Линь Чэнь незаметно, но очень чувствительно пихнул Цзинъяня локтем в бок. «Только ради богов, молчи, Буйвол, не спорь!» – услышал он точно наяву – и торопливо закивал. *8* – И они действительно намерены чтить свое обещание, данное этой, как ее, Хусянь Нян-Нян? – сразу же въедливо уточнил Сяо Цзинъянь, едва они остались одни. – Да я откуда знаю! – Линь Чэнь раздраженно махнул рукой. Можно подумать, он с ходу стал самым большим знатоком диких лис окрестностей Мэйлин. – Не ты ли в юности заучивал наизусть учителя Кун-цзы? Как там: «Низкий человек любит пышные слова, благородный муж доверяет истинным делам». А здешние лисы – как есть свирепые разбойники, они должны любить кровавые клятвы. У всякого народа есть свои боги и свои обычаи, и не наше дело в это лезть. – Но сяо Шу же!.. – возопил тот. Глаза у него были совершенно больные. Линь Чэнь посмотрел на него, сел рядом, взял его ладони в свои – жест донельзя фамильярный, но кому до этого было дело, – и начал объяснять, точно растерявшемуся ученику, перейдя на уже привычное «ты»: – Раз уж речь зашла про условия, хули-цзин не отдадут его нам, пока мы их не выполним. Если они не пожелают отдать его нам и после – тогда мы будем искать, как их принудить сдержать слово. Если… если они солгали о том, что он еще жив, мы будем его оплакивать. Но сейчас – соберись! Мне нужен твой разум. Что ты знаешь про лис? – Они живут в могилах, – тупо повторил Цзинъянь и огляделся для верности. – Могилы. Прошлое. Ладно… – Линь Чэнь покусал губу. – В чьих могилах? – В любых. Человеческих. Заброшенных. Какая разница? – Почему не в своих? Цзинъянь даже растерялся: – Разве хули-цзин хоронят своих мертвецов? Никогда не видел. Они же лисы! Фэйлю, заскучав от непонятных разговоров, уселся в стороне и принялся играть с ножиком и палочками. Это хорошо, это развивает точность движений – но сейчас Линь Чэню было не до своего воспитанника. – А что после смерти остается от лисы? – вопросил он риторически. – От обычной – шкура и хвост на воротник! – нашелся Цзинъянь. – Гм, вряд ли их порадует, даже если мы добудем плащ с мехом юной хули-цзин. – Все равно что подарить кому-нибудь любовно выделанные перчатки из кожи его покойного родственника, но это сравнение Линь Чэнь не стал произносить вслух. Душевное состояние Сяо Цзинъяня и так было далеко от идеального. Казалось, разговор с главой лисьего клана выпил из него сил не меньше, чем если бы лиса увлекла его на ложе. – Так… Мы знаем, что, достигнув тысячи лет, хули-цзин достигает бессмертия, обращается в ху-сянь и уходит жить в небесные сады, как это делают святые. Это нам тоже не по зубам. А между этим и тем состоянием… – Между этим они, э, отращивают хвосты? – Верно, хвосты. Каждое столетие по одному. И копят для этого магическую силу сначала из полученной от соития человеческой ци, а затем – из даосских практик. А накопленную силу… силу… Что-то брезжило на краю сознания, неуловимое, как дымок в воздухе. Линь Чэнь прикрыл глаза и вдруг подскочил с воплем: – Откуда у тебя эта жемчужина, твое высочество? – Так ты мне ее и отдал, когда мы из лагеря уходили! – поразился тот. – Нет, где ты ее добыл тогда, в молодости? Только не говори, что купил на столичном базаре, где она лежала рядом с персиками и дынями. – Он сосредоточился и прочитал нараспев: – «Свою магическую силу лисы воплощают в шар света, который, ежели его взять в руки, обретает твердость жемчужины. Хули-цзин же при том потеряет весь свой накопленный духовный опыт и может даже умереть». – Я ее действительно купил, – произнес Сяо Цзинъянь твердо. – Четырнадцать лет назад в Дунхае. Не на базаре, конечно. Приезжий купец распродавал имущество своего покойного отца. Говорил, эта жемчужина лежала у того давно. Мои офицеры знали, что я ищу подобную вещь в подарок, сообщили… Я дал хорошую цену. Я думал – Дунхай прибрежная страна, и в жемчуге, даже большом, там нет ничего необычного. Он смущенно замолк, словно неумение опознать «звездный шар» хули-цзин так же стыдно для военного, как попытка надеть панцирь задом наперед. – Четырнадцать лет, да еще сколько-то, которые шар пролежал в доме дунхайца. Вполне сойдет за прошлое. Вставай, быстро, быстро! *** – Император, – провозгласил Линь Чэнь, – милостиво обдумал ваши пожелания и готов дать вам первое из того, о чем вы просили. Цзинъянь чуть было не оглянулся, чтобы посмотреть, откуда здесь взялся император. Отцовский титул еще казался чуждым, не приставал к нему, скатывался, как вода с перьев утки-мандаринки. Но если весомость этого слова поможет им вернуть сяо Шу, он готов назваться кем угодно. Да и то, пора привыкать. – Откуда же вы его возьмете? – нагло усмехнулся лис. – Из воздуха достанете? Цзинъянь сжал кулаки. С каким наслаждением он бы ответил на это оскорбление оплеухой, но нельзя было. – А этого, господин Хусянь, вам знать не обязательно, – обрезал бесстыжего Линь Чэнь. – Обещание Сына Неба прочнее стали, драгоценней нефрита. Но обещанное вы получите лишь тогда, когда мы удостоверимся, что человек, за которого мы торгуемся, жив. – Вы усомнились в нашем слове, люди? – Вы же усомнились в нашем, – пожал плечами Линь Чэнь. – А о хитрости и коварстве лис не слыхали только совсем малые дети. – Дети? Хорошо, будь по-вашему. Пусть ваш щенок пойдет и посмотрит, что с нашей стороны здесь нет обмана. Попрощается со своим братцем заодно, – и лис зафыркал. Цзинъянь строго напомнил себе, что обычно вожаки разбойников – особенно те, которые держали в заложниках кого-нибудь из почтенных людей, – тоже вели себя нахально и много говорили о том, как готовы всех перебить и сплясать на их костях – но только пока не приходил армейский отряд для их усмирения. Жестокость всегда идет рука об руку с заносчивостью, а недалекий ум – с хвастовством. – Отпустить ребенка вам в зубы? – голос Линь Чэня неожиданно дрогнул, что так не вязалось с его обычным хладнокровием. – Фэйлю, нет! – Фэйлю идет, – разумеется, немедля отозвался тот, шагнув вперед. Кто бы сомневался! – К братцу Су! – Фэйлю, стой!.. – презрев все свое императорское достоинство, крикнул ему вслед Цзинъянь, понимая, что бесполезно: его мальчик попросту не удостоил вниманием. – Да кому он нужен, – с пренебрежением произнес хули-цзин. – От них, полукровок, шуму много, толку мало, а удовольствия и вовсе никакого. Линь Чэнь вздохнул и пробормотал себе под нос, однако так, что чуткое ухо Цзинъяня все же расслышало: «Но этот ребенок ущербен разумом…» Сам Цзинъянь застыл молча и неподвижно как статуя, только губу прикусил. Лишь бы они не переборщили! Только им двоим здесь известно, что Фэйлю способен голыми руками уложить полудюжину умелых солдат, а ведь лиса слабее человека. У него, как они успели убедиться за сутки блуждания, «нюх на братца Су», что бы это ни значило. Но для того, кто с маленьким телохранителем незнаком, – с виду он и вправду наивное, плохо владеющее речью дитя. Вернулся мальчик через десяток фэней, и сразу выпалил: – Братец Су спит! Выразительное, подвижное лицо Линь Чэня, обращенное к Цзинъяню, без слов выражало всю степень его сомнений. Вот прямо крупными знаками на нем читалось: «Отличит ли этот ребенок спящего от мертвого? Не обманули ли его попросту иллюзией, сквозь которую и взрослый увидеть не сможет?» Цзинъянь поджал губы и все же кивнул. Деревянная коробочка, содержимое которой сначала спасло рассудок Цзинъяня, а потом заставило сяо Шу в ужасе сбежать от него, перекочевала из рук в руки. Лис Хусянь открыл ее, всмотрелся, на его лице отразилось изумленное блаженство, и… Пожалуй, можно сказать, что навстречу ему из коробочки вытекла, разливаясь в воздухе, живая, и при том бесцветная, радуга – Цзинъянь не мог бы найти слов точнее. Три удара сердца – и она растаяла, а полированное дерево, выстланное неотваренным шелком, со стуком упало на пол. – Опыт. Память. Минувшее, – утвердительно произнес Линь Чэнь. – Первое условие мы выполнили, не так ли? Извольте отвести нам покои, как положено гостям, чтобы мы могли там обдумать ваше второе пожелание. Цзинъянь тем временем невозмутимо нагнулся и подобрал коробочку с пола. Может, жемчужина и была лисьим мороком, а вот вместилище для нее он сам выбирал в Дунхае. И столько раз потом пил с нею наедине и орошал слезами, что не хотел теперь бросать шкатулку из светлого гладкого дерева на поживу этим диким зверям. Он еще отдаст ее сяо Шу. Из рук в руки. *9* Когда они устроились в том, что выглядело чистенькими гостевыми покоями (а было наверняка пещерой, но сухой и теплой), Линь Чэнь приступил к допросу: – Братец Су точно спал? И пах как всегда? – Спал, – отвечал допрашиваемый, по своему обыкновению кратко, зато головой кивая так, что она у него мало-мальски не отваливалась. – А как именно спал, а, сяо Фэйлю? Кашлял? Стонал? Ворочался? Дышал быстро, как собака в жару? Крови на нем не было? Фэйлю хорошенько подумал и сказал торжествующе: – Храпел! Ну что ты с ним будешь делать! Линь Чэнь усмехнулся и потрепал того по волосам. Разумеется, от внимания въедливого Сяо Цзинъяня эта улыбка не ускользнула. Просто ужас что будет в Великой Лян с таким императором, склонным вдаваться в каждую мелочь! Это хозяевам Архива – можно, а Сын Неба пусть себе смотрит с высоты трона рассеянно... – И чему вы улыбаетесь, мастер Линь? Сейчас ясный день, а сяо Шу спит. Вдруг он тяжко болен, без сознания или чем-то опоен? – Вам, почтенный, дай кусок медовой лепешки, так с пальцами всю отхватите, – проворчал Линь Чэнь. – Жив – и то хорошо. И лисы точно показали нам настоящего Чансу, а не морок; запах живого они для нас подделывать не стали бы. Рано еще паниковать. Было что-то от молодецкого дерганья тигра за усы в том, как он раз за разом сокращал расстояние между собой и властителем этой земли, – и по-настоящему приятно, что Сяо Цзинъянь был не спесив и шел ему навстречу охотно. Ну, с Сыном Неба он в эти леса спасать Чансу вдвоем не отправился бы, а вот с Водяным Буйволом – вполне. – Да, медовая лепешка сейчас не помешала бы, – по-простому вздохнул будущий император, не подозревая о его раздумьях, сел и принялся рыться в мешке. – Сухарь и вяленую козлятину – будете? Угощение лично от брата Мэна. Фэйлю свою долю сцапал, как дикий кот, и утащил в угол – юное тело требовало жрать без всяких церемоний. Линь Чэнь полоску вяленого мяса задумчиво посасывал: это была хорошая походная еда, легкая по весу и не портящаяся в пути, но эта коза явно не сдалась мяснику без боя. Цзинъянь прожевал свое сосредоточенно, как рыл бы подкоп или складывал стрелы в колчан, а потом принялся бормотать себе под нос: – Настоящее... Золотом их, что ли, осыпать, поганцев, пусть живут в благоденствии? Да им и так неплохо. – Зачем им золото, – едко усмехнулся Линь Чэнь. – Им курицу подавай. – Не мелко ли будет… Может сотню кур? Связанных? – Цзинъянь пристукнул кулаком по колену. – Я бы им настоящего феникса отыскал за жизнь Чансу. А с