Повесть об искушении и праведности

*1* Линь Чэнь вошел в кабинет главы Союза Цзянцзо широким шагом и улыбнулся тоже широко, хотя на душе у него было отвратительно. Домочадцы Мэй Чансу, наученные опытом, быстро скрылись кто куда – от лисенка Фэйлю, из дикого дитяти ставшего опасным телохранителем, до Ли Гана, из армейского сотника сделавшегося умелым управляющим. Это неважно, кто ты: когда в дом вступает Молодой Хозяин Ланья, самое разумное поведение – бежать прочь с его глаз. Самолюбие целее останется. Мэй Чансу только голову от книги поднял. Вид у него был кроткий и прельстительный, а значит, спор им предстоял нешуточный. Тем не менее они потратили немного времени на слова о погоде, хороший чай и любование горами за растворенным окном. Бойцы перед поединком ведь тоже друг другу кланяются. – Так ты окончательно собрался в Цзиньлин? – спросил Линь Чэнь безразличным тоном. – Решил выезжать послезавтра. Сяо Цзинжуй уже здесь. Испытывая сочувствие к моим страданиям от затяжной болезни, молодой господин Сяо пригласил меня к себе в Цзиньлин поправить здоровье, и я его предложение принял. – В Цзиньлине, как знаешь даже ты, можно поправить лишь надпись на могильной плите. Сухой, пыльный и морозный город! Ты бы выдумал предлог получше, – фыркнул Линь Чэнь. – Я? Я вообще ничего не выдумывал. Это добросердечный друг Цзинжуй хочет позаботиться о ничтожном в силу своего характера и сердечной склонности ко мне. И этот факт ты отчего-то не одобряешь. Несмотря на то, что сам Сяо Цзинжуй был милым мальчиком, прекраснодушным и на удивление лишенным недостатков, если не считать некоторой склонности к романтической меланхолии, отношения Мэй Чансу с ним Линь Чэнь действительно не одобрял. И больше всего неодобрения вызывало у него хитрое, коварное и безжалостное поведение его друга в этом деле. Дурные поступки портят карму и искажают душу, а у людей, до конца не лишенных совести, но страдающих при том затрудненным дыханием, – еще и вызывают неприятные телесные приступы. – Конечно, не одобряю! – Ты же всегда знал: рано или поздно мне придется ехать в Цзиньлин, – ответил Мэй Чансу, словно не понимая, чем именно вызвал недовольство Линь Чэня. – Что теперь? Ты приехал меня отговаривать или все же провожать? – Ты, хитроумный, закрутил такой узел, который не распутать, не разрезав. Сейчас тебя отговаривать – все равно что кричать «Развернись!» акробату, когда тот уже идет по канату над площадью. – Ну вот. А самый безопасный способ мне, простолюдину, въехать в столицу – пребывать под рукой утонченного, знатного молодого человека, с которым меня связывает расцветшее взаимное влечение. Тогда никому и не придет в голову задать вопрос, что на самом деле привело меня сюда. Никому, включая его самого. Линь Чэнь вздохнул. – Ты уверен, что произведешь на окружающих должное впечатление? Тебе уже не нежные шестнадцать весен, на похитителя сердец ты не тянешь. – Еще скажи, на лунъяна, – обиделся тот. – Ты сам назвал слово, дружище! А тебе нельзя быть вызывающим, не стоит давать даже ничтожный повод для усмешек. Лучше бы тебе явиться в облике благородного мужа, странствующего мудреца и советника, честное слово. – Вот именно! – Мэй Чансу воздел палец. – Изысканную прелесть я худо-бедно изобразить смогу. Но как ты полагаешь, пристало ли благородному мужу склонять к себе слух сильных мира сего посредством «утех отрезанного рукава»? И не забросает ли его подгнившими мандаринами всякий, кто об этом узнает? Нет уж, Линь Чэнь, из соображений скромности лишаться в столице самого опасного своего оружия – чар – я не намерен. Более того, пожелай я их скрыть полностью, не выйдет. А простолюдин для сластолюбивой знати – легкая добыча. Так сказать, премудрый цилинь – цилинем, а хвост чудесному зверю задрать все равно захотят. Уж лучше я сразу заявлю себя возлюбленным Сяо Цзинжуя и прикроюсь его именем. Столичные хитроумные вельможи и чиновники – не то, что простецы и воины из цзянху, и даже не то, что влюбленный юный господин из знатного дома. Но разве Мэй Чансу переубедишь? Линь Чэнь только поморщился: – Ты же знаешь, я не из ханжей, и меня никогда не волновало, кого ты брал на свое ложе. И кого именно ты намерен соблазнять ради своих целей дальше, тоже знать не хочу. – Да уж, – хохотнул тот, – времена, когда ты мне устраивал свидание с купцом, давно миновали. Теперь сам справлюсь. – Но мне откровенно неприятно смотреть на то, как уже два года ты привязываешь к себе молодого господина Сяо, – договорил Линь Чэнь твердо. Мэй Чансу мог бы отрезать: «Не твоя забота», – и был бы прав, но он только вздохнул: – Мы с тобой вели этот разговор не раз, Чэнь. – Вели, а как же. И всякий раз безрезультатно. – Линь Чэнь собрался и в последний раз попытался воззвать к этому блестящему разуму, под броней которого таился человек, всегда судивший себя самого строжайшей меркой. – Я знаю, что его отец – один из трех злейших твоих врагов, и против него ты никакие действия не сочтешь чрезмерными. Но не ты ли сам говорил, что юный Цзинжуй – всего лишь чувствительное и доброе дитя, несмотря на свой возраст и воинские умения? И так было жестоко с твоей стороны два года отщипывать от влюбленного сердца по кусочку, раз за разом привязывая его лисьими чарами. Но теперь, похоже, ты еще и намерен добить бедолагу лично, когда все раскроется. Это не твой стиль. – Ты всегда был хорош в изящном слоге, Линь Чэнь. А сейчас, увы, грубоват. – Мой изящный слог ничто в сравнении с твоим искусством лживых уверток, господин Мэй Чансу, – огрызнулся он. – Я? Ты считаешь намеренным коварством то, что случилось по совпадению. История с веткой цветущей сливы, то да се – я ведь поначалу вовсе не рассчитывал, что блистательный молодой господин так ко мне привяжется. Мне всего лишь хотелось завести с ним сердечную дружбу и проверить, насколько непроницаема моя маска для знавших сяо Шу в прежние годы. – То есть ты отточил свои способности к лицедейству на нем, как на камне, говори уж прямо. – Лучше бы было опасаться, что меня встретят в столице возгласом «Старина Линь Шу, ты жив!»? Но теперь я могу не беспокоиться за крепость своего нового образа и не бояться разоблачения. Мальчишкой я сам учил Цзинжуя стрельбе из лука и правилам охоты – и все же остался неузнанным. Все сказанное Мэй Чансу было правдой – тщательно отмеренным ломтем правды, который смотрелся сомнительней, чем откровенная ложь. Ведь для достижения перечисленных им осторожных целей соблазнять давнего знакомца никакой необходимости не было. – Твои слова звучат точно оправдания из уст бессердечной красавицы, которая сетует, что надела свои лучшие шелка, напудрила лицо и распахнула окошко всего лишь затем, чтобы полюбоваться луной – и знать не знала, что под ее стенами томится влюбленный мужчина. – Какой же я бессердечный? – удивился Мэй Чансу лицемерно. – Я не заслужил твоих упреков. Я тщательно слежу за тем, чтобы в наших любовных играх ци Сяо Цзинжуя не потерпела никакого ущерба. А от разбитого сердца умирают разве что в стихах. – Следишь? – издевательски переспросил Линь Чэнь. – Слежу. – И как именно? Как девица следит, чтобы и на нефритовый столб сесть, и дитя не понести? – Линь Чэнь, если ты думаешь, что грубостью способен меня смутить… Хочешь знать как? Изволь. Я сказал Цзинжую, что по причине недуга прискорбно слаб и на ложе не боец, однако в высоком искусстве игры на флейте обладаю некоторыми талантами. Это его устраивает. Сам же он благородно ограничивается со мной нежными поцелуями и ласками, которые при должном самообладании с моей стороны никак не в состоянии вознести меня к небесам. Видишь, все хорошо. Перечисленное бесстрастным тоном, это прозвучало на удивление непристойно. И неприятно. Линь Чэнь поморщился. – Восходить на ложе с холодным сердцем и безответной