другой стороны, так и зудит подпустить этим злодеям красного феникса под крышу и стрелять тех, кто из пламени выпрыгивает. – Вот что значит любить гения-цилиня, – вздохнул Линь Чэнь. – Вечно разрываешься от противоречивых желаний. То ли расцеловать, то ли всыпать ему хорошенько… – Спасем – разберемся, – отрезал Цзинъянь и крепко сжал его руку, молча обещая, что разбираться они будут вместе. – Не так, – поправил Линь Чэнь. – Разберемся – тогда спасем. Настоящее, настоящее… Куры – это самая настоящая вещь, но вряд ли нам их зачтут за ответ. – Он снял с пояса веер и принялся им похлопывать по ладони. – Прошлое – звездный шар, то есть тот лис, что был; значит, настоящее – тот, что есть… – Может, ты им кого-нибудь вылечишь? – подсказал Цзинъянь. – Спасешь жизнь, так сказать? – Вряд ли я это сумею. Все эти годы я лечил ровно одного, совершенно особого лиса, – признался великий целитель честно. Замер. Уставился куда-то вдаль, распахнул с сухим шелестом веер… – А вот у тебя такая возможность есть! В смысле у вас, ваше драгоценное величество. – Что? – Воду. Кисть. Тушечницу. Ровную поверхность, – скомандовал Линь Чэнь. – Немного вдохновения и много знания, как именно пишутся официальные указы. Ты не против милосердно подарить жизнь одной лисе, преступившей уже все возможные пределы? Цзинъянь даже губу прикусил, усердствуя в каллиграфии. Думал ли он, что свой первый императорский указ будет составлять на клочке бумаги размером с ладонь, согнувшись в три погибели в горной пещере? Наверняка нет. Но знаки ложились на бумагу ровные и мелкие. Чем-то даже похоже на аккуратные столбцы Чансу – ну еще бы, каллиграфии обоих один наставник учил… – Вот, готово. «Выдать подателю сего девицу Цинь Баньжо, судьбу которой я решу сам». А дальше что? – Цзинъянь, закончив писать и оттиснув на листе квадратную печать, которую, оказывается, прятал на шнурке под всеми халатами, выпрямился, повел затекшими плечами. – По прямой до лагеря меньше десятка ли, с горы его было бы видно, если бы не зимние туманы, но почтового голубя у нас нет. Или ты прячешь его в рукаве? Они уже перешли на «ты» с той же естественностью, как «тыкают» друг другу солдаты в походе у одного костра, не различая чинов. – Фэйлю, конечно, не голубь… – Не голубь! – донеслось из угла сердитое. – …но парящим полетом владеет отлично. Он и приведет нам красавицу. Один раз он уже справился с нею, верно? А чтобы она не доставила ему хлопот… Линь Чэнь достал из котомки еще кусочек бумаги и вывел, пока тушь не засохла: – «Закон предписывает оборотня сжечь, вредоносную хули-цзин забить палками, вражеского лазутчика четвертовать. Не желает ли барышня явиться к нам своей волей и узнать, каким образом она может уйти живой и на собственных ногах, две их будет или четыре?» Фэйлю, едва выслушав задание, подхватился, запихнул обе записки поглубже за пазуху и пулей вылетел наружу. Линь Чэнь покосился на Цзинъяня, на чьем лице беспокойство было выписано крупными знаками, и сжалился: – Да не тревожься за малыша! Он умудрился безошибочно отыскать нас ночью в лесу, не забыл? – Может, проще было пойти мне? – не уступал этот… Буйвол. – Вот еще! Ты не сможешь передвигаться по верхушкам деревьев: там, где лисы не смогут достать и где путь быстрее, это раз. Ты не умеешь чуять сквозь иллюзии и подвержен чарам соблазна, это два. И три – какой же ты генерал, если не решаешься передать исполнение приказа подчиненным? – Линь Чэнь усмехнулся, видя, как краснеет от выговора безродного бродяги из цзянху властитель Великой Лян. – Успокой свое сердце и жди. – Не получается, – сказал Цзинъянь глухо. – Я столько лет был уверен, что его больше нет… а потом узнал, что он жив, а потом ты снова говоришь, что он ушел умирать… Как кипятком после льда и снова льдом. Тяжко усидеть на месте в бездействии. – Согласен. Но на месте Фэйлю ты бы не пригодился, – ответил Линь Чэнь без жалости. – Может, сделаешь то, на что он не способен? Обдумаешь, где мы находимся сейчас и что нам делать дальше. Цзинъянь кивнул. – Я ведь ничего толком не знаю про хули-цзин. Быть может, и должен, раз уж они живут на моих землях, но вообще-то это к дядюшке Яню. Однако тебе не кажется, что их три загадки звучат как-то чересчур… сказочно? Линь Чэнь покивал и решил, что Буйвол, может, и упрям сверх меры, но в уме ему не откажешь. – Они испытывают нашу решимость и наш ум, проверяют, как много у нас есть и скольким мы готовы пожертвовать, – продолжил Цзинъянь. – У них есть заложник, и они могут до определенного предела диктовать нам условия. Не сомневаюсь, что, когда мы исполним все три, разговор пойдет уже всерьез, и они откроют, чего на самом деле хотят за него. – И все же пока мы и второго испытания не преодолели, – развел руками Линь Чэнь. – Как полагаешь, лиса-Баньжо их устроит? – Другой-то у нас нет! Лучше голубь в руках, чем дикий гусь в небе. – Линь Чэнь вздохнул, придвинулся ближе и неожиданно прибавил: – Не говори никому, но я тоже отвык бездействовать. Это вопиющим образом противоречит дао, но, увы, отлично согласуется с характером Чансу. – Вы с ним очень близки, – Цзинъянь произнес это без малейшего признака вопроса в голосе. – Да. – Вы с ним спали? – выговорил тот ровно. – Ты уже говорил, что твоя ци для него пуста. Но ни слова не сказал, делились ли вы на ложе кое-чем еще. «Это, как-никак, практически император, – напомнил себе Линь Чэнь. – Тот, кому стоит бровью шевельнуть – и окружающие падают лицом в пол с умоляющими восклицаниями: “Государь, смирите гнев!”. Мне его, наверное, не стоит дразнить. Только почему меня это не капли не пугает?» – Да, – сказал он честно. – Много раз. Почему ты об этом спросил? – Хотел увидеть, как ты ответишь, – пожал плечами Цзинъянь. – Без стыда, прямо тебе в лицо? – «В отсутствие малыша Фэйлю и в напряжении бездействия, которое толкает на убийственную честность». – Ну да. Цзинъянь сел ближе и привалился к нему плечом. Плечо было твердое и горячее. Они помолчали. – Почему? Раз с тобой он мог получить лишь половину того, что ему давал любой другой мужчина. Ты так искусен на ложе? – Не спрашивай о том, чего не желаешь проверить на себе, дружок, – огрызнулся Линь Чэнь. Цзинъянь хохотнул, как и положено солдату после соленой шутки, но повторил: – И все же? – Человеку нужна возможность не только кому-то присунуть, но и понежничать. И доверять. И знать, что он может без опаски прийти в чью-то постель. И вообще… если двое хорошо узнают друг друга, это немалого стоит. – Это называется «любить». – Я не говорил, что тебе понравится мой ответ. К тому же, много стоит его любовь после того, как он ушел, послав ко всем гуям мои усилия по спасению его жизни? – буркнул Чэнь. – Все двенадцать лет. – Четырнадцать, если считать те два года, когда он успешно гробил себя в Цзиньлине. – Многие и в браке так долго не живут, – произнес Цзинъянь то, о чем сам Линь Чэнь предпочитал не задумываться. И на что ответил их с Чансу привычной шуткой: – Был бы я на нем женат, давно бы поседел. На этот раз Цзинъянь не рассмеялся. Молчал, смотрел на него пристально темными глазами, губы кривил, о чем-то думал. Но не похоже, чтобы о том, как избавиться от соперника. Не та мысль была у него во взгляде. – Я должен к тебе ревновать? – спросил он наконец. И сам себе ответил: – Должен. Я не знаю, ревнив ли я; сяо Шу, тот всегда был… А я не хочу. Особенно после того, что ты… ну, рассказал, вчера. Про всех этих его мужчин. Я один раз увидел, нечаянно… – он осекся и, если Линь Чэню не изменяло зрение при тусклом свете свечи, слегка покраснел. – Неважно. А ты? – Что – я? Видел ли я его с другими мужчинами? – Похоже, разговор заходил в те области, в которые и спьяну заглядывать не стоит. – Ты на самом деле хочешь это знать? Перед ним потом стыдно не будет? – Ты – ревновал его? – повторил Цзинъянь тихо, но настойчиво. – К тем, с кем он делил ложе. Чтобы ответить на этот вопрос, Линь Чэню давно не требовалось думать. Он знал ответ с того дня, как он отвез принаряженного Чансу к подножию горы Ланъя подпитаться ци в первый раз. – Вот уж нет! – Он немного помялся и прибавил: – Даже к тебе – и то нет. Хотя ради тебя он сбежал от меня в столицу тогда и умирать в горы – сейчас. – И почему это доказательство большой любви меня не совсем радует? – буркнул Цзинъянь, но подспудное напряжение из его голоса исчезло. – Гуй его задери! Лучше бы он позволил мне тот один-единственный раз, который мог со всеми. И то было бы честней. «А ты бы отпустил его после этого?» – хотел спросить Линь Чэнь, но подумал, что это уже нечестно. Врал и запутал все здесь сам Чансу, перепугавшись происшедшего. А Сяо Цзинъянь никак не проявлял жадной одержимости своего старшего брата и даже сердце из груди вырвал бы и отдал, если бы только его обожаемому сяо Шу оно понадобилось. – Я думаю, Чансу сам об этом сожалеет не меньше, – ответил он уклончиво. – Но он не мог. Он так перепугался из-за произошедшего с принцем Юем, что вбил себе в голову, будто так же сведет с ума и тебя. Глупости мы вообще делаем только из-за тех, кого любим. Цзинъянь покосился на него слишком уж понимающе. Но ничего не ответил. *10* Ветки деревьев пружинили, с них слетал снег, мелкий, как мука на кухне у тетушки Цзи, только блестящий. Вниз по склону лететь было здорово. У-ух! Быстро. Деревья мелькали, как кулаки во время драки. Буйвол сказал! Буйволу зачем-то нужна женщина с душным сладким запахом, которая притворяется лисой. Она хотела сделать скверное, но Фэйлю тогда хорошо ее связал и еще побил сначала. Ее легко было побить. Может, она нужна Буйволу затем, чтобы повалять по постели? Фэйлю взрослый, он знает про такое. Ван Третий, который служит дома, часто ходит в город, и когда возвращается, от него пахнет похоже. Говорит – «от красавиц». И что он нашел в этих красавицах, они даже драться не умеют. Скучно. Нет, все не так! Буйвол сказал, она нужна для братца Су. И Линь Чэнь-гэгэ кивнул, значит, вместе они не врали. Братец Су заперт. Спит в комнате один. Приведут женщину – его отпустят. Поэтому надо было лететь быстро-быстро. В лагере солдаты знали Фэйлю и не останавливали, оттого он быстро нашел дядьку Мэна, как ему Буйвол и сказал. Дядька Мэн – веселый. Стукнул Фэйлю по плечу со всей силы и крикнул громко; вот так правильно с друзьями здороваться! Взял у него бумажки, а ему приказал дать миску лапши с мясом. И сам пошел за злой женщиной. Ее еще не успели привести, как Фэйлю эту миску начисто вылизал! Правильно – а чего задерживаться? Братец Су ждет! – Иди! Быстро! – сказал ей Фэйлю и потащил в лес. Злая женщина идти не хотела. Останавливалась, поводила носом, говорила непонятное – Фэйлю не слушал. Что ее слушать, и так понятно: боится. Как в палатку братца Су с ножом забраться, так не боялась! Он уже объяснял глупой: «Буйвол сказал – надо идти!» – и через бурелом с нею перелетал, и даже обещал ей, пусть и нехотя: «Не трону». И вот когда