плотью – действительно, только лунъяны так и поступают. Мол, и не хотелось бы весенних утех, но плата уже получена. – Что поделать, если бедный калека на ложе не только не огонь, но даже и вовсе тлеющий уголек. – Губы Мэй Чансу раздвинулись в улыбке, совсем не тронувшей глаз. – Ты должен быть доволен, что мой пыл достается одному тебе, а ты отчего-то вздумал ревновать? – Молчи лучше! Еще одна шутка про мою якобы ревность – и получишь веером в лоб! Они замолчали, глядя друг на друга в упор и стиснув зубы, на грани того, чтобы перейти со спокойного разговора на крик. Потом Мэй Чансу вздохнул: – Ты непоследователен. Если желаешь, чтобы я молчал, – к чему было затевать разговор? – Мы расстаемся. Надолго. И я не хочу заканчивать наш разговор ссорой, – покачал головой Линь Чэнь. – Прости. И ведь Линь Чэнь сам предложил поехать в Южную Чу! Сам убеждал Мэй Чансу, что именно его трудами безукоризненно сложатся все части плана, основанного на тайне рождения этого самого Сяо Цзинжуя, чтоб ему демоны всю ночь спать не давали! Хитрый и действенный способ повергнуть отца юноши, хоу Нина, при одной мысли о котором Мэй Чансу каменел лицом, вспоминая, как меч прославленного хоу разрубил его мало что не пополам. Короче, Линь Чэнь приводил доводы, убеждал – и убедил, хотя, по правде, умения Хозяина Архива для этого дела были излишними. Но находиться в ближайший год рядом с Чансу на правах слуги и лекаря, пока тот изображает бурный пыл и нежную страсть с нужными людьми, Линь Чэнь не желал вовсе. «Нос на лице не спрячешь, – отрезал он на предложение этого тирана остаться, хлопотать о его здоровье и вести себя скрытно и невинно. – Ты первый выдашь себя, если я буду рядом с тобою. А чтобы распекать тебя за небрежение к болезни, хватит и лекаря Яня». Они и тогда чуть не поссорились, по правде говоря. А теперь Чэнь еще и еще раз думал, был ли он прав или просто поддался на тонкие манипуляции своего друга, у которого после этого оказались развязаны руки. – Не за что прощать, – мотнул головой тот. – Ты прав, все, что я намерен сделать, я сделаю с холодным сердцем и ни о чем не жалея. Может, это малопочтенно, зато действенно. – Все, что может быть использовано, – будет использовано, а остальное не стоит внимания? – Мне ведь не так много осталось, – сказал Чансу тихо. – С чего меня должны волновать, скажем, душевные переживания молодого господина Сяо? Я и более дорогих мне людей намерен использовать без колебаний. – Да с чего ты взял, гуев сын, что немного! – Линь Чэнь сперва опешил, потом рассердился, потом привычным жестом ухватил Мэй Чансу за запястье, ловя биение крови. Оказалось не хуже и не лучше обычного. – Ты ведь лучший лекарь Поднебесной – или, во всяком случае один из. – Положим, и что? Не люблю, когда ты прибегаешь к откровенной лести. Хорошим такие речи у тебя не заканчиваются. – Будем честны, за дюжину лет тебе так и не удалось меня вылечить. Вряд ли удастся и после. Чужая ци держится во мне недолго, улучшений со временем не случилось. Я умираю, и ты это прекрасно знаешь. Быстро или медленно идти через храмовый двор, ты его все равно пересечешь, как говорится. Линь Чэнь поднялся и принялся прохаживаться от стены к стене. Горечь теснилась в груди, тем худшая, что эти слова тоже были правдой – и тоже не всей. – Глупый лис. С чего ты взял, что я вообще тебя лечил? – Но ведь ты... – Да, я! Я шел у тебя на поводу и делал все, чтобы поддержать твое тело в потребном для усилий состоянии. Будь это настоящим лечением, я бы запер тебя в стенах Ланъя, погрузил в целебный сон и разрешал вставать с постели два раза за луну, да и то затем, чтобы ноги не отсохли! – неожиданно рявкнул он. – Душевно тебе благодарен за снисхождение, – сказал Мэй Чансу ядовито. – Надеюсь, мои преступления не столь велики, чтобы заслужить тюремное заключение такой невиданной строгости. – Глядя на твои проступки, Небо плачет, – сказал Линь Чэнь хмуро. – И я тебя не лучше. Давал тебе то, что требовал твой дух, а не тело. А ты, негодяй, выкладывался так, что и здоровый бы на твоем месте занемог. Но все же, если попустят боги, ты доберешься до своей цели живым, а тогда… Ну, ты сейчас слышал насчет запереть. И я не шучу. – Потом, – согласился Мэй Чансу спокойнее. – Все потом. А сейчас я прошу тебя дать мне гарантированные два года жизни. Пока мое здоровье позволяет, помоги мне завершить это дело. На такое чудо способен только ты. – Я так понимаю, что возможности беспрепятственно ходить по веселым домам или получать приток свежей крови от крепких молодцев Союза у тебя в столице не будет? А будет напряженная работа, нежный возлюбленный, который из самых лучших побуждений станет держать тебя на голодном пайке, плюс редкие встречи по делу и только по делу? – Ты воистину все понимаешь, друг мой. Линь Чэнь вздохнул и извлек из кармана заранее приготовленный флакон с пилюлями. – Вот. Принимай лекарство, когда будешь истощен. Когда оно начнет заканчиваться, не забудь заранее написать мне. *2* Убранство Снежного павильона усадьбы хоу Нина радовало глаз, даря умиротворенный покой. – Этой алой вазе больше бы пристала цветущая слива, вроде той, что познакомила нас, брат Су, – Цзинжуй расправил цветы и окинул взглядом изящный крутобокий изгиб. – Но дары богов должно принимать тогда, когда они падают нам в руки. В девятом месяце боги одарили нас хризантемами. – Может, для соблюдения гармонии лучше будет убрать вазу? – улыбнувшись, спросил господин Мэй Чансу, поднимая голову от бумаг. Теплый закатный свет согрел его обычно бледные щеки и вызолотил простые светлые одеяния, придав им тот же оттенок, что и хризантемам в вазе. – Скромный ученый вроде меня все равно не привык к роскоши. – Гармония соблюдена, ведь одна слива уже украсила эти покои – не так ли, господин Мэй? Цзинжуй произнес это имя тихо, однако откровенно любуясь его звучанием. Он опустился на подушки достаточно близко к своему гостю, чтобы голубой вышитый рукав самым краешком лег на рукав из некрашеного шелка, но больше никакой фамильярности сейчас себе не позволил. И так было покойно и сладко находиться рядом с Мэй Чансу, изъявившим охотное согласие прожить в его отчем доме самое меньшее до весны – а значит, Цзинжуй еще увидит в этих комнатах алый цвет сливы, распускающейся после Нового Года. Вот только если его гость будет с тщанием исполнять то, за чем приехал – то есть поправлять здоровье, и не заскучает под его кровом. – Брат Су, я пригласил тебя в столицу, только чтобы восстановить силы. Но твои добродетель и усердие таковы, что ты просидел за книгами до самого вечера. Боюсь, мне, твоему недостойному другу, будет стыдно, если я позволю тебе утомиться и не сумею развлечь. Разве твой лекарь тебя не предупредил, что для здоровья истощение ума вредоноснее истощения тела? – И вправду, мне следует повиниться. За стенами вашего поместья покойно и тихо, и кисть сама бежит по бумаге, а глаза – по столбцам знаков, – ответил Мэй Часу, не споря. – Ты же весь день провел в городе, Цзинжуй, и наверняка сможешь порадовать меня новостями и слухами. Он отложил книгу и потянулся к чайнику на жаровне. Цзинжуй, уходя, особо наказал слугам, чтобы, несмотря на теплую осеннюю пору, в комнатах господина Су (а как раз под именем ученого Су Чжэ был представлен всем его друг) всегда стояла пара жаровен, и ни в коем случае не прогоревших. Хрупкость и изящество его гостя, достойного сравнения с яшмовым деревом, имели свою прискорбную оборотную сторону, но Цзинжуй был твердо намерен обеспечить тому покой и всяческие удобства. Цзинжуй принял у друга чашечку с чаем, не отказав себе в дерзости мимолетно коснуться узких пальцев, и принялся рассказывать: – Будь на моем месте мой друг Юйцзинь, он бы вывалил на тебя, брат Су, ворох вестей о прекрасных развлечениях на улице Лоше, новой дивной музыке или невиданных жеребцах, выставленных на продажу. Я же ходил по поручениям отца, и мои новости не столь многообразны, зато удивительны. Высочайшим повелением объявлен день состязания за руку княжны Нихуан. – Княжна Нихуан – это ведь та благородная воительница, которую мы видели у ворот столицы, когда только приехали? Правительница Юньнани? – вспомнил Мэй Чансу безошибочно, продемонстрировав молниеносную живость ума. – Без сомнения, ее способности выдающиеся, раз она тогда сумела повергнуть разом двоих не самых бесталанных в воинской науке юношей. – Тебе известен уровень моего мастерства, но ты умеешь так отчитать за несовершенство, брат Су, что твои слова кажутся лестными. Да, сестра Нихуан оказала нам честь разбить нас наголову. – Цзинжуй развел руками. – Она несравненный воин, а не какая-то заурядная знатная девица, вот и мужа решила себе подыскать такого, чтобы был ей ровней на бранном поле. Будут большие празднества. Оглашено место ристаний – у башни Инфэн возле самого дворцового города. Столице вскоре предстоит стать свидетелем отменной суматохи. Для знати император повелел построить ложи, откуда можно будет наблюдать за состязаниями, сопредельные государства шлют посольства, в составе которых к нам едут выдающиеся бойцы, а храбрецы из простого люда мечтают своими талантами покорить сердце грозной княжны. Я надеюсь, брат Су, ты не откажешься принять мое приглашение и насладиться зрелищем поединков с лучших мест. – Ты рассказываешь так живо, что не дал мне и шанса отказаться! – рассмеялся его старший друг. – Хоть по слабости своей я сам не беру в руки оружия, но сведущ в этих вещах достаточно, чтобы насладиться чужим мастерством, а особенно – в твоей компании. Слышать эти вроде бы простые слова Цзинжую было отрадно. Он и сам не понимал, когда за прошедшие годы случайно завязавшаяся дружба постепенно породила в его душе нежность и желание быть подле этого человека. Сначала случайный знакомец, которому он в чайной подарил ветвь зимней сливы, потом – любезный молодой мужчина, показавший себя искушенным собеседникам при их редких встречах, и наконец – гостеприимный хозяин, который утешил Цзинжуя в сердечных разочарованиях и подарил изысканное наслаждение. При одной мысли об удовольствиях, которые они с Мэй Чансу с тех пор разделяли, к его щекам прилила краска, и не из-за непристойности этих утех, но лишь оттого, что их хотелось длить еще и еще. Цзинжуй никогда не представлялся исключительным ценителем мужской красоты, напротив, при своем знатном происхождении, хорошем нраве и привлекательной наружности он почти не знал отказа у красавиц. Но Мэй Чансу затмил в его глазах их всех. Яснолицый, утонченный, восхитительный, подобно яшме, он всегда дарил ощущение теплоты и мягкости. Неудивительно, что Цзинжуй предвкушал долгие вечера, которые они будут проводить вместе в Снежном павильоне, затворив двери, – томное и спокойное время за игрой в вэйци, музыкой, беседами и ласками. – С тобой, Су-гэ, я готов делить все, что угодно, но досуг и забавы – прежде всего, – не сдержал Цзинжуй искреннего изъявления радости и был вознагражден ласковой улыбкой. – Как так, я слышу это от такого серьезного молодого человека? – поддразнил его Мэй Чансу. – Добро бы на твоем месте был Янь Юйцзинь, чья склонность к увеселениям и беззаботность всем известна. Или ты набрался этой похвальной легкости от своего лучшего друга? – Я действительно провел сегодня с Юйцзинем добрых полдня. Знаешь, брат, только этот человек умеет одновременно ныть, жаловаться, надоедать, рассказывать смешные истории, возвеличивать свою персону, поднимать тебе настроение и сообщать среди потока пустопорожней болтовни драгоценную выжимку из тех новостей, которые тебе необходимо срочно узнать. Про состязания за руку Нихуан, кстати, тоже первым рассказал мне он. – Немногим посчастливилось быть одаренными настолько крепкой дружбой, как та, что связывает вас с сыном светлейшего хоу Яня, – вздохнул брат Су. Цзинжую внезапно послышалась в этих мягких словах то ли зависть, то ли незаметный упрек, и он решился спросить прямо: – Брат Су расстроен, что я оставил досточтимого гостя скучать в одиночестве? Мэй Чансу неторопливо отставил чашку, потянулся и взял его ладонь в свои. Пальцы у него были прохладные. – Цзинжуй, мой добросердечный юный друг! И не думай даже. Если мне позволено будет дать тебе совет… Никогда не забывай, как редка и драгоценна приязнь, что объединяет вас двоих, и не щади усилий, чтобы ее питать. А мне, поверь, скучать не пришлось – ведь у меня была хорошая книга и долг присматривать за моим воспитанником. Цзинжуй, к тому времени уже испытывающий явственное томление в чреслах (и слегка стыдящийся этого, потому как благородный муж должен отличаться выдержкой и терпением, а брат Су пока не изъявил желания перейти к чему-то большему, чем касание рук), вспомнил про юного Фэйлю и застыл. Хоть частым сюжетом «весенних картинок» и бывала любовная сцена, за которой беззастенчиво подглядывали ребенок или служанка, сам Цзинжуй определенно не дошел до той степени раскованности, чтобы сделать свидетелем своего интереса маленького телохранителя. Между тем брата Су это не смущало. Нежные пальцы, знающие только гладкую ручку кисти, но не рукоять меча и не тугую тетиву лука, погладили тыльную сторону ладони Цзинжуя, скользнули по запястью в рукав. – Фэйлю – прилежное дитя, но по своему нраву, конечно же, не может долго уделять время тем занятиям, которые дают пищу уму, а не рукам, – пояснил тот безмятежно. – Я отправил его погулять по крышам поместья и в дальний сад. Он любит цветы и обожает подбирать из них букеты, так что может провести за этим занятием целую стражу. Тебе не о чем беспокоиться, сердечный друг. Брат Су взял его за локоть – холодными были эти пальцы, холодными и гладкими, как плоды сливы в вазе осенью, но их прикосновение горело ожогом! – притянул поближе и коснулся губами губ. Невозможно было изъявить свое желание с большей откровенностью. Цзинжуй со стоном прильнул к этим узким губам, сладким, как варенье из цветочных лепестков, и кружащим голову сильнее самого крепкого вина. Однако, помня о телесной немочи брата Су, он не посмел выпить его дыхание одним глотком, а смаковал это удовольствие, ловил своими руками его, уже притронувшиеся к поясам богатых халатов, переплетал пальцы, тянул на себя, прижимал их к своему телу, и от прикосновения под кожей точно искры вспыхивали. Ему одновременно хотелось и длить поцелуй – и получить от уст Мэй Чансу уже знакомое ему облегчение, прекрасное и яростное, как взрывающийся в небесах фейерверк. Ведь с тем же искусством, с каким глава Мэй играл на настоящей сяо простую и чистую мелодию «Золотого приказа», тот умел исторгать совершенно ясные звуки из тела самого Цзинжуя, когда брал в рот его нефритовую флейту. Человек, слабое тело которого не выдержало бы накала любовной схватки, умел властвовать безраздельно над плотью любого мужчины, приводя того к полнейшей покорности ласками губ и языка – и, что смягчало всегдашние муки совести Цзинжуя, находил в этом откровенное наслаждение. Должно быть, недостойное желание Цзинжуя было уже выписано у него на лбу крупными знаками, потому что Мэй Чансу отстранился, облизал и без того влажно блестевшие губы и мягко толкнул Цзинжуя спиной к креслу. – Но… дверь же не затворена… – прошептал тот почти беззвучно. Мэй Чансу молча покачал головой, опустился на колени – не забыв подложить под них подушечку, и этот трогательный жест заставил щеки Цзинжуя заполыхать, – и раздвинул полы его халатов, как раздвигают ладонями воду. Под ловкими пальцами распустилась завязка нательных штанов, и нефритовый жезл восстал прямо перед изящным лицом, почти касаясь затлевшей румянцем