они уже совсем дошли: подошли к опушке, там, где деревья стояли редко, а дальше была прогалина и за ней старая дорога, – женщина-лиса в самом деле сошла с ума. Она это здорово делала, было на что посмотреть! Завизжала, прямо с пеной на губах, упала на землю и начала кататься. Вся в веревке запуталась, на которой Фэйлю ее вел, только он не глупый, он веревку не выпустил. Одно было плохо: Фэйлю совсем не знал, что делать, когда женщина визжит. На него всего раз вот так визжали, когда он залез в окно кухни, еще в Ланчжоу, а там служанки плескались без одежды в кадушке с горячей водой. Но у них пены во рту не было, только на теле. И визжали они намного тише. И по полу не катались, а всего один раз швырнули в Фэйлю деревянным черпаком. – Если ты бешеная лиса, – сказал Фэйлю решительно, – Чэнь-гэгэ сделает из тебя воротник. Взвалил бьющуюся женщину на плечо и помчался к пещере что было сил. *** Барышня Цинь, которую Фэйлю притащил, перекинув через плечо, имела вид прежалкий. Одежда сбилась в ком, лицо красное, на глазах слезы, волосы клубились тучей, выбившись из прически. Не миловидная красавица – ведьма, непрерывно выкрикивающая: «Нет, нет!» – Ты что с ней такое сделал? – изумился Линь Чэнь. Услышав шум снаружи, он отсел от Цзинъяня подальше и принялся копаться в своей сумке, но к такому зрелищу оказался не готов. – Визжит! – сказал Фэйлю сердито, сунул мизинец в ухо и потряс головой. – Так держи, – распорядился лекарь, кивнув на бьющуюся в судороге женщину. Без затей раздвинул ей зубы рукоятью ножа и что-то туда пропихнул. Постепенно крики ее стали слабее, тело обмякло. – Ты... отравил меня, – выдохнула она из последних сил. Цзинъянь посмотрел на своего товарища с возрастающим удивлением – что, на самом деле отравил? – но тот лишь фыркнул пренебрежительно: – Вот еще! Это успокаивающее. От твоих криков я уже оглох на одно ухо; еще чуть громче – и я решу, что ты голодный дух, завывающий по здешним покойникам. Сядь и скажи, чем тебя напугал наш Фэйлю? – Не пугал, – буркнул тот и отвернулся, сложив руки на груди. – От-т-тпустите меня, – проскулила женщина сквозь всхлипы. – Здесь лисы! – Понимал бы твою тревогу, девушка, будь ты, например, куропаткой, – согласился Линь Чэнь, подняв ее лицо за подбородок и внимательно вглядываясь. – Но ты сама хули-цзин. – Я – почтенная лиса, ставшая на путь служения и просветления! Мне нельзя! – Есть много того, что тебе нельзя, преступница Цинь Баньжо, и что карается смертью, – решил сказать свое слово Цзинъянь. – Ты обольстила императорского сына и довела его до безумия, ты покушалась на моего генерала и только по счастливой случайности не преуспела. Тебе бы слушать почтительно и смотреть с тщанием, не откроется ли где дорога к спасению, а не рыдать, как на похоронах. Если не хочешь, чтобы это были твои похороны. – Я? – Цинь Баньжо хрипло рассмеялась. – Это все этот проклятый лис с тысячей имен, соблазнитель, развратник, обманщик...Линь Шу! – Кстати. С чего ты решила, что Мэй Чансу – это Линь Шу? – Отпустите меня, если я расскажу? Я выкрала молодого слугу из его дома и хорошенько допросила. Не понадобились и уроки главы Ся – я свела его с ума одними поцелуями. Он рассказал все, что слышал. Она приподнялась, неловко помогая себе связанными руками, но Линь Чэнь нажал ей на плечо, принуждая опуститься обратно. – Фэйлю, – бросил он. – Сидишь у двери. Ремень держишь наготове. Не выпускаешь ее, даже если сюда явится армия демонов. Хорошо? Под ревностное «Угу!» мальчика он размотал веревку с запястий женщины. Хули-цзин села на пятки, обхватила себя руками, точно мерзла. – Отпустите меня. Мне невместно быть среди диких лис! Я верна своей наставнице и служу своему принцу. – Наставнице? – Цзинъянь поднял бровь. – Тебе, сыну погубителя нашего народа, не понять, – бросила она надменно, точно сама носила титул, а пеняла какому-нибудь варварскому князьку. – Не понять! Ни бесконечной верности, ни великого дела хуа, ни моего горячего желания порадовать наставницу на небесах. – Наставница – это Сюаньцзы, младшая хуасская принцесса? – деловито уточнил Линь Чэнь. – Не смей произносить ее имя без должного почтения! – нахмурилась лиса-Банжо. – Она приветила ничтожную, обучила всему, что я знаю, и нет такого, что бы я не совершила ради нее. – Ты хули-цзин, – напомнил Линь Чэнь почти ласково. – Судя по тому, с какой легкостью ты оборачиваешься без специальных обрядов – столетний рубеж ты уже перешагнула. Почему принцесса хуа, десять лет как покойная, ходит у тебя в наставницах, сестрица? Десять лет? Младшая принцесса? Цзинъянь помнил имя правительницы хуа, погибшей во время мятежа, но это было еще до его рождения. Линь Чэнь, между тем, говорил об этом как о вещах обыденных и всем известных. Кажется, великолепный советник Су что-то своему господину рассказал не до конца. Нет, советница Цинь тоже не собиралась ничего говорить. Только огрызнулась невежливо: – Тебе что за дело? – Из каких мест ты родом, скажи хотя бы? Уж в этом-то тайны нет. – Не скажу! – Тебе бы оставить капризы для других кавалеров, красавица, – Линь Чэнь покачал головой. – У нас с его величеством и на двоих достаточно терпения не наберется. Что если он передумает насчет помилования? – Пусть! – выдохнула она страстно и зло, только глаза закрыла. Почему на сей раз все так непросто и запутанно, подумал Цзинъянь с досадой. С жемчужиной они разгадали задачу враз, а эта вздорная лиса точно поставила своей целью сорвать наметившееся спасение, при этом даже собственной шкуры не пожалев. Так ненавидит сяо Шу? Но ведь ей еще не сказали толком, чего от нее хотят! Линь Чэнь, похоже, был с ним согласен: – Вам, ваше величество, везет на умалишенных. Сначала ваш брат лишился разума посредством этой барышни, теперь – она сама. Ну и что с ней делать? – Он помолчал. – Хотя я знаю. Раздевайся! – Что?! Будь у Цинь Баньжо лисьи зубы и шерсть на загривке, она бы оскалила одно и встопорщила другое. Сейчас на ее лице всего лишь расцвело немыслимое отвращение. Но Линь Чэня это не тронуло, и очередной вопросительный взгляд Цзинъяня он опять оставил без ответа. – Снимай халат, если не хочешь лишиться шкуры, и это я не шучу. – Ты... это не слишком? – спросил Цзинъянь хмуро, раз взгляда оказалось недостаточно. – Вам, ваше величество, в бытность генералом случалось лазутчиков без жалости допрашивать? – быстро обернулся Линь Чэнь. Лицо у него было сосредоточенное и неулыбчивое. – То-то. А я барышне пальцы не ломаю, огнем не жгу и, хоть и хочу раздеть, но на муравейник голой посадить не угрожаю. Не слишком! Ворча, что «все бы мальчишкам почтенную женщину позорить», та с неохотой подчинилась. Фэйлю крепко держал ее сзади за локти, а Линь Чэнь оглядел всю, от шеи до ступней, проводя пальцами по телу – легко, нигде не задерживаясь, избегая срамных мест. Дернулась она лишь тогда, когда он коснулся уложенных прихотливыми косами и петлями густых волос, облегающих голову, точно плотный подшлемник. – Распустишь для меня волосы, красавица? – Довольно! – завизжала Баньжо, тут же забившись в хватке Фэйлю. Она и вправду не в себе, подумал Цзинъянь, видя, как ее покорность без причины мгновенно сменяется яростью. А если она, оборони нас боги от такого, бешеная? – Убери руки, или лишишься пальцев! – Благодарю за предупреждение, – отозвался Линь Чэнь невозмутимо, перехватывая ее завернутую за спину руку. – Фэйлю, держи ей голову, и поосторожнее. Укусы лис долго не заживают. Девица Баньжо, явно одержимая злым духом, кричала, билась, вырывалась из рук двоих сильных мужчин – между прочим, Цзинъяню самому случилось видеть, как Фэйлю поднял в воздух на копьях двоих солдат в доспехах! – и наконец, скуля, замерла на коленях, в немыслимой скрюченной позе. – Поди сюда, – без церемоний мотнул головой Линь Чэнь, подзывая. Если по голосу судить, даже он запыхался. – Вот, смотри. За ухом, чуть повыше, сквозь густые волосы просвечивал синеватый рисунок татуировки. * Цзинъянь, конечно, сам ничего не понял. Хуасских обрядовых лент ему прежде видеть не доводилось, и это не он нащупал сейчас неровности в линиях татуировки, которые не походили на уплотнения шрамов. Линь Чэнь не был заклинателем ни в малейшей степени, эта сторона знания его не влекла, но различать знаки входило в его работу. А то, как неистово хули-цзин пыталась им не дать коснуться ее головы и чуть не в падучей забилась, когда он отвел волосы за ухом, говорило о многом. Линь Чэнь прижал точку под ее челюстью, погружая Цинь Баньжо в беспамятство, и поднялся. – Что с ней? Она лишилась рассудка? – Она под заклятием. Достаточно давним и сильным, чтобы она с трудом помнила о своей истинной сущности и ревностно служила целям того, кто ее связал. Возможно, его закрепляет что-то мелкое, вшитое ей под кожу, но резать я ее не полезу: чего доброго, мы получим на руки бездыханное тело, и все. – Но она же хули-цзин! Кто мог наложить заклятие на волшебное существо, которое само кого хочешь заморочит? – Поскольку знак на заклятии принадлежит хуа, как и ее верность, то, полагаю, к нему причастна принцесса Сюаньцзы или кто-то из ее окружения... – Поэтому некому мстить и некого убивать. а то очень хочется. – У нас с тобой на руках испорченный товар, Цзинъянь, и нет ничего на замену. – А сяо Шу ждет, теряя силы с каждым часом. – Лицо Цзинъяня отвердело, как вырубленное из камня. – Я могу быть милосерден. Могу быть щедр. Но уж извини, диктовать мне свою волю я этим оборотням не дам. Пусть забирают испорченную лису в обмен на моего больного друга, обмен будет честным. В приемную залу к лисам Цзинъянь вошел, шагая широко и решительно. Линь Чэнь поигрывал веером, а Фэйлю тащил на плече обмякшую, тихонько всхлипывающую женщину. Для него это был вовсе не вес. – Император милостиво обдумал ваши пожелания и возвращает вам настоящее, – оттарабанил уже привычно Линь Чэнь. – Вот настоящая хули-цзин, пропавшая много лет назад и попавшаяся в человеческую ловушку. Мы возвращаем ее вам. – Ну, лиса, – протянул совсем не впечатлившийся Хусянь. – Чужая. Неизвестно какой стаи. Думаете, сможете отделаться такой малостью? – Это вы просили вернуть вам настоящее, не мы, – пожал плечами Линь Чэнь. – Чтобы вы знали, у нас эта хули-цзин нагрешила на смертную казнь: и как лиса – обольстив принца, и как человек – покушаясь с ножом на генерала. Но император готов сохранить ей жизнь и отдать вам на поруки. Старый лис поднялся и обошел вокруг сидящей на полу Цинь Баньжо, принюхиваясь и фыркая. – Хворая. Сами небось знаете: на ней порча. Придется тратить силы, снимать наговор… Зачем нам это надо? Привели бы здоровую и сильную самку – мы бы поговорили. Линь Чэнь поморщился: – Мы затем и привели ее к соплеменникам, чтобы здесь могли ей помочь. Даже звери заботятся о своих раненых. Не думал я, что в вас добродетели меньше, чем у диких зверей, почтенный! Сяо Цзинъянь отодвинул его и выступил вперед. Его низкий