щеки. – Чансу, умоляю, – прошептал Цзинжуй. В горле пересохло, как после долгого бега. – Нет надобности просить меня о том, что и так составляет мое желание, драгоценный друг, – ответил тот тихо, обдавая теплым дыханием восставшую плоть, и на этом прекратил всякие речи. Да и сам Цзинжуй дальше мог только бессловесно вскрикивать, когда тот прошелся по всей длине ствола щекочущими, ласкающими движениями губ и языка, а потом вовсе вобрал в рот его мужское естество. «Утренняя радость» всегда считалась лишь легкой закуской перед обильным пиршеством, но рот Мэй Чансу всякий раз дарил возлюбленному ощущения такой силы, что было страшно и подумать, как сокрушительно смяло бы его наслаждение, если бы ему хоть раз довелось овладеть этим телом. Возникнув, эта мысль вызвала у него не предвкушение, а лишь вину и неловкость, которые пятнали чистое удовольствие, и Цзинжуй твердо ее прогнал. К чему мечтать о высотах десятых небес, и так находясь в раю? Он стонал, до белых костяшек вцеплялся пальцами в край кресла, толкался в восхитительный податливый рот, и слезы выступали у него на глазах – сразу от силы любви и пронзительного огня желания, волной прокатывающегося по хребту. Как всегда, за мгновение до того, как он был готов излиться, Мэй Чансу выпустил его орудие из плена губ и накрыл шелковым платком. И как всегда, когда судорога наслаждения отпустила, Цзинжуй опустился рядом с братом Су на колени, поднял его с пола и принялся целовать – губы, руки, глаза, изящный изгиб шеи. Как всегда, восторг мешался в нем с чувством вины, что эти драгоценные уста, способные порождать мудрые речи и светлую музыку, он использовал лишь для своего телесного удовольствия, не отдарившись взамен. Поэтому он поспешил подхватить Мэй Чансу на руки и понес к ложу. Цзинжуй знал, что, хотя по прискорбной случайности болезнь не давала тому насладиться обычными таинствами любви, но касания, поцелуи и нежное растирание с ароматическими маслами доставляли ему несомненное удовольствие и дарили после покойный сон. После, когда он вышел в сад поместья, то долго не шел к себе, давая ночному ветру охладить пылающее лицо. Ах, если бы Цзинжуй мог поделиться с Мэй Чансу своим несокрушимым здоровьем хорошего бойца, с какой радостью он бы это сделал и как потрудился бы после для него на ложе, чтобы его нежный друг испытал такой же восторг взаимной любви, как и он сам… *3* Ученый господин Су не понравился Цзинъяню с первого взгляда. Это оказался именно такого рода человек, каких привыкший к армейской честности принц терпеть не мог. Вкрадчивая льстивость, намеренное обаяние, расчетливо используемое как оружие, а не исходящее от души. И действенное, отвратительно действенное. Даже умница Нихуан, всегда с презрением относящаяся к любым попыткам подольститься к ней, внезапно помягчела к недостойному, скрывая это за видимостью снисхождения к его слабости. Снисхождение! От железного генерала Му Нихуан! Да раньше лягушки взлетят в небо, а облака окунутся в пруд. Господин Су определенно был наглец и авантюрист. Это не получалось разглядеть сразу за обликом конфуцианского добродетельного мужа, но, к счастью, Цзинъяню не застили взгляд благородное выражение лица и манеры. Он почти сразу понял, что, желая чего-либо добиться, этот человек без зазрения совести использует других как камни на доске. Когда Су Чжэ заинтересовался малышом Тиншэном, у Цзинъяня немедля в тревоге сжалось сердце, и не зря. Предложенное им состязание было предприятием опасным и ненадежным. Многого ли стоит в поединке жизнь ребенка, по скудости своей судьбы никогда не державшего оружия в руках? Намерение господина Су – слабого ученого с мягкими руками – за несколько дней сделать из мальчиков бойцов звучало пустой похвальбой. Даже рассказы про чудного юного телохранителя у него на службе не обнадеживали. Придворным и изнеженным братьям-принцам вольно было хлопать в ладони, услышав такое заманчивое предложение, но Цзин, полжизни проведший в военных лагерях, знал, чего стоит научить новобранцев обращаться с клинком. Он провел ночь неспокойно и позволил тревогам привести его к воротам усадьбы хоу Нина на следующий же день. И вправду, отрок-телохранитель Су Чжэ уже тренировал троих мальчиков свирепо и слаженно, а на лице самого господина Су не было ни следа раскаяния или тревоги. Ничего не было на этом лице, кроме застывшей неискренней улыбки, по правде говоря. Та же смесь любезности и наглости, что он высказал в словах сразу же, как принц Цзин завел с ним разговор наедине. «Я выбираю вас». Подумать только! Вывести в наследники трона императорского сына от нелюбимой и незнатной наложницы, не имеющего поддержки ни при дворе, ни в чиновных кругах, ни даже в военном министерстве, несмотря на все успехи? Должно быть, это так же невероятно, чем неопытным детям одержать победу над могучим бойцом... В этой победе дерзкий господин Су ручался. Но, хотя солдат должен ценить храбрость и дерзость, на сердце у Цзинъяня оставалось тяжело. Он не стал свидетелем собственно впечатляющего боя и невозможной победы – в зал У-ин, где проходил пир, его не позвали, так что оставалось довольствоваться словами Мэн Чжи о таинственном и грозном тайном построении. Нихуан же он расспрашивать о подробностях даже не стал – она так и светилась от облегчения, когда замечательный господин Су устранил с ее пути неожиданное препятствие, и ее мнение об этом человеке неизбежно было бы предвзято. Зато весьма скоро выяснилось, что и сама княжна Нихуан, а то как бы и не принц Цзин собственной персоной для рискового господина Су – все те же камни на доске. Которые он использует, чтобы предстать в наилучшем свете. Да, дружба, связывающая Цзинъяня с Нихуан, не дала ему не то что усомниться – на лишнее мгновение задуматься, бросаясь во дворец Чжаожэнь ей на помощь по слову Мэн Чжи. Ни под градом стрел, ни в смертельной опасности отцовского гнева за нападение на наследного принца он не сожалел о своем поступке и не задумывался о подоплеке произошедшего. Хватало и того, что супруга Юэ и ее трусливый сын не вызывали у него ничего, кроме отвращения, хоть такое отношение к матушке-наложнице и старшему брату любой признал бы недолжным. И лишь когда пятый брат Юй явился нежданным спасителем под конец и легкой рукой собрал все похвалы и награды, это заставило его заподозрить неладное, а потом и прояснить истину, точнее, вытрясти ее из Мэн Чжи. Бедный наивный принц Цзин с его солдатской прямотой, как над ним не посмеяться! Совсем забыл, что надобно оставаться настороженным не только перед врагом, но и перед новоявленным советником. Да чтобы боги с небес испепелили это лукавое и коварное племя! Та хитрая порода, которая дюжину лет назад погубила дорогих ему людей, вряд ли способна перекраситься из черного цвета вражды в красный цвет радости! Простые светлые одежды и благообразная внешность Су Чжэ, без сомнения, прятали такую же черную душу. Да тот и не скрывал желания действовать коварно и хитро, откровенно говоря, – это Цзинъяня подвела привычка видеть в тех, кто служит под его началом, людей, готовых разделить его открытые мысли и чаяния. Но советник Су, хитро воспользовавшись тем, что принц Цзин явно не поставил ему запретов, а лишь высказал общую нелюбовь к его образу действий, поступил мерзко – и безнаказанно. Цзинъянь все же попытался укоротить в душе вспыхнувший гнев, прежде чем вызвать советника Су на разговор. Он понимал: с этим беспринципным, увертливым и бойким на язык человеком поможет только твердое холодное недовольство и ясный приказ, который господин озвучивает слуге, и никак иначе. Тучи собрались над Цзиньлином, близкая гроза откликалась притаившимся громом в душе принца. А господин Су, несмотря на весь свой хваленый ум, смотрел на него ласково и ясно, точно ждал похвалы за содеянное, а не только положенный по всем правилам вежества чай за беседой. – Ваше высочество вызвали меня в такой спешке, что моей скромной повозке по дороге пришлось соперничать в скорости с грозовой тучей. Я в распоряжении моего принца, однако позвольте мне узнать: что-то произошло? – Вы вполне в курсе произошедшего, советник, – ответил Цзинъянь, давя раздражение. – Я говорю об опасной ситуации, в которой оказалась вчера княжна Му Нихуан. – Благодарение богам, вашей отваге и мудрости Сына Неба, все разрешилось наилучшим образом. – И что же наилучшее вы видите здесь, позвольте спросить? – Целая горсть преимуществ, ваше высочество. Княжна в безопасности, а понесенная ею обида, которую она претерпела со стойкостью, смягчила отношение императора к ее сложному положению, это раз. Вы прилюдно и впечатляюще заслужили ее признательность, и никого не удивит ее поддержка вашего дела, это два. Вы выказали перед лицом отца-государя мужество и прямоту, чем укрепили его в должном мнении о вас, это три. Принц Сянь, один из ваших соперников в борьбе за трон, надолго отстранен от двора, это четыре. Принц Юй, ваш второй соперник, отныне уверен, что я собираюсь принять его сторону, что позволит мне направлять его поведение так, как нужно вам, это пять... Цзинъянь слушал это перечисление, каменея, и, наконец, не выдержал: – Неужто господин открыто признается мне, что сам подстроил это бедствие? – Но как бы я мог? – спросил тот кротко, не сказав, однако, ни да, ни нет. – В вашем голосе звучит самодовольство, а не опасение, – с отвращением заметил Цзинъянь. – Нет, я не приписываю вам сверхъестественных способностей, однако сказать меньше, чем знаете, и выразиться туманнее, чем можете, вы очень даже сумели. Слово там, намек тут, и всех уже несет в нужном вам направлении, как бумажные фонари, подхваченные течением... – Ваше высочество не удовлетворены сложившимся положением дел? – Су Чжэ слегка склонил голову. – Нижайше прошу вас в таком случае высказаться прямее, чтобы я знал, какую ошибку мне предстоит исправить. – Я не хочу, – отозвался Цзинъянь, чеканя каждое слово, – чтобы преданная и благородная княжна, кровью и железом охраняющая империю, оказалась вашими трудами втянута в интриги и опасности придворных игр. Даже если вы полагаете, что это послужит к моему возвышению. Она не из тех, кто погряз в мутном потоке борьбы за власть при дворе, и я хочу, чтобы так оставалось и далее. – Советник принял приказ, ваше высочество, – легко согласился господин Су, – княжна Му неприкосновенна. Следует ли распространить это правило на кого-то еще, о ком вы желаете мне сообщить? Цзинъянь в смятении подумал, какой глупой и несуразной станет его попытка перечислить имена одно за другим. – Я рассчитываю на ваш многократно превознесенный ум, господин Су. Несомненно, он позволит вам отличить людей военных, доблестно проливающих кровь на поле битвы, от интриганов двора. Если у вас возникнут на этот счет сомнения, спросите меня. Но своевольно играть подобными людьми, рисковать ими или, паче чаяния, губить я вам запрещаю. Извольте питать уважение к тем, кто жертвует собой ради вашей спокойной жизни. Иначе я, Сяо Цзинъянь, говорю, что мне с вами не по пути, и неважно, смогут ли ваши действия принести мне выгоду и служить к моему возвышению. Это понятно? – Ваше высочество очертили все предельно ясно. Не трогать военных. С сомнениями идти к вам, – добросовестно повторил советник Су. И если в его словах скрывалась неуловимая насмешка, голос этого не выдал. – Со стороны вашего высочества чрезвычайно разумно установить правила. Это все? Цзинъянь стиснул зубы, припоминая все свои упреки. Общаться с господином Су было все равно что загадывать загадки горному духу. Одно неверно сказанное слово – и ты уже пообещал ему своего первенца вместо того, чтобы выпросить у него в награду горшок золота. – Я не говорил, что вы подстроили несчастье с княжной, – у меня нет тому доказательств. Но я непреложно знаю, что вы не предупредили меня заранее, а, обладая знанием, на его основе решили самовольно, как именно поступить. Это неприемлемо ныне и недопустимо впредь. Добавьте это к списку правил, господин Су. – Ваше высочество и тут правы. Хотя, – советник деланно вздохнул, – вы несомненно знаете лучше меня, как мгновения порой решают все на поле боя. Мне следует отыскать способ уведомить вас в случае нужды как можно скорее и скрытнее. Я польщен, что вы, принц Цзин, ставите передо мной неординарные задачи, которые под стать скорее человеку военному. – Я не думаю, что глава воинского союза спасует перед такой мелочью, – совершенно недостойно огрызнулся Цзинъянь и был вознагражден краткой вспышкой удивления в карих глазах. – Даже так? Я надеюсь, ваше высочество не упрекает меня в этой маленькой мистификации, тогда как сам не считает нужным упомянуть о больших тайнах, незнание мною которых могло бы невольно подвергнуть опасности кого-то важного для вас. – Господин Су... – медленно и почти с угрозой протянул Цзинъянь, но тот словно не заметил опасного низкого рокота в голосе принца, который всегда заставлял его подчиненных и офицеров подтянуться и вспомнить о своих возможных прегрешениях. – Я говорю о Тиншэне, – пояснил господин Су. – И о тайне его происхождения. – В происхождении Тиншэна нет тайны, – ответил Цзинъянь как мог более равнодушно. Разговор был не из тех, который он хотел бы вести с советником Су. – Я дарил вниманием его мать; молодости свойственна неразборчивость. Как говорится, любишь дом, люби и ворон на его крыше. – Ваше высочество слишком низкого мнения о моем умении считать, – усмехнулся ученый Су Чжэ. – Я уверен, что в пору, когда родился этот мальчик, вас вряд ли привлекла бы рабыня со Скрытого двора, и осмелюсь предположить, что причиной вашей привязанности к нему является не его мать – а его отец. Оплаканный вами в сердце своем. Любимый брат. Тот, чьи черты уже можно разглядеть в лице подростка... Ваше высочество, право, не стоит сжимать кулаки! Ваш слуга Су Чжэ намерен хранить это знание под семью замками и уж точно не собирается его использовать, чтобы навредить вам. Неужели вы до сих пор столь мало мне доверяете? Цзинъянь осознал, что привстал и действительно стиснул пальцы так, словно готов был замахнуться и ударить. Этого, бессильного, тощего как прут, нездорового человека, который вправду был ему неприятен, но Тиншэна из рабства все же спас быстро и ловко – чего сам Цзинъянь не сумел за несколько лет. – Вы устыдили меня, господин Су, – произнес он с усилием. – Я не только не почтил вас должным доверием, но даже не поблагодарил за спасение Тиншэна. Это было проделано... Смело. И я надеюсь, что вы соразмеряли риск, зная то, что знаете. – Я уже сказал это княжне Нихуан, – вдруг улыбнулся господин Су, – так что не будет беды, если узнаете еще и вы. Надеюсь, это умалит ваши опасения относительно моей склонности рисковать. Воин Байли Ци – из Союза Цзянцзо. – Но как?.. – начал Цзинъянь растерянно, однако Су Чжэ приложил палец к губам: – Как-нибудь потом, ваше высочество. Одно дело умалить опасения. И совсем другое – удовлетворить любопытство. Все же следовало признать, бледный господин был не лишен определенного обаяния – другое дело, что едва он пытался это обаяние использовать в разговоре с Цзинъянем, как тот чуял фальшивую нотку не хуже, чем горькую траву в супе. И, чем сильнее тот старался, тем более он ощущал нарочитость этих стараний. Как будто ивовая девушка желает понравиться гостю, чтобы тот обратил на нее внимание, неожиданно подумал Цзинъянь и сразу ощутил, что постыдно краснеет от этой мысли. Такого сравнения советник Су, при всей неприятности своих манер, пожалуй, не заслужил. Обязанность человека благородного – не быть пристрастно несправедливым к тому, кто ему служит, а