голос дрожал от гнева, походя на настоящее рычание: – Лиса, значит, вам недостаточно здорова? Может, вы и нашего друга способны вернуть нам здоровым, а не истекающим ци, как треснутый кувшин – водой? Нет? – С чего это мы станем… – заговорил было лис, но драконьего сына было уже не остановить: – Жаль, что ваша соплеменница пострадала. Но та, кто сделала это с ней – беглая преступница и давно мертва. А тот, кто сделал из Линь Шу искалеченного оборотня, до сих пор живет у вас припеваючи. Не ты ли сам это был, господин Хусянь?! Лис отпрыгнул за стол. – Почему это непременно я? – взвизгнул он. – Мало ли в племени желающих поиграть? – Ты верховодишь этой стаей, – сказал Цзинъянь непреклонно. – Решай сам, что ты сделаешь с желающим поиграть, из-за которого люди нынче стоят у твоего порога. Меня это не касается. Но кровь сяо Шу на тебе уже много лет, и не напоминай мне об этом лишний раз! Бери что предлагают, или я смогу предложить тебе только острое железо и распялку для выделанных шкур! Линь Чэнь ничего не стал прибавлять. Он просто любовался этой вспышкой, как любуются красочным фейерверком под Новый год. – Что ж, учтите: если эта ваша порченая лиса – ядовитая приманка, – ощерился старый лис, – мы успеем выпить вашего слабосильного уродца и ускользнуть раньше, чем вы опомнитесь. Тетушка Фань! – заорал он. Прискакала тетушка Фань. Почтенная лиса была одета в наряд персикового цвета, больше подходящей молоденькой девушке, а не солидной даме. – Тетушке четыреста лет, и она умеет видеть сквозь тени, – похвастался Хусянь. – Пусть скажет, будет нам от этой пришлой прок или бедствие, и тогда решим. Старая лиса, принюхиваясь, обошла Баньжо по кругу, скривилась так, словно в пасть ей попала тухлая ворона вместе с перьями, и молниеносным хищным движением выкинула руку. Когтей на человеческой руке было не разглядеть, но Баньжо страшно закричала, и по ее уху потекла кровь, а тетушка невозмутимо повернулась к Хусяню. – Сниму я с нее печать. Бери. Пригодится. – Жизнь. Женщина. Настоящее. Со вторым условием мы тоже справились, вы согласны? – с удовольствием произнес Линь Чэнь. Разочарованная морда старого лиса напоследок неплохо подняла ему настроение, когда они покидали хозяйский дом. *11* – Будущее, – сказал Линь Чэнь задумчиво. – Что нам отдать им в качестве будущего? Пара светильников на стенах отбрасывала на его лицо резкие тени. Волосы, распущенные после купания, темными ручейками разбегались по плечам. Пещерный дом оказался на удивление удобным – здесь имелся даже небольшой горячий источник – естественная купель, обложенная по кругу небольшими камнями. Там можно было спокойно поместиться не то что вдвоем – впятером. Роскошь, которую и не в каждом дворце увидишь. Фэйлю компанию им не составил, унесся к выходу, пробормотав, что будет их охранять, а сам вымоется потом. Цзинъяня же в купальне так разморило, что мастеру Чэню пришлось его будить. Спросонья он даже и не понял сразу, где находится. «Проснитесь, ваше высочество, нас ждут великие дела», – позвал его Чэнь, его смеющиеся глаза были совсем близко, и Цзинъянь невольно смутился. Степень близости, что они себе позволили, оглушала. Вот и сейчас, когда мастер архива неторопливо расчесывался, сидя в тонком нательном халате, Цзинъянь подумал, что для любого стороннего наблюдателя картина покажется почти семейной. Сам он заплел свои волосы в небрежную косу и теперь теребил кончик, пытаясь придумать ответ на последнюю лисью загадку. – Сейчас бы гений цилиня нам пригодился. – Гений цилиня валяется сейчас полудохлым из-за собственной гордыни, – в голосе лекаря не было злого укора. Скорее он ворчал по привычке. Цзинъянь смотрел на руки Чэня, скользящие по тяжелым прядям, и лениво думал о том, что, наверное, с тем же тщанием мастер готовит свои снадобья, осматривает больных или… ласкает возлюбленных. Если судить по канону Темной девы, то мастер Чэнь должен был быть хорошим любовником. Не изящный юноша, но муж с соразмерными чертами лица, сильными руками, крепкими бедрами – умелый на ложе… И тут его осенило. – Ложе! – воскликнул Цзинъянь, – Как же мы сразу не догадались. – Ложе? – бровь у Линь Чэня поползла вверх в удивлении, но не зря он был наследником Архива. – Ложе как символ страсти, так?! Взойти на ложе, чтобы понести. Вот тебе и будущее. Отличная догадка. Судьба Великой Лян в надежных руках. Цзинъянь махнул рукой: – Перехваливаешь. – Нет, всего лишь отдаю должное. Они рассмеялись, глядя друг на друга. – Пойдем к господину Хусянь? – Цзинъянь в два движения закрепил свою косу и встал, потянувшись за одеждой. От резкого движения нательный халат распахнулся, и взгляд Чэня, скользнувший по его телу, Цзинъянь принял, как ласку. Они споро собрались, и принц уже готов был идти, как Линь Чэнь остановил его, взяв за руку. – Ты же понимаешь, высочество, что на ложе с лисьей красоткой придется идти тебе? – Что? – Цзинъянь задохнулся. – Нет. Как я могу? Я думал, раз у тебя есть лисья кровь – ты и будешь лисам больше по сердцу… – Именно потому, что я – полукровка, – сказал Чэнь, облизнув губы. Цзинъянь сглотнул. Зрелище было абсолютно пристойным, но тем не менее будило плотские желания. – Человеческая женщина может от меня понести, а вот лиса… – Он прикусил губу и Цзинъянь чуть не застонал. – Для лис я как выхолощенный жеребец, и они об этом знают. Так что, ваше драгоценное высочество… – Но, если у лис появится ребенок драконьей крови… Немыслимо! Он даже не стал продолжать. Линь Чэнь и так поймет его сомнения – первенец императора у диких лисиц! Лучшего заложника и не придумаешь. Хитрые твари со временем и во дворец смогут проникнуть. – Невозможно, – согласно кивнул Линь Чэнь, и они застыли, глядя друг на друга. Цзинъянь прикусил губу: – Я пойду. Все равно ничего другого у нас нет. Надо спасать сяо Шу. А девица может и не понести. – Понесет обязательно, – хмыкнул Линь Чэнь. – Они тебе найдут такую, чтобы была в самой женской силе. Да еще и напоят ее отварами для того, чтобы уж точно оказалась в тягости. – Он замер на мгновенье, а потом хлопнул себя по лбу. – Гуй меня задери, как я мог забыть-то… Цзинъянь с надеждой смотрел, как Чэнь копается в своей лекарственной суме, перебирая холщовые мешочки, коробочки, баночки… – Вот! – лекарь осторожно развернул крошечный сверток из вощеной бумаги и вытряхнул на ладонь два плотных шарика, каждый размером с ноготь мизинца. – Трава Дун Куай, смешанная с гвоздичным маслом и маслом ним. Опасное средство для женщины – если она выпьет, то может и плод скинуть. Если выпьет мужчина, то его семя будет три луны пустым. Цзинхуань и мгновения не раздумывал, протянул руку за пилюлями. – Сразу обе? – только и спросил он. – Одну сейчас, одну спрячь. Проглотишь перед тем, как… – Понятно, – перебил лекаря Цзинъянь. Его смущал этот разговор – спокойный, деловитый. Он предпочел бы решить лисью загадку по-иному, но, похоже, иного ответа просто не было. – Идем?! – Фэйлю оставим здесь. – Несомненно. *** – Император милостиво обдумал вашу загадку, – Линь Чэнь спокойно повторил слова, которые говорил в предыдущие разы, – и готов дать вам то, что вы желаете. Лис усмехнулся: – Так-таки и готов? – Готов, – твердо сказал Линь Чэнь, – при одном условии. – Вы еще и условия ставите?.. – оскалился лис. – Хотите дитя с драконьей кровью – вы их примете. Нет – армия по-прежнему стоит рядом, – Чэнь скучающе посмотрел на главу лисьего клана. А тот потер руки, плеснул хвостом из-под халата и снова застыл: ни дать ни взять – благообразный старый дядюшка, дремлющий на крыльце собственного дома. – Три девицы, три ночи, – сказал дядюшка и блеснул широкой улыбкой. – Мы должны быть уверены, что хоть одна понесет. – А может, вам еще и луну с неба достать? – Чэнь взмахнул рукавами. – А то по ночам тут слишком темно. Один ребенок от одной девицы. Цзинъянь усмехнулся тихонько, отошел в сторону, уселся на одну из лавок и приготовился к представлению. Торг шел вовсю: лис настаивал, лекарь огрызался. Чэнь выдвигал свое предложение, господин Хусянь рычал и ругался. Цзинъянь нащупал во внутреннем кармане крошечный шарик, посмотрел на спорящих и решил более не медлить. Вторая пилюля расцвела на языке полынной горечью, которая почти сразу растаяла. Наконец, четверть стражи спустя договор состоялся. – Одна привлекательная девица детородного возраста, нынешней ночью. Возьмешь ее трижды, не больше. Уйдешь с первыми лучами солнца. Если она не понесет – вина будет их, а не твоя. Цзинъянь кивнул. – Забыли упомянуть, – господин Хусянь подкрался незаметно, как полагается настоящей лисе. – Вы должны поклясться не делать ничего, что могло бы помешать зачатию. – Клянусь, – сказал Цзинъянь совершенно спокойно. – С этого мгновения ни словом, ни делом, не каким-либо иным средством я не нарушу договор. Линь Чэнь лишь бровь поднял, Цзинъянь только и мог что едва кивнуть на его немой вопрос. Тот одобрительно улыбнулся. Старый лис подозрительно посмотрел на них обоих и вдруг расхохотался. – Вы хотите меня обмануть! – Он хлопнул в ладоши. – Позовите тетушку Фань. Вы ее знаете, она может учуять то, что вы на завтрак ели вчера. Цзинъянь замер, надеясь не показать тревоги. Линь Чэнь пожал плечами: – Зовите сюда свою тетушку. Ни в его голосе, ни в глазах не отражалось ни малейшей тени сомнения. Глядя на него, успокоился и Цзинъянь. В конце концов, чему быть – того не миновать. – Прекрасно выглядите, госпожа Фань, – вежливо поздоровался Цзинъянь, когда его начали обнюхивать со всех сторон. Старая лиса его и взглядом не удостоила. – Мыло с корнем аира, – сказала она, – сушеная козлятина, жареная утка, лотос, трава хин, масло ним и гвоздика. Ничего, что могло бы помешать девице понести. Цзинъянь незаметно перевел дух. Тетушка Фань поманила его за собой. – Пойдем, – сказала она. – Пора. Но Линь Чэнь вдруг встрепенулся: – Стойте, – бросил он. – Ваше императорское величество, когда возьмете девицу на ложе первый раз, перед вторым дерните ее за мочку уха и нажмите вот здесь, – Чэнь ткнул в ямку у основания шеи. – Если на девице наведенный морок, он тут же спадет. – Господин Хусянь досадливо поморщился при этих словах, а вот госпожа Фань и бровью не повела, но в глазах ее мелькнул злой огонек. – А теперь идите, ваше величество и вкусите земных радостей с барышней из лисьего племени. Потом будете внукам рассказывать. *** Цзинъянь и сам не смог бы сказать, чего он ждал, но точно не этого: испуганная молоденькая девица в одном тонком халате жалась в углу роскошной кровати, прижимая к груди одеяло. – Господин, – прошептала она, склонив голову, и крохотные бронзовые колокольчики на шпильках жалобно звякнули. – Ничтожная приветствует вас. Будьте милосердны. Кажется, кто-то решил, что раз Цзинъянь – боевой генерал, то и девицу ему нужно подсунуть соответствующую – пленницу из захваченного селения. – Не надо так стараться, милая, – сухо сказал он, присел на край кровати и принялся стаскивать сапоги. – Может, господин хочет женщину в соку? – теперь к спине Цзинъяня прижалась пышная грудь, а ловкие руки принялись развязывать пояс. Нарочитый простонародный говор, горячее дыхание у самого виска… Его передернуло. Не то чтобы женское тело было ему противно, нет. Но вот этот откровенный поиск его слабого места – раздражал. За спиной прошуршал шелк, у самого лица мелькнула рука со звякнувшими браслетами и вот уже на пол перед Цзинъянем стекла придворная дама – накрашенная, благоухающая дорогими притираниями, со сложной прической, украшенной зимородковыми шпильками и гребнями. – Ваше величество, – проворковала она, стрельнув кокетливым взглядом, – позвольте услужить вам. Цзинъяню вдруг прискучило все происходящее. К чему длить никому не нужное вступление? Все равно ему придется исполнить свой долг. Он усмехнулся: вот уж чего он не мог представить, так это того, что он будет считать постельные забавы долгом, требующим усилий. – Если готова, – сказал он, – тогда служи. Все-таки лисы были совсем иными – вроде и похожи на людей, а вроде и нет. Вот и сейчас – девица взвилась вверх, словно огонек свечи, и приземлилась точно к нему на колени. Поерзала там, устраиваясь поудобнее, закинула тонкие руки на шею и потянулась за поцелуем. Цзинъянь охотно ответил. Если уж взялся за дело, то нужно делать его хорошо и не искать оправдания. У него еще мелькнула мысль о том, что его жена Лю Сяоли целуется совсем иначе, но тут лисица цапнула его за нижнюю губу до крови и улыбнулась, показывая мелкие острые зубы. – Господи-и-ин, – пропела она, дернув пояс на халате, – хотите обладать мною? И лизнула его лицо – точь-в-точь лисица: от подбородка до виска легла влажная полоса. И от этой странной ласки Цзинъяня скрутило таким сильным желанием, что он даже задохнулся. – Да! – только и сумел промолвить он. – Да! – За чем же дело стало? – расхохоталась лиса. В последнем проблеске разума он сделал то, что велел ему Чэнь, – дернул ее за мочку уха и нажал на ямку у основания шеи, желая увидеть истинное лицо той, с которой должен быть разделить ложе. Лисица взвизгнула, но больше ничем своего неудовольствия не выказала. На деле она не сильно отличалась от того образа, что показала гостю. Растаяли лишь украшения, проще стала прическа, пышная грудь показалась в распахнутом вороте халата. Цзинъянь смял шелк ее одежд, скользнул под них, ощутив гладкость обнаженной кожи, и пропал… Внутри она была уже влажная, распаленная. Вертелась на нем, стискивая сильными коленями. Он не выдержал – уронил ее на постель, навалился сверху… Где уж тут помнить каноны Темной девы. Цзинъянь вошел в нее одним ударом, двигался размашисто, целиком отдавшись наслаждению. Это было бурное и яростное соитие. Преодолел ли он путь в тысячу шагов, Цзинъянь сказать не мог, но ощущал себя так, будто пешком дошел из Цзиньлина до крепости Синин, что в двух днях пути от столицы. Лиса ускользнула от него на рассвете, когда он забылся беспокойным сном. Ночью он дважды еще брал ее. Второй раз – томительно и медленно, измучив ласками, заставив умолять. А на третий она оседлала его, и теперь уже он готов был просить об освобождении, как о милости... * Чьи-то пальцы взъерошили ему волосы, и Цзинъянь, даже не проснувшись толком, схватил Линь Чэня за запястье. – Спать хочу, – признался он, не открывая глаз. – Есть у тебя какое-нибудь снадобье, позволяющее обрести бодрость духа и тела? Тот хохотнул коротко и ответил: – Найдем. А вид у тебя, высочество, как будто тебя всю ночь демоны по колючим кустам таскали. – Так и таскали. Принц потерся щекой о чужую ладонь: – Как ты здесь оказался? – Это не я, это ты оказался. Отвернулся на миг, а ты уже на кровати. Так что открывай глаза – тебя ждет купальня, пара игл для бодрости и укрепляющий отвар. – И разговор с лисами, – вздохнул Цзинъянь. – И разговор, – согласился Линь Чэнь. – И если нам очень повезет, то еще наш немощный друг… выдрать бы его хорошенько…. – Чур, я первый на очереди, – Цзинъянь поднялся с ложа, повел плечами. Он чувствовал усталость, но больше ничего такого. И почему говорят, что любовь лисиц забирает силы? Он сделал шаг и с ужасом понял, что земля уходит из-под ног. Если бы не Линь Чэнь подхвативший его, он бы разбил лицо. – Осторожней, ваше высочество. Потихоньку. На меня обопритесь. Так он и поковылял в купальню, костеря на чем свет стоит и лисиц племени Мэйлин, и сяо Шу, сбежавшего в ночь, и Линь Чэня, который бессовестно ржал, глядя на его мучения. *12* Когда они собирались идти к господину Хусяню в последний раз, Цзинъянь снова его удивил. – Ты ведь понимаешь, – сказал он, – что все эти загадки были лишь для отвода глаз? Линь Чэнь улыбнулся: – Моя мать – лиса. Я подозревал и хотел тебя предупредить… – За каждой маской еще одна маска, а потом еще одна и еще… Лисы умеют скрывать свои истинные цели, но, думаю, сегодня мы услышим что-то, наиболее близкое к истине. – Но это не помешает им попытаться разозлить нас, – предупредил Чэнь принца. – Я постараюсь сдержаться, – Цзинъянь перепоясался, стряхнул с рукава невидимую пылинку, придирчиво оглядел мастера Архива и Фэйлю и, наконец, дал знак выдвигаться. – Первым говорить буду я, – напомнил на всякий случай Линь Чэнь. Цзинъянь согласно кивнул. Он был сосредоточен, как полководец перед битвой. Линь Чэнь не сомневался: случись что с Мэй Чансу, и в горах Мэйлин больше не будет лис. Вообще. Осталось только донести до них эту нехитрую истину. * Господин Хусянь ждал их там же, где и всегда. Никого больше не было видно, но Линь Чэнь ощущал, как следят за ними множество глаз. Он выступил вперед: – Император Великой Лян выполнил три ваших условия и требует, чтобы вы сдержали свое обещание. Лис визгливо рассмеялся: – Прошлое, настоящее и будущее. Чьи-то воспоминания, заколдованная баба и девица, разомлевшая после игр в тучку и дождик. Как знать, может она и не понесла. – Это не наше дело, – отрезал Линь Чэнь. – Станет вашим, – сердито тявкнул господин Хусянь. В лице его стало видно больше лисьего – нос заострился, улыбка превратилась в оскал, уши вытянулись. – В моей власти не выпустить вас отсюда. Будете вести себя столь нагло и… Он не успел договорить. Цзинъянь сделал шаг вперед и заговорил спокойно, размеренно, будто стоял сейчас не в лисьем логове, а на докладе у императорского трона. – Если к началу часа Лошади мы не выйдем отсюда с Мэй Чансу на руках, армия Великой Лян имеет приказ – сровнять здесь все с землей. – Невзирая на то, что здесь ее император? – Какая разница. Мы же будем мертвы к этому моменту. Я солдат – смерть ходит за мной по пятам уже давно. – Пока ваша армия дойдет сюда – нас уже здесь не будет, – оскалился лис. – Не забывайте, сколько времени мы водили вас. – Армия стоит на расстоянии полета стрелы. Можете послать разведчиков. Но времени у вас почти не осталось. И Цзинъянь выразительно покосился на варварские солнечные часы – на полу были нарисованы фигурки животных, свет падал на них через небольшое отверстие в своде пещеры. Сейчас солнечный луч медленно, но верно приближался к лошади. – Вы обманули нас, – взвизгнул господин Хусянь. – Нет, – покачал головой Цзинъянь, – это вы пытаетесь обмануть императора. А я не люблю, когда меня обманывают. Верните наше и тогда мы уйдем. – Обман-обман-обман, – Хусянь ужом завертелся на своем месте. – Вы хотите уничтожить нас! Из теней показались злые желтые огоньки – лисы, прячущиеся в тенях, сердито заворчали. – Цыц! – рявкнул Линь Чэнь. – Император не собирается отдавать подобный приказ. Пока! – добавил он и обвел всех взглядом. – Только если вы вздумаете опять морочить его… – Я закрою Мэйлин, – сказал Цзинъянь и в зале моментально воцарилась мертвая тишина, – здесь больше не будет людей. Почти. Останется караванная тропа. Караваны будут останавливаться, если только их застигнет непогода. И вы не будете трогать отставших или заболевших. Святилище памяти погибших будет построено у подножия. И вы больше не будете обращать людей. – Чем же нам тогда развлекаться? – выкрикнул кто-то из теней, но на свет не показался. – Я могу устроить вам развлечение с моей армией. Хотите? Лисы молчали. – Время, – напомнил Линь Чэнь. Госпожа Фань мелькнула рыжими хвостами и что-то прошептала на ухо старшему лису. Тот покачал головой. – Забирайте вашу падаль и будьте прокляты! Мягкий топот лап, шуршание хвостов – миг, и никого уже не было. И сразу стало видно, что это никакой не приемный зал, а обыкновенная пещера, по которой гуляют сквозняки. – Чансу! – Чэнь заметил укутанную в одеяла фигуру первым. Тот, за кем они пришли, лежал на камне у самого порога – бледный, тяжело дышащий. Цзинъянь подхватил его на руки и озабоченно посмотрел на Чэня. – К нам! – скомандовал тот. – В таком состоянии мы с ним никуда не уйдем. *13* Их обиталище оставалось по-прежнему уютным. Очевидно, присутствие Фэйлю не дало лисам здесь разгуляться. – Братец Су! – молнией метнулся тот. – Все с твоим братцем будет хорошо, – уверенно сказал Линь Чэнь. – Фэйлю, беги в лагерь. Скажи брату Мэну, чтобы отправил сюда крытую повозку. Завтра к вечеру. Понял, малыш?! Фэйлю неистово закивал. – Вот и хорошо. Беги. Цзинъяню бы эту уверенность! Он приложил ухо к груди сяо Шу. Сердце билось – неровно, слабо, но отчетливо. – Что нужно делать? – спросил он быстро. – Согреть, конечно. Раздевай его – и смотри, как бы тебе от этого блудного лиса не набраться блох, – ворчливо прибавил Чэнь. Цзинъяню говорили: когда гениальный лекарь Линь Чэнь переходит к шуткам на грани допустимого, это означает, что его беспокойство выплескивается через край. Но они должны справиться, обязательно должны! Тело сяо Шу под непривычным на нем воинским одеянием оказалось чудовищно истощенным. Так, словно он не три дня назад покинул лагерь, но месяц скитался в глуши, изредка питаясь кореньями. Ребра проступили сквозь кожу, тело было бледным, словно у раненого после кровопотери, руки и ноги – холодными. Гнев плеснул в голову Цзинъяню, и остановило его лишь то, что он сам не понимал, на кого его ярость направлена сильней – на лис-людоедов или на одного чудовищно эгоистичного цилиня. Он судорожно вздохнул… – Спокойно! – прикрикнул на него Чэнь, – Ты бы его видел, когда он пришел к нам на Ланъя... Тогда зрелище было куда хуже. – Куда уж хуже, – пробормотал Цзинъянь. – Поверь мне, есть куда, – Линь Чэнь сноровисто опустил сяо Шу в теплую воду. – Придержи ему голову. Вовремя – болезный застонал, не открывая глаз, и дернулся, окатывая спасителей водой. Выругавшись особо заковыристо, Линь Чэнь моментально вывернулся из своих халатов и склонился над купелью уже полураздетый. Тер уши, надавливал на подключичную впадину, уже потянулся за иглами – а сяо Шу бессистемно дергался в их руках, как большая рыбина. И распахнул глаза как раз в то мгновение, когда Цзинъянь с ужасом уверился, что это – судороги гибнущего