службу свою господин Су уже самое меньшее пару раз доказал на деле. И все же Цзинъянь никак не мог отделаться от мысли, что в облике и поведении его советника есть нечто неуместно женственное. – Пустое любопытство сейчас действительно не ко времени, – согласился Цзинъянь, старательно меняя тему, – однако, возвращаясь к Байли Ци, мне будет не лишним знать, где еще господин имеет скрытых агентов. – К моему сожалению, я мало чем могу в этом смысле обрадовать ваше высочество, – советник слегка поклонился. – Состязания за руку княжны были объявлены заранее, что позволило мне предпринять особые меры ради возможности отличиться перед госпожой. Случай благоволил мне одновременно оказать услугу и вам. Но дальше я могу лишь плыть по течению событий, не зная заранее, в какую сторону повернут их бурные воды, и использовать их к вашей выгоде в силу моего скромного разумения. Не скрою, у меня есть несколько осведомителей в столице, но не более того. Ваше высочество видит, что я усвоил урок и ничего от него не скрываю, не так ли? Говоря эти очевидные вещи, Су Чжэ смотрел на Цзинъяня, полуприкрыв ресницы и чуть ли не томно, точно ожидал от него ласковой похвалы. – Что ж. Вижу, – ответил Цзинъянь, стараясь сдержать резкость в голосе, – что недоразумение между нами прояснилось и нет нужды о нем вспоминать. Я человек военный, а это означает не только ту прямоту, которая так презирается при дворе, но и понимание, что никакого сражения не выиграть, лишая своих командиров инициативы на поле боя. – Я же, напротив, знаком с тем, что творится в сражениях, лишь по книгам, – подхватил советник Су, – поэтому смиренно прошу в подобных делах наставления вашего высочества... Потемневшее небо за окном, не выдержав, разразилось осенним дождем, неистово хлещущим по крышам. Цзинъянь напомнил себе, что его новый и такой полезный советник отличается хрупким здоровьем, и выставлять гостя в дождь будет немилосердно. Только это и удержало его от попытки как можно скорее закончить разговор и распрощаться. Когда чай оказался все же выпит (Цзинъянь налил себе чашечку и пару раз для приличия омочил в ней губы), разговоры закончены, небо прояснилось и необходимые поклоны были отданы, советник Су наконец-то его покинул. Цзинъянь же вернулся в свои покои с неуместным облегчением и полнейшим нежеланием всю ближайшую стражу заниматься еще какими-то делами. Его маяло неопределенное желание: то ли приказать подать вина, то ли позвать свою наложницу, то ли сбросить дурное настроение поединком на тренировочном поле. *4* В посольстве Северной Янь в славном городе Цзиньлине выдались не лучшие дни. Байли Ци, прославленный военачальник и могучий боец, переживал горечь поражения от рук каких-то необученных младенцев со всей широтой своей натуры. Только недавно он был близок к тому, чтобы претендовать на руку прекрасной лянской княжны, теперь же весь день угрюмо пил, изредка оглашая отведенное яньцам поместье громогласными жалобами. Хоть, к счастью, в результате этого поединка существенно пострадала лишь гордость воина, но не его здоровье, однако печалился тот так, словно проиграл большое сражение. По дороге в Цзиньлин посол Северной Янь счел этого человека упрямым диковатым воином. Явно его высочество четвертый принц ценил Байли Ци исключительно за ратные подвиги. Это ничего, удовлетворенно думал посол, невеста – тоже не трепетная дева в шелках: из седла не вылезает и в походах в обнимку с дадао спит. Кто мог знать, что даже сдержанность воина после поражения даст такую прискорбную трещину? Поэтому посол вздохнул с облегчением, когда на третий день могучий Байли Ци отправился запивать свое горе в один из столичных домов развлечений. Пусть потерпят его жалобы за звонкую монету, а не по прискорбной случайности быть его земляком. Послу же требовалась тишина – ему еще предстояло составить такое оправдание проигрышу, которое оказалось бы приемлемым для его господина. Проще всего, конечно, было сослаться на тайное лянское колдовство... Байли Ци потребовал вина покрепче, музыки попечальнее и трех красивых ивовых девиц, не меньше. Что распорядительница дома Мяоинь и исполнила со всем тщанием. Очевидно, сочетание первого, второго и третьего подействовало, потому что вскоре можно было видеть – если бы было кому смотреть, – как девушка в полупрозрачных шелках уже тянет, смеясь, господина Байли в глубь сада, а халаты на нем запахнуты вкривь и вкось. В саду, за невысокой стеной, стоял изящный павильон Уток-мандаринок, всем нужным оборудованный для любовных утех. Имелось там и широкое ложе, и шелковые ширмы с прельстительными картинками, и подушки в изобилии, и свечи с ароматом, возбуждающим страсть. Девица распахнула перед гостем дверь, поклонилась – и исчезла. – Явился по вашему зову, глава, – прогудел Байли Ци, кланяясь. Если говорить совсем начистоту, имя человека, переступившего сейчас порог павильона, было вовсе не Байли Ци. За три десятка лет своей жизни он сменил немало имен, и в эту пору, прежде чем глава Мэй обратился к нему с просьбой о помощи в этом непростом деле, предпочитал зваться братом Цяншо. Это имя, означавшее «Могучий зверь», отлично подходило к его внешности и собирало много зрителей на представление бродячей труппы еще тогда, когда он выступал там непобедимым борцом. – Садись и выпей со мной чаю, доблестный Байли Ци, – произнес Мэй Чансу своим негромким певучим голосом. Он, должно быть, знал все его имена, начиная с первого, но благоразумно не стал создавать путаницы. – И прими мою благодарность. Исполнено было превосходно. Ты выказал ум и талант. – Глава чересчур высоко оценивает умения ничтожного слуги, – ответил с положенным вежеством Байли Ци (да, правильно, лучше ему даже в мыслях зваться этим именем, пока он не расстанется с посольством). Однако на губы его скользнула довольная улыбка. – Дело потребовало от меня лишь усердия и внимания к тому, чему меня учили. Это было положенным преуменьшением, конечно, и глава Цзянцзо не зря сейчас смотрел на него с таким одобрением. Подменить по пути генерала Северной Янь составляло и так задачу непростую, а сделать так, чтобы из посольских никто не заподозрил подмены – и вовсе искусством. Новый «Байли Ци» превосходно изображал с ними немногословного вояку, эдакого медведя с восточных границ, которому недостаток придворного лоска был простителен – ведь он столько времени проводил в порубежных гарнизонах. Однако, конечно, должное воспитание знатного человека не давало генералу Байли совершить серьезный промах и делало его замкнутость лишь забавным отличием. Нет, необходимость держаться на равных среди знати стала для него далеко не самым сложным. Навыки, которые вбивали в него наставники в детстве, вспомнились сами собой. Не всегда же брат Цяншо выступал на помосте с ярмарочной труппой – и что-то ему подсказывало, что и глава Мэй это знает. Когда полтора десятка лет назад министр... не будем называть имени и под рукой какого государя он процветал, был обвинен в измене, за которую следует истребить род до третьего колена, его младший племянник, совсем еще мальчишка, избежал этой участи и успел скрыться. Ему повезло дважды – он ушел далеко и не погнушался прибиться к бродячим артистам, став учеником у борца, благо сложение позволяло. И умение нашлось. Не всякая прекрасная дева в парчовом домике знает столько мужчин, сколько он с тех пор провел боев на потеху зрителям, зная, когда выиграть, а когда поддаться, и как заломать с одного удара любого местного силача, и как, напротив, долго и красиво размазывать противника по земле, на самом деле ничем ему не повредив. И как изобразить тот или иной выговор, притвориться, сыграть характер, он тоже знал прекрасно. Так что глава Мэй не ошибся, кому поручать роль подставного «жениха» на турнире. Все это промелькнуло в его мыслях, пока он пил с главой превосходный чай, обмениваясь с ним довольными улыбками. – Я не сомневался, что выбрал для трудного дела наилучшего человека, – похвалил его Мэй Чансу. – И все же, что было самым сложным? – Угадать ваши приказы по одному выражению лица, глава Мэй, и верно соответствовать им. – И когда тот поднял узкую изящную бровь, Байли Ци пояснил: – На турнирном поле вашего Цинь Шанчжи я вынес с одного удара, и увели его со сломанной рукой, чтобы не смел и надеяться на поединок с княжной. Неплохой был боец, кстати. Вашим сердечным другом Сяо Цзинжуем, глава, я весь пол подмел в парадной зале и в блюдо с мандаринами впечатал, однако если тому что и осталось от поединка, то лишь удовольствие. А детишек берег, как драгоценную вазу, хоть шишку на голове они мне оставили преизрядную. Все правильно сделал? Мэй Чансу рассмеялся, и смех этот звучал непринужденно. – Да вы жалуетесь или хвастаетесь, доблестный воин? – Что угодно, лишь бы вас мои слова позабавили, – ответил Байли Ци, не чинясь. – С доски вы мой камень уже сняли, дело сделано, отчего бы не посмеяться теперь и не превратить былые трудности в будущие рассказы, которые веселят душу за столом? – Так теперь ты намерен оставить поединки и опасности и зажить спокойной жизнью, с пирами и застольями? – Поединки – лишь на тренировочном и турнирном поле, я так решил. И там моим бокам хватит синяков, – кивнул тот. – Вечно буду поминать в молитвах добросердечие главы, который в награду дал мне место учителя в школе борцов Ланчжоу. – До Ланчжоу еще надо доехать, – напомнил Мэй Чансу. – А, пустяки, глава, – махнул тот рукою. – Генералу Байли Ци лишь бы протрезветь от загула и пуститься в путь, не дожидаясь конца турнира и выезда всего посольства. Один поедет, только со слугами. Очень он, понимаете, раздосадован своим проигрышем, так что и на финальные поединки смотреть не желает. И так ясно, что прекрасная княжна наваляет всем удальцам. – И ничего больше в награду ты просить не станешь? – Мэй Чансу прищурился. Не связку же золотых монет просить и не помощь в восстановлении доброго имени того семейства, что брат Цяншо давно уже и не вспоминал! Хотя... Было одно желание. Если бы глава не заговорил, может, боец Союза и промолчал бы, но тут искушение оказалось слишком сильно. – Раз глава спросил, не смею смолчать! Прошу о поощрении из ваших рук. Он осторожно взял узкую ладонь Мэй Чансу в свои и склонился над нею, коснувшись сперва лбом – почтительно, а затем губами – нежно. – Господин доволен службой ничтожного и смеется его шуткам, так не дозволено ли мне будет развлечь его еще и иным способом, на который у меня достанет и сил, и желания? Долго? – договорил он гулким шепотом. Глава Союза Цзянцзо молча смерил его взглядом. Должен был бы – гневным. Или насмешливым. Но Байли Ци видел, что смотрит тот настороженно и жадно, как дикий лис – на приоткрытую дверь курятника. – Слышал, сам придумал или просто выбрал самое дерзкое? – спросил тот вроде бы непонятно, но Цяншо никогда не был из тугодумов, хоть и выглядел неизящным увальнем. – Слухами принесло, – доложился он коротко, развернул белую руку ладонью вверх и припал губами к запястью. Ахнул глава Мэй хоть и тихо, а все же можно было расслышать. Но все же справился с собой и спросил с иронией: – Говорят, славный генерал Байли Ци нынче приказал себя развлекать сразу троим девицам. Хватит ли его на еще одного мужчину? И хватит ли сил этого мужчины, не самого крепкого сложения, на такого могучего воина? – Пусть прекрасный господин Чансу не беспокоится, – усмехнулся Байли Ци такому прихотливому «да». – Никакого ущерба не будет его яшмовой красоте, а одно только удовольствие. Бывали в моих руках самые изящные девицы, и уходили они от меня, лишь томно вздыхая. Готов спорить на ножны от моего парадного меча, что если господин позволит, услышу я на этом ложе и «больше!», и «еще!», и прочие слова, что тешат слух. – Уверен? – окинул его тот темным горячим взглядом. – Как и в том, что за вашей, глава, спиной пуховое ложе, и на персиковом шелке одеяла сплетают шеи уточки-мандаринки. Прелестная картина – услаждала ли она ваш взор, скрасила ли ожидание, породила ли сладостные мысли? У меня, господин Мэй, даже во рту пересохло, когда я разглядел вас сидящим среди всей этой красоты. – Нахал, – коротко сказал Мэй Чансу, но руки не отнял и с места не двинулся. Значит – позволял. Байли Ци мигом разоблачил его до нательного халата. Изящный тот был, как девица, тонкий, как тростиночка – сладкий сахарный тростник, а узкий белый зад, казалось, можно вовсе накрыть одной ладонью. Байли Ци усадил Чансу себе на колени и принялся с удовольствием щупать, куда только руки ложились. И точно, с его пальцев жар словно перешел на худое тело, по коже потек румянец, и сами вздохи сделались горячей. Мэй Чансу обещал быть сладким как мед, и на коленях у него ерзал так бесстыдно, так насаживался на намасленные пальцы, что в глазах темнело и терпеть не оставалось никаких сил! – Вы, господин, выбрали должное место для встречи, хвала вашей предусмотрительности, – одобрительно шепнул ему Байли Ци, вздергивая на ноги (грозный глава Союза тем временем выгибался и поглаживал согнутым коленом его бедро). – Крики радости в этом саду привычны любому слуху. Не сдерживайтесь. Не всякому мужчине достанет силы устроить любовные игры так, чтобы к нему, стоящему прочно, точно могучее дерево, юноша приник, обхватив ногами, сидя на нем наподобие цепкой обезьяны и нанизавшись на могучий сук. Но уж на нехватку сил воин Байли Ци не жаловался. Он подсадил своего хрупкого любовника повыше, подхватив ладонями под ягодицы, и приставил навершие своего орудия к самым задним вратам. Мэй Чансу, не говоря ни слова, послушно и охотно – о боги! – скрестил ноги у него за спиной. Глаза у него были закрыты, губа закушена, он дышал так тяжело, словно одолел уже одну любовную схватку, а потом и вовсе застонал в голос, медленно опускаясь в мощных руках Байли Ци на торчащее мужское копье. Сколько прежде ни штурмовал Байли Ци и медные врата, и яшмовую пещерку, а такого наслаждения ему испытать не доводилось. И хоть он знал, в чем особая причина, но только все мысли из головы повымело, пока, полностью подчиняясь задаваемому им ритму, Мэй Чансу танцевал танец страсти. Принимал в себя напряженную плоть на всю длину, вскрикивая и сжимая гладкое нутро, приподнимался с жалобным стоном, высвобождаясь, и снова оказывался безжалостно нанизан на нее – и все это раз за разом с выражением неподдельного удовлетворения на лице. Неизбежное в первые мгновения опасение повредить ему своей крепкой хваткой и щедро дарованными богами размерами уступило место желанию длить происходящее еще и еще в полной уверенности, что хрупкий господин Мэй примет все до цуня и попросит добавки. Ох, ничуть не преувеличивали те счастливчики, что шепотом рассказывали, каково это – натянуть красавчика Мэй Чансу на свой ствол и дать ему волю. Ни один из обитателей парчового дома не спляшет искуснее – и не завершит дело жарче. По хребту как горячей вспышкой стрельнуло – и Байли Ци, предупрежденный, что за этим последует, схитрил: незаметно привалился лопатками к стене и руки нарочно напряг. И верно: удовольствие точно выкачало из него силу, а Мэй Чансу тут же всхлипнул судорожно, и из прижатого к животу янского стебля плеснуло теплым. Мэй Чансу открыл мутные от желания глаза и попытался высвободиться, но не вышло. Насаженный на поникший, но все еще основательный ствол, удерживаемый обеими руками за нежные половинки, он был совершенно не волен сбежать. – Пусти, – хрипло выдохнул он. – Ш-ш, – Байли Ци покачал головой. – А как же поцеловать? Он уселся на край ложа, придерживая Мэй Чансу под лопатки и за поясницу разом и не давая