тела. – Чэнь, – прошептал сяо Шу горячечно, кажется, не до конца сознавая, где находится, – Чэнь... Мне надо умереть. – А вот хрен тебе! – огрызнулся Линь Чэнь и, как стрелу в мишень, всадил в шею первую тонкую иглу. – Ничего умнее не придумал, цилинь спятивший? – Ты не понимаешь, Чэнь... – тот вцепился ему в руку, не дав поставить иглу, и та прочертила длинную кровавую царапину на груди, – не понимаешь... – Огненного демона тебе в глотку, – рявкнул лекарь. – Держи его крепче, Цзинъянь! Сяо Шу, кажется, лишь сейчас понял, кто стоит за спиной. Перепуганно ахнул, попытался вывернуть шею, чтобы взглянуть, и Цзинъянь склонился к его уху: – Тихо! Замри, слышишь? Если хочешь, считай это приказом, генерал. И я уже здесь. «Зачем» и «как ты мог» можешь опустить. – Нет-нет-нет, – Чансу замотал головой и даже зажмурился, как малыш, который не хочет видеть что-то страшное. – Чэнь, скажи ему уйти... Скажи... Ему нельзя... Он еще пытался спорить, когда его глаза закатились, и он обмяк в сильных руках. – Не будет мешать, – спокойно кинул Линь Чэнь и продолжил свою работу. Он привел сяо Шу в чувство лишь тогда, когда тот, истыканный иглами, был устроен в коконе из всех теплых плащей между ними двумя. Цзинъянь с Линь Чэнем подпирали его с двух сторон, точно солдаты раненого товарища в строю, грели и не давали сбежать. Ни в холод снаружи, ни в обморок здесь. Цзинъянь придвинулся поближе и вжался боком в тощее тело. Никакого лисьего дурмана он не ощущал. Хотелось обнимать сяо Шу, и греть, и говорить глупости, и держать изо всех сил – все то, что снилось ему в горячечных снах дюжину лет, когда тот приходил к нему. Живой. Там – живой. Тот осознал происходящее, дернулся, пытаясь откатиться от него. Уперся в Линь Чэня – и замер. – Чэнь. На тебя хоть чары мои не действуют – но как ты мог притащить сюда Цзинъяня?.. Он, может, и не понимает, что произошло с Юем, но ты-то знаешь!.. Нельзя было так рисковать! – Все я понимаю, – отозвался Цзинъянь рассудительно. Рассудительно не хотелось, хотелось схватить за плечи и трясти. – Мне мастер Чэнь рассказал, что с тобой такое. Но тебе ли не знать: враг, нападающий из засады, имеет больше шансов одержать победу, чем враг, о котором заранее знаешь все. А твой лис даже не враг мне. Перестань пугаться так, словно прямо сейчас можешь по ошибке откусить мне голову. – Ты, – Чансу дышал тяжело и с присвистом, – тупой упрямый Буйвол. Они лежали тихо. Цзинъянь хотел проворчать что-нибудь вроде «казню за оскорбление величества», да только этому ненормальному того было и надо. Сяо Шу дышал и постукивал зубами, собираясь с силами, а потом заговорил: – Я не зря не признавался тебе, кто я такой. Линь Шу все равно умер, дружище. А Мэй Чансу – голодный дух, который жрет всех без разбора, и своих охотнее, чем чужих. От Ся Цзяна меня бы, например, стошнило... А помешательство Цзинхуаня ты видел сам; все потому, что мы с ним родня. Хочешь так же? Пускать слюни и кидаться на людей? – Этот голодный дух спас Великую Лян, – напомнил Цзинъянь. – И помогал мне два года, пусть я и отнесся к нему поначалу с излишней подозрительностью. – А если ты хотел самоубиться, – вдруг взял слово молчавший Линь Чэнь, – то можно было бы обойтись без таких сложных комбинаций и переполоха в лагере! – Что я, тебя не знаю, – сяо Шу усмехнулся, слабо, опустив веки. – Будешь откачивать, даже если бесполезно. А так – чисто, и с телом возиться не пришлось. – Что полезно, а что бесполезно, оставь судить своему лекарю! Четырнадцать лет моих мучений ты решил самовольно лисам на золотом блюде преподнести, нет, еще и огрызаешься. Они переругивались, едко, язвительно и ужасно привычно, и Цзинъяню на миг показалось, что вот теперь-то все должно быть хорошо. Но… – Я устал, Чэнь, – произнес сяо Шу тихо. – Устал от своей немощи, от боли, от бесконечного и бессмысленного разврата, от вранья, от зла, которое я приношу друзьям и врагам поровну. От твоих попыток вытащить меня к жизни за уши, в конце концов. Когда-нибудь ты надорвешься, спасая это никчемное тело, и это тоже будет моя вина. Хватит. Разве лекарю должно отказывать в последней воле умирающему?.. Линь Чэнь не удостоил его ответом и только взглянул на Цзинъяня поверх него. – Воля здесь моя и ничья больше, чтобы ты знал, – буркнул Цзинъянь. – Подсказываю, отвечать надо: «Подданный принял приказ». – Оставь наш выбор за нами, – противореча ему, но так же убежденно ответил Линь Чэнь. – Ты вовсе не источник всех несчастий Поднебесной: для этого ты слишком хил. – Но что делать с огрызком собственной недобродетельной жизни, я решу сам! – выкрикнул сяо Шу и снова закашлялся. – Это же надо… Я думал, хоть сюда вы за мной не потащитесь. Зрелые мужи, облеченные ответственностью... Как мальчишки! Что вы мне этим докажете? От чего удержите? Злость, бессмысленная, горькая злость вспыхнула колючим огнем в груди Цзинъяня. – Поэтому ты, генерал Мэй, дезертировал с поля боя? Я не говорю об учении Кун-цзы и почтительности к предкам, которые ты отверг, – но мне ты, помнится, клялся в верности, советник, и сбежал, хотя война еще не закончилась. – Мы уже выиграли для тебя эту войну, – сказал сяо Шу упрямо. Когда он что-то решал, переубедить его не мог даже гром с небес. – А добить разрозненные отряды врага и принять его капитуляцию у тебя найдется кому. Цзинъянь приподнялся на локте, вылавливая сяо Шу за подбородок. Под глазами на бледном лице синели мешки, а щеки были – как у голодающего, но сами глаза смотрели настороженно и цепко. – А ты так не хочешь жить? Оставить Лян и союз Цзянцзо, меня, Линь Чэня – и даже малыша Фэйлю?.. – Не хочу. Вам всем будет лучше без меня, Буйвол, – сказал тот твердо. – А мне – покой, когда я никому больше не буду должен и никому не смогу навредить... – Договорив, тот обессиленно закрыл глаза. Хотелось крикнуть: «Ты лжешь!» – и тряхнуть его за плечи. Цзинъянь молча отпустил его, только напоследок коснувшись пальцем впалой щеки. Кожа у сяо Шу была совсем холодная. – Мы ходим кругами вокруг одного и того же, – произнес вдруг Линь Чэнь. Голос его был опасно спокойный. – Тебе стоит поспать, Чансу. Если уж ты так хочешь умереть, то днем раньше, днем позже – ничего не изменит, а пока, будь так милосерден, успокой своего бедного лекаря. – Почему нет,– отозвался сяо Шу так же негромко. – Может, хотя бы во сне мы перестанем друг друга мучить невозможным. Линь Чэнь плотнее запахнул на том тяжелую ткань плащей и принялся массировать какие-то точки на висках и под челюстью. Лицо у него было бесстрастное, но возле губ пролегла складка. Сейчас они оба – и лекарь, и больной – казались усталыми и немолодыми. Цзинъянь отвернулся. Он бы встал и ушел, но за пределами пещеры была ночь и холод, а еще сяо Шу требовалось греть своим телом. Он пытался подумать о чем-то другом, о войне, которую заканчивал Мэн Чжи, об оставшихся в лагере, о Фэйлю, но становящееся все тише неровное дыхание сяо Шу все равно долетало до его ушей. – Спит, – шепнул Линь Чэнь и сел, обхватив руками колени. – Удивительно, как он столько продержался в сознании. Сил у него осталось на самом донышке. Цзинъянь был солдат, и острое чувство несправедливости не казалось непривычным, как и ощущение неотвратимости. Он перебрался к Линь Чэню, сев рядом – касаясь плечом плеча. – Сколько? – спросил он тихо. Линь Чэнь скосил на него взгляд. – Если ничего не делать, протянет хорошо если неделю, и больше в забытьи. Лис выжрал его почти досуха. – Лис? Его лис? – уточнил Цзинъянь, не очень понимая. Линь Чэнь выудил из рукава веер и принялся рисовать по пыльному полу: – Его лис, да. И местные помогли. В обычном случае тело тратит и восстанавливает ци само, органично. Когда есть болезнь или яд, процесс замедляется – и может даже привести к смерти. У Чансу болезнь так же съедает силы, но если бы ци восстанавливалась и если бы организму можно было помочь постепенно ее копить, ее ток бы вернулся к почти нормальному. Но тут в дело вступает лис. Лис поглощает чужую ци, это верно, но он и питается ци, растет на ней, а не запасает ее в теле, и потому никаких излишков у Чансу не остается. – Но ведь если кончится ци в теле сяо Шу, лис тоже погибнет? – Пока лис сыт, он поддерживает силы тела. Для лиса, строго говоря, состояние тела значения не имеет – запасает оно ци или нет. Лис заботится о своей сущности; и когда Чансу перестает восполнять ци – на ложе, – он умирает, потому что умирает лис. – А если усыпить лиса, как ты тогда сделал перед разбирательством у отца? – припомнил Цзинъянь, но тот только покачал головой: – Большая концентрация этого снадобья смертельно опасна для человека – хоть для лиса тоже. Цзинъянь вновь посмотрел на спящего сяо Шу и закончил за него: – Значит, спасти или убить их можно только обоих. – Лиса, – сказал Линь Чэнь, глядя куда-то в темноту за порогом, – не надо усыплять. Напротив, его надо выманивать. *14* Мэй Чансу просыпался, как всплывал из-под воды. Тяжелой, мутной, болотной. Теряя сознание, он не думал, что у него хватит сил выплыть еще раз, но видно, боги были к нему чересчур снисходительны и оставили возможность попрощаться по-хорошему. Он разглядел обеспокоенное лицо Чэня и хмурое – Цзинъяня, и тусклый свет свечи в фонаре показался ему ослепительным, как полуденное солнце. – Я... – он сглотнул. Дым фонаря щипал глаза, слезы наворачивались сами собой, и было бы глупо, если бы его друзья их разглядели и поняли неверно. Он не плачет. И им плакать не стоит. – Я старался. И благодарен за старания вам. А теперь время отпустить. Мне... тяжело держаться. Теплая рука сжала его пальцы – крепкая, надежная: Цзинъянь. Чэнь склонился к нему, касаясь пальцами виска – и на мгновение мутный туман в голове рассеялся. Уходить рядом с ними – воистину, это было благословение Небес. Фэйлю… Хорошо, что его не было здесь, верного малыша Фэйлю. Только бы Чэнь сумел ему все объяснить правильно… И все же – как хорошо было их видеть! Он смотрел жадно, переводя взгляд от одного к другому, как мог, пытаясь запомнить. Столько лет рядом! Как бы он дорого дал, чтобы увидеть их – потом, неукротимых, великолепных, прекрасных. Тело его уже почти не слушалось. – Пожалуйста... Под ложечкой начало печь все сильнее и сильнее, как будто и правда лис угнездился у него за пазухой и грыз. Чансу торопливо прикусил губу изнутри, чтобы не выдать себя. Умирая, глупо жаловаться на колики в животе, верно? Когда здешняя стая окружила его и вертела, подталкивая мягкими касаниями лап, боли не было – только обморочная слабость. Хотелось бы уйти легко, не пугая окружающих – или хотя бы достойно, хоть Чэнь всякий раз ругался страшными словами, когда он заговаривал о достойной смерти, и объяснял, что такой не бывает, уж он-то лучше знает, он лекарь. Наивно было даже пытаться скрыть боль от Линь Чэня, но тот, благослови боги его ясный разум, не сказал ничего. Просто раскрыл ладонь и скатил ему в губы черный шарик пилюли. Вяжущий вкус сон-травы и холодок ворсянки – знакомые за столько лет. – Живите… долго. *** Чансу обмяк. Чэнь схватил его за запястье, отсчитывая пульс, и обернулся к Цзинъяню: – Сомлел. Помоги-ка. Он сгрузил беспамятного Чансу на руки Цзинъяню, в чьих объятиях тот, даже укутанный плащом, казался хрупким. Вместе, соприкасаясь пальцами и торопясь, они его раздели. Цзинъянь кивнул – и вдвоем они уложили Чансу на разостланные плащи. Рядом стоял флакон с маслом. Они переглянулись в последний раз, и Чэнь отступил в темноту. В светлом круге, что отбрасывал огонь, остался лишь кажущийся спящим Чансу и стерегущий его Цзинъянь. Тот неспешно развязал собственные пояса и повел плечами, скидывая одежду. Не так, как спешит обнажиться любовник, – но как у северных варваров раздеваются перед поединком борцы, чтобы вступить в круг одетыми лишь в слой масла на теле и нательные штаны. Так же, как у борца, ходили мышцы на плечах и так же сосредоточено было лицо. Цзинъянь совсем не смотрел в сторону Чэня, точно забыв о его присутствии. Он склонился над распростертым Чансу, почти притираясь телом к телу, и принялся его целовать. Суровый воин обернулся знатоком весенних боев за одно биение сердца. Линь Чэнь смотрел, не отрываясь, как Цзинъянь выглаживал губами плечи Чансу, пробовал кожу на вкус, прихватывал зубами за ухо, щекотал шею языком и горячим дыханием, тормошил, будто пытаясь пробудить от заколдованного сна, и говорил что-то совсем тихо – так, что звук, умиравший у самых губ, отдавался бы в плоти дрожью. Чансу в оцепенении сонной пилюли лежал недвижно, почти как мертвый, и настойчивые ласки должны были бы смотреться несообразным со всякой добродетелью насилием, однако у Линь Чэня дыхание потяжелело почти сразу. Но вот лежащий шевельнулся, что-то простонав, – и Цзинъянь в то же мгновение накрыл его рот своим. Видно, дыхание его было живительным, а слюна – сладкой, потому что Чансу внезапно выгнулся, приникнув к нему. Чансу – или его лис? Вряд ли человек, готовящийся испустить последнее дыхание, стал бы кусаться – однако Цзинъянь глухо вскрикнул, не размыкая губ, и только припал к нему сильнее. Чансу – нет, точно не Чансу, тот бы бросился опрометью из пещеры, пополз бы прочь из последних сил, едва бы понял, что происходит! – лис обхватил Цзинъяня за плечи, за шею, словно не лис вовсе, а многорукий демон из-за Западных гор, и извивался под ним, терся всем телом. Цзинъянь подхватил его под спину и усадил себе на ноги. Сбоку, откуда наблюдал Чэнь, было видно, как его язык ласкает кожу, уже не мертвенно-бледную в желтом пляшущем свете, и как губы прихватывают кадык на откинутой шее Чансу. Взгляд Чэня прикипел к закрытым глазам Чансу с длинными ресницами, к открытому рту – эти узкие губы, так хорошо знакомые на вкус. Жадные – но умеющие быть нежными, удивительно нежными, умоляющими… Цзинъянь увлек Чансу в глубокий поцелуй, подтягивая к себе ближе, и тот прогнулся в спине, прижимаясь к нему. От них веяло жаром, и крепкие руки Цзинъяня вертели Чансу, мяли, усаживали его, ерзающего от нетерпения, на бедра – будущий лянский император был щедрым возлюбленным. Уже не Цзинъянь целовал и тормошил спящего красавца – но его любовник, нетерпеливо взвизгивая, дергал бедрами, насаживался на его копье, перехватывал руки, покрывая их кусачими поцелуями и зализывая следы. Лицо Цзинъяня исказила мука предельной страсти, широкие плечи закаменели. Лис-Чансу в его руках был сейчас точно вертлявая марионетка, он крутил задницей, изгибался, скулил, скалился, и в воздухе стоял густой и душный мускусный запах зверя. Тот, кто сейчас командовал этим истощенным телом, выжимал из него все силы до капли в погоне за наслаждением. «Боги девяти небес, как у него сердце сейчас бьется, не выдержит же», – подумал в панике Линь Чэнь. Его собственный нефритовый стебель стоял сейчас точно пики Ланъя, но возбуждение было не сладким, а болезненным. Цзинъянь, перехватывая инициативу, крепко сжал его плечи и распростерся навзничь, утягивая Чансу за собой. Чэнь сделал тихий шаг, один, другой, приближаясь к самому ложу, и как только Цзинъянь застонал, изливаясь, он крепко сжал шею Чансу у самых волос, а другой рукой с безошибочной точностью поставил одну за другой две поблескивающие желтоватым составом иглы – в кровяную жилу и в подключичную ямку. Лис завыл, выгибаясь в судороге, обмер – и рухнул, точно сраженный солдат на поле брани. Чэнь стащил его с Цзинъяня и перевалил на спину, нащупывая одной рукой пульс, а другой – надавливая на сердце. Цзинъянь лежал рядом, без чувств и с закатившимися глазами, и мысли Чэня метались от одного к другому. Четвертое соитие с хули-цзин за два дня, да еще такое – это было опасно… но если Цзинъянь был жив до сих пор (а Чэнь слышал его дыхание), значит, немедленная смерть ему не грозила. Чансу же… Чэнь нагнулся к нему, прижимаясь к горячим еще и влажным от чужих поцелуев губам, выдыхая в них воздух. Руки, привыкшие действовать, сами нажимали на грудь, мерно чередуя толчки. А разум, не занятый этим отработанным до привычности лекарским приемом, затапливала волна ужаса. Пришедшая в приступе безумного вдохновения мысль, как именно можно убить лиса и оставить в живых человека, – что, если она не сработала? Что, если яд на кинжале Баньжо был способен уничтожить сразу две сущности, лисью и человеческую? Что, если они – он! – убили сейчас Чансу собственными руками? А потом Чансу выдохнул ему в ответ – совсем чуть-чуть, едва заметно, но сам, – и шепот смерти в биении его пульса стал затихать. Пульс был слабым, но ровным, и не нес никаких следов лисьего присутствия. Чансу лежал в глубоком обмороке, сил в его теле почти не оставалось – и все же это была уже не агония. Чэнь тяжело сел, укрыл Чансу плащом, подоткнул края – нельзя было, чтобы он еще переохладился, – и для верности еще расставил иглы над сердцем. Если боги отмерят им везения на ближайшие сутки – он будет жить. После чего повернулся к Цзинъяню. Да, трактаты говорили, что лис, даже разъяренный, не способен за один раз выпить человека до смерти – ведь он слабее, и как не уместится в одну чашку содержимое кувшина, так не может хули-цзин впитать всю человеческую ци. А Цзинъянь был закален и крепок, он, конечно, должен оправиться даже сейчас. Если бы только, гуй задери все это звериное племя, он вчера не отдавал щедро свою ци на ложе с женщиной-лисой! Сердце сильного воина билось сейчас беспорядочно, точно не выдержав яростного наслаждения: то замирало на долгие мгновенья, то начинало стучать быстро-быстро. Чэнь поставил ему иглы, размял точки на ладонях и за ухом, осторожно разжал ему зубы и начал по капле вливать укрепляющий настой. Дело требовало терпения, сосредоточения и твердой руки, чтобы лежащий не захлебнулся, спать хотелось неимоверно, собственные силы были на исходе – и он сам не понял, в какой момент оказался лежащим щекой у него на груди, – Чэнь? – его осторожно подергали за волосы. – Он – жив. И ты – жив, – сообщил великий лекарь, не открывая глаз. *15* Мэй Чансу был определенно жив. Но ощущал себя странно. Когда на горе Ланъя почти полтора десятка лет назад Лини в четыре руки лепили ему новой облик, он поначалу большую часть времени проводил в бреду. Но даже в том наполненном болью тумане у него хватало сил пошевелить рукой или ногой. Сейчас же ему казалось, что он – один из тех расслабленных старцев, которые ощущают себя только выше шеи. Все остальное тело загадочным образом не слушалось. Не то чтобы отсутствовало вовсе, отчего он мог бы и впасть в ужас. Не терзало его приступами боли (саднящее неудобство или легкие колики не в счет). Просто жило своею спокойной жизнью, отказываясь совершать какие-то усилия. «Дышу, и ладно, а ты, хозяин, меня не трогай». Хорошо знакомые пальцы легли на его запястье, выждали – и похлопали по ладони. Он распахнул глаза, поморгал, разглядел лицо Чэня на фоне полотняной стены… палатки? Выглядел Линь Чэнь так, как будто три дня в одиночку отбивал крепость, а вот голос его звучал невыносимо бодро: – Проснулся. Как вы себя чувствуете, генерал Мэй? Обращение было таким, что Чансу задержал рвущийся с языка раздраженный ответ и с усилием повернул голову, пытаясь разглядеть, не стоит ли у его одра болезни весь военный совет армии и император в придачу. Послать его новое величество к голодным гуям или выругать за безрассудство было бы недостаточно почтительно. Величество обнаружился рядом, к счастью – без военного совета, но с видом тревожным и решительным. Этот вид Чансу хорошо знал – Сяо Цзинъянь что-то для себя решил и теперь будет стоять на своем до конца. Выжидательное выражение на лицах обоих заставило Мэй Чансу осторожно выдавить: – С-спасибо. Еще не знаю. – Он разговаривает! – жизнерадостно объявил Чэнь и повернулся к Цзинъяню: – Ваше величество, недостойный лекарь просит позволения доложить: здоровье генерала Мэй вне опасности, и его рассудок не повредился. Во всяком случае, не больше, чем уже повредился к моменту его злополучного бегства. Чансу пошевелил языком, пару раз вдохнул. Если речь ему подвластна и разум не затуманен бредом, значит, его положение немногим хуже, чем было все долгие четырнадцать лет. – Чэнь. Я не умер. Зачем ты спас меня? – Исключительно по вредности своего характера, – безмятежно пояснил тот. – Вы уверены, мастер, что его рассудок в порядке? – озабоченно поинтересовался у лекаря Цзинъянь. – И последние поступки генерала, и его нынешние речи не свидетельствуют о ясности ума. Что ж, если Цзинъянь игнорирует его слова, недостойный вполне может ответить тем же. – Ты же сам понимаешь, что это ненадолго, – обратился Чансу к Линь Чэню. – Силы моего тела иссякли, а восполнять их лисьими ухватками мне отвратительно. Я... Разве я... соглашался длить такую жизнь? – А кто тебе сказал, что это за пилюля, которую ты, даже не спросив, принял из моих рук? – отозвался ему в тон Чэнь. – Я, знаешь ли, тоже не соглашался тебя убивать. С твоей стороны было бы странно этого от меня ожидать. Но если ты недоволен, можешь пожаловаться на меня его величеству. Я согласен явиться с повинной. – Мог бы просто подождать, недолго оставалось! – выпалил Чансу раздраженным шепотом и, конечно же, закашлялся. – Я с удовольствием подпишу указ о вашем помиловании, мастер Линь, – Цзинъянь прищурился, рассматривая Чансу. – А потом еще один – о наказании генерала, обманувшего императора. Слава всем богам, вредность Линь Чэня не доходила до такой степени, чтобы отказать тяжело больному (умирающим его временно считать было нельзя) в глотке воды. Вода пролилась в пересохшее горло, красноречие вернулось вместе с дыханием. – Обманувшего? Цзинъянь, скажи уж честно: чуть не убившего императора. Чуть не сожравшего его одним глотком. Я помню не очень отчетливо... но помню. Чэнь! Как ты мог? Как ты вообще посмел подпустить его ко мне?! – Не тебе тут командовать, – бросил в ответ Линь