подняться с пронзившего его копья, и сорвал поцелуй. Раздвинул податливые губы и языком сделал с этим ласковым ртом то же, что только что делал мужским орудием много южнее. Мэй Чансу сперва замер, ошарашенный, а потом поступил как всякий другой, кого Байли Ци, опытный в постельных битвах воин, прежде валял по ложу: залепетал ему в губы беспомощную и бессмысленную смесь «не надо!» и «еще!» и ответил на поцелуй с жаром . – Господин не должен волноваться, – произнес Байли Ци ласково и убедительно, когда дал тому вдохнуть. – Я осведомлен о вашей природе и знаю, что делаю. У вашего покорного слуги сил достанет, чтобы безвредно для себя поднять вас на вершину дважды подряд – вы ведь желаете этого, не правда ли, господин Мэй? Господин Мэй тихонько заскулил и недвусмысленно заерзал на его копье. «Да, да», – уже шептал он, уткнувшись мокрым от испарины лбом в его плечо, и запах похоти от него исходил такой, что нефритовый столб Байли Ци обретал крепость с каждым мгновением. После страстные крики господина Мэй, в растянутое, горячее, мокрое от масла и семени нутро которого удар за ударом входил багровый меч доблестного воина Байли Ци, были слышны далеко за стенами павильона Уточек-мандаринок. Но кого в доме удовольствий могут обеспокоить крики страсти? *5* Мэн Чжи давно привык принимать мир как он есть. Столько всего необъяснимого и вызывающего удивление происходит вокруг, что лучше просто радоваться неожиданностям, скорбеть о потерях, но никогда не задаваться вопросом «а почему случилось так?». Все равно ответа он не узнает. А начнет допытываться – еще и придется извиняться перед собеседниками, недоумевая: «Я что-то не так сказал?» Когда молодого десятника, отметив его силу и мастерство, взяли в императорскую гвардию – это было его личной радостью. Когда семьдесят тысяч человек его недавних братьев по оружию истребили по обвинению в измене – это было огромным, тщательно скрываемым горем. Когда братишка Линь Шу, давно похороненный и оплаканный, пять лет назад написал ему письмо… Это стало тихой гордостью, ведь сяо Шу доверился именно ему, его сделал своей поддержкой в столице и источником достоверных сведений о том, что происходило при дворе. И, конечно, хоть и считалось, что главнокомандующий Мэн по-солдатски простоват и часто может сболтнуть лишнее (а он сам никогда не опровергал подобного мнения), эту тайну от него никто и никогда не узнал. Никто, даже самые близкие сяо Шу люди – Цзинъянь и Нихуан, до сих пор неприкрыто горюющие о нем. Раз сяо Шу сказал, что так надо – Мэн Чжи не спрашивал почему. Вот увидеть сяо Шу в облике тощего, хрупкого ученого мужа было неожиданностью. Пусть тот и писал, что его внешность изменилась после выздоровления от ран, – Мэн Чжи ожидал увидеть обезобразившие лицо ожоги, или повязку на один глаз, или хотя бы выросшую невесть каким способом густую бороду. Но вот этот – улыбающийся одними глазами красавец, изысканный, сдержанный, ничем не похожий на себя прежнего… Мэн Чжи восхитился совершенством его маскировки, хотя ни в коем случае не одобрял намерения расположиться в самой пасти у льва. Малыш-телохранитель, конечно, был неплох, но как он справится с несколькими сотнями солдат личной охраны хоу, случись что? Сяо Шу, конечно, понял, что его старшим братом Мэном двигала одна лишь забота, когда тот выговаривал ему: – Ты просто безрассуден, сяо Шу! Мало что явился в столицу, так остановился в резиденции хоу Нина. Разве не знаешь, каков Се Юй? Достаточно ему вызнать, кто ты, и несчастий не оберешься. Но даже если ты всего лишь вызовешь его неудовольствие, станет ли хоу церемониться с простолюдином? Нрав у него суровый, а терпения куда меньше, чем гордости. Не накликай беду, переезжай лучше ко мне. – К тебе? – удивился сяо Шу. – Господин главнокомандующий, верно, шутит. Ты забыл? Мы с тобой всего несколько дней как познакомились и не обязаны друг другу никакими одолжениями – разве что скромный ученый благодарен за урок для Фэйлю. Мэн Чжи невольно хмыкнул: – Где ты взял это чудное дитя? Драться с ним не менее упоительно, чем с кем-нибудь другим – пить вино. – Расскажу, но позже, – отрезал сяо Шу. – Здесь место неподходящее. Этой ночью приходи поговорить в Снежный павильон, только скрытно. Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал о нашем знакомстве. И, ради всех богов, запомни мое нынешнее имя. Су Чжэ. *** На исходе стражи «цзы» Мэн Чжи перелетел стену поместья хоу Нина тихо, как ночная птица, и не оказался замеченным никем, кроме маленького телохранителя, что, несомненно, подняло вес последнего в его глазах. Сяо Шу, видно, задремал в ожидании – его лицо было мягким и заспанным, и устроился он подле жаровни, такой непривычной в это время года. Все попытки выспросить, насколько худо нынче у него со здоровьем, тот отклонял любезно, но решительно, однако с чего бы здоровому мерзнуть и страдать таким упадком сил? Похоже, он не только принял вид человека слабого и немощного, но и вправду мучился от не до конца излеченных ран. И вот этот безрассудный, полный решимости не пощадить остатки своих сил для правого дела, еще уговаривал Мэн Чжи остаться в стороне и не рисковать своим благополучием ради помощи ему! Да не будь старина Мэн таким добросердечным человеком, он бы непременно обиделся. А так лишь спросил терпеливо: – Как я могу помочь тебе? Что я должен сделать? – У тебя мощный нэйгун, – бледно усмехнулся его друг. – Поделишься со мною ци, если я свалюсь от упадка сил. Шутка была из старых. Почти все верили, что мастера, обладающие достаточным навыком внутренней работы, способны сконцентрировать и перекачать часть своей ци другому посредством простого прикосновения. Ведь не сомневался же никто, что ударом ци возможно загасить на отдалении свечу или даже нанести удар человеку! То, что переливать таким образом свою силу в другое тело – это все равно, что носить кипяток чайным ситечком, понимали немногие. Молодой Мэн Чжи как-то имел на эту тему разговор с сяо Шу, попросившим научить его этому невиданному искусству. Не забылось ведь с тех пор… – Как-нибудь изображу, – буркнул Мэн Чжи понятливо. – А теперь рассказывай, что ты на самом деле для меня придумал… *** Молодой командующий Линь Шу не потерял своей хватки стратега, даже став из крепкого воина слабым и болезненным. Более того, он и саму эту слабость умудрялся использовать в своих целях – взять хотя бы тот случай, когда ему потребовалось отослать двух юных обормотов, Юйцзиня и Цзинжуя, чтобы переговорить с Мэн Чжи наедине. Мэн был счастлив служить под его командованием и исполнять его планы… с одной поправкой. Эти планы делались все более и более рискованными. Ладно, в вызволении мальчика со Скрытого двора сяо Шу (нет, Су Чжэ, напомнил себе Мэн) опирался на помощь тайного союзника из своих же подчиненных; хотя союзник союзником, а вид после всего у его друга оказался совсем бледный. Как выяснилось, лекари строго-настрого запретили ему пить вино, а отказаться поднимать здравицы на императорском пиру было никак нельзя. Воистину чудовищная болезнь, которая даже вино делает человеку врагом! Пускай сяо Шу смог выкрутиться, гребя к себе все запасы удачи обеими руками, когда потребовалось спасти княжну Нихуан. Мэн Чжи только потом сообразил, что тот и принца Юя привлек в свои хитрые построения, и при всем своем известном коварстве пятый принц поступил в точности так, как от него хотели. Но последнее – решение сяо Шу спровоцировать нападение на себя самого – уже ни в какие ворота не лезло! Даже в широкие ворота усадьбы Се Юя, поблизости от которых все и случилось. Глухой ночью, на совершенно пустынной улице, где вольготно любому лиходею. Вот пара лиходеев в черном, с закутанными лицами и острыми мечами, и объявилась. Благодарение всем богам, что Мэн Чжи проезжал