Чэнь. – Мастер Линь в отличие от вас, генерал, знает, когда не стоит спорить с императорской властью, – произнес Цзинъянь невыносимо надменно. – А императорская власть знает, что не след человеку соваться в лисье логово и путаться с голодными оборотнями? – Мэй Чансу очень бы пригодилась возможность встать и наорать на этих безрассудных, глядя им в глаза, вот только такого полезного умения стоять он оказался начисто лишен. – А некоторым обнаглевшим от собственной непогрешимости туда, значит, соваться можно? – в голосе Цзинъяня послышались громовые раскаты. – Собаке – собачья смерть, знаешь ли, – бледно усмехнулся Мэй Чансу. – Хватит, – рявкнул Цзинъянь и даже кулаком стукнул, – хватит изображать из себя жертву! Чансу открыл рот, но и слова сказать не успел. Цзинъянь был не просто сердит, он был в бешенстве. – Что за дурная привычка решать все за других? Почему ты никогда не желаешь слушать, что тебе говорят? Ты и на медный фэнь не готов довериться никому из нас?! – орал его императорское величество в лучших традициях своего папеньки. Цзинъяня, распекающего его за недостойное поведение, он уже знал, но Сына Неба, с полным сознанием своей власти орущего на подданного так, что слышно должно быть на целый ли вокруг – пожалуй, еще нет. Если бы Мэй Чансу сейчас стоял, а не лежал, пожалуй, стоило бы все же лечь – в поклоне лицом в пол. – У вас, ваше императорское величество, бесподобный командирский голос. Пожалуй, при такой громкости нет нужды стоять к презренному оборотню вплотную, – буркнул он, просто затем, чтобы оставить за собой последнее слово. – Ничтожный не смеет рисковать повредить здоровью вашего величества. – Если бы ничтожный не носился по горам с мыслью умереть самым дурацким способом из всех существующих, тогда бы моему величеству и нужды бы не было кричать, – язвительно выдал Цзинъянь. – Цзинъянь! – В последний раз он попробовал достучаться до рассудка своего Буйвола. – Ты так и не осознал, насколько я для тебя опасен, даже теперь? Особенно теперь, когда этому телу не хватает сил. Этот мой друг, который, кажется, теперь во всем тебе поддакивает, не удосужился разъяснить? Линь Чэнь с Цзинъянем переглянулись. – Знаете, советник, я все же выскажу мастеру Чэню свое неудовольствие. Поставить во главу Списка талантов человека, который даже не удосужился спросить – изменилось что-нибудь или нет… – Не беспокойтесь, ваше величество, – поддакнул Линь Чэнь. – Новые списки будут оглашены через одну луну – и я еще успею послать отцу голубя с предложением внести некоторые изменения. Полагаю, первым выдающимся молодым господином станет юный Сяо Цзинжуй – может быть, это наконец поможет ему устроить личную жизнь. Чэнь помолчал и прибавил ласково: – Должен, однако, огорчить тебя, Чансу: от волшебного зверя в тебе нынче не осталось ничего. Славный своим хитроумием и изысканной речью гений-цилинь открыл рот и спросил глупо: – Что?! Но ведь... Чэнь поднял брови. – Все еще не доверяешь суждению своего верного лекаря? Позвать Фэйлю? Или шалфейную свечу хоу Яня вытащить? – Но ведь четырнадцать лет ты не мог! Не пытался даже! – возопил бывший лис. – Может, я сплю? Умер? Наш новый император, да продлится его царствие тысячу лет и да будут мощны его рога, пошел в даосы и отыскал пилюлю бессмертия? После такой тирады он мог только обессиленно глотать ртом воздух – и Чэня, кстати, это совершенно не беспокоило. – За этот исход можешь поблагодарить его величество, который бросился тебя спасать, презрев все остальное, а также барышню Цинь Баньжо, которая, напротив, хорошо подготовилась и проникла в лагерь, чтобы тебя убить. С ядом, смертельно опасным для хули-цзин, но – по счастью! – не настолько вредоносным для человека. Ах, да, можешь еще поблагодарить меня за лекарские умения и точные догадки… но на что я только надеюсь!.. Новое знание слепило, точно полуденное солнце. Нет, оно было невозможным, как сразу десять солнц на небе. Мэй Чансу зажмурился. – Я… благодарен, – выговорил он глухо. – Ты, Линь Чэнь, первый чудотворец под этими небесами, и не надо мне напоминать о необходимости выразить тебе хвалу. Ты спасал меня четырнадцать лет подряд и ухитрился спасти сейчас, и этот долг велик настолько, что никакие мои слова его не сократят. Неразумный даже догадаться не мог, что такое возможно, когда решил более не обременять тебя своей увечной персоной. – Хвалу! – Чэнь фыркнул раздраженно. – Гуй бы с твоими похвалами! Сколько громких слов – а толку?.. Живи – и хватит. – И больше не сбегай в ночь, оставив позади безутешных близких, – подхватил Цзинъянь. – Поверь, у меня хватит и сил, и возможностей призвать тебя к ответу. – Подданный повинуется, – пробурчал Мэй Чансу. Ничего другого этому новому Цзинъяню и ответить не получалось. – Если уж разговор так пошел… я бы хотел видеть своего государя нормально, а не как рыба из-под поверхности пруда. Чэнь, не поможешь мне сесть? Его подхватили с обеих сторон – сильные крепкие руки, Чэнь и Цзинъянь. – Однако, – осторожно добавил он, – если ничтожный не ослышался, его величество говорил о наказании за дезертирство, милосердно забыв о более серьезном проступке. – Я веду счет, – неуступчиво промолвил Цзинъянь, – и намерен взыскать твой долг в двойном размере. – А ты все так же сомневаешься в своем лекаре, несмотря на четырнадцать лет, за которые мог убедиться в моей всегдашней правоте, – упрекнул его Чэнь. – Неужели ты думаешь, что я позволил бы Цзинъяню бездумно пожертвовать собой? Это, знаешь ли, не в моих принципах. – Ладно, – Мэй Чансу вздохнул. – Вы оба кругом правы, а я не рисковал ни загрызть насмерть или свести с ума одного любимого мною человека, ни вымотать до полусмерти в попытках меня спасти другого. Приятно ради разнообразия побыть не гением-цилинем, а простым болваном. Хотя остается еще мизерный шанс, что я сплю. Что теперь? – Наслаждайся. Жизнью, например. Понимаю, это для тебя давно забытое ощущение, поэтому стоит начать пораньше. – Чэнь подоткнул его одеяло. – Могу пихнуть тебя под ребра, если ты все еще боишься, что спишь. Мэй Чансу посмотрел на обоих, глядящих на него сейчас, как наставник на провинившееся дитя. И представил, как они сейчас, убедившись, что ничего более дурного с его здоровьем не случится, разворачиваются и выходят рука об руку. Оставив его, как они выразились, «наслаждаться». Он сглотнул. – Вряд ли у меня это получится. Разучился, тут ты прав. Разве что кто-нибудь из драгоценных снизойдет, чтобы разделить это наслаждение со мною. – Главу Мэй надо учить наслаждению? – поднял бровь Цзинъянь. – Мне-то казалось, это он нам может преподать пару уроков. А вот это прозвучало уже обидно. Впрочем, не тому, кому не хватит пальцев, чтобы пересчитать всех своих мужчин, обижаться, если ему пеняют за распутство. Вот только… – Подозреваю, что особенные прелести главы Мэй волшебный зверь унес с собою, – сформулировал Мэй Чансу чопорно. – А я даже в зеркало предпочту сейчас не глядеться, чтобы не увидеть безобразного, не говоря о том, чтобы составить чье-то удовольствие. «Но у меня сердце замирает, когда я гляжу на вас. На вас обоих. И понимаю, что от кого-то одного точно придется отказаться, а если второй и выразит приязнь, то из жалости. Не надо заговаривать сейчас о наслаждении, драгоценные мои. Больно». – Нет, что за невозможное нахальство! – возмутился Чэнь. – Мы его терпим, тащимся за ним в неведомые дали, а он в нашу сторону и смотреть не намерен. Драгоценный цилинь задумался о тщете всего сущего, и слова-то ласкового от него не дождешься! – Не вижу смысла ждать добрых слов там, где их сроду не бывает. Особенно тогда, когда речь не идет о благе Великой Лян. – Цзинъянь задумчиво посмотрел на Чансу, и выражение лица у него стало настолько плотоядным, что гений цилиня ощутил невыносимое желание забиться поглубже под одеяло. На всякий случай. – Думаю, пора действовать. Иногда поступки звучат громче, чем любые слова. – Соглашусь, – Чэнь улыбнулся, напоминая вполне чистокровную хули-цзин. – Я согласен на первую половину года, могу оставить вашему величеству вторую. Что скажешь, Цзинъянь? Мэй Чансу забыл, как дышать. Либо изысканная издевка рассчитана исключительно на него, и посмеются оба его друга, либо сейчас вспыхнет, громыхнет и цзинъяневским гневом вынесет самое меньшее две стены. – Лето и осень на горе Ланъя, зиму и весну в Цзиньлине? – Цзинъянь задумался на мгновение и решительно кивнул. – Пожалуй, меня это устроит. Вот только осенняя охота... Я был бы рад, если бы вы приезжали туда погостить. – Как жаль, что на весеннюю охоту ваше щедрое приглашение не распространяется, – вздохнул Чэнь. – Я буду рад видеть тебя в любое время года. – Эй, – осторожно сказал Чансу. – Вообще-то я здесь. Что вы меня делите, как торговый караван с грузом? Это не так делается. – То, как ты это делаешь, нам не подходит, – возразил ему Цзинъянь. – Мы сделаем это так, как правильно. Чэнь пересел напротив, случайно – случайно ли? – совсем близко к Цзинъяню. – Но, так и быть, ты можешь высказать свои пожелания. А мы их выслушаем и решим, что делать. Мэй Чансу на мгновение стало так страшно, как не бывало перед решающей атакой на позиции Великой Юй или в тюрьме Управления Сюаньцзин с ядом внутри, отсчитывающим его последние дни. Если он скажет что-то не так… если он будет мудрствовать и врать, как привык за все эти годы… если из глубин его души вновь выглянет эгоистичный распутный лис… – Я не знаю, не оскорблю ли одного из вас, сказав другому, что люблю его все эти четырнадцать лет. А сказать, по правде, надо обоим. Чэнь, ты был в моем сердце и рядом со мной. Цзинъянь, я тосковал по тебе и еще раз влюбился, когда увидел. – Он не рискнул поднимать глаза, пока не договорит. – Может, вы рассмеетесь: где глава Мэй, известный своей щедростью на ложе, и где любовь? Или сочтете ли мои слова просто благодарностью за спасение. Или выругаете еще раз, за все, что было... Но все равно. Правильно – только так. – Ну, наконец-то, – Цзинъянь покачал головой. – Почему только ты, сяо Шу, находишь правильные слова лишь тогда, когда тебя припрут к стенке рогатиной, точно пардуса на охоте? – Столько лет в звериной шкуре даром не проходят. Полгода с тобой – это щедрое предложение, но обнимешь ты меня наконец прямо сейчас? Чэня не спрашиваю, этот всегда поступает, как сам знает. Вместо ответа Цзинъянь привлек его к себе, попутно успев кивнуть Чэню. Ощущение от этого объятия было сокрушающим – как будто сын семьи Линь, носящий нынче имя Мэй Чансу, наконец-то вернулся домой. Он зарылся лицом в плотный узорчатый шелк халата, вдыхал запах человека, который, как он полагал, был потерян для него навсегда, и даже не заметил сначала, как его обняла еще одна пара рук. – Я дома, – сказал он, стараясь, чтобы слезы не так слышались в голосе. – Мой дом – это люди, которых я люблю. – Долго же ты шел к этой мысли. – Линь Чэнь не был бы собой, если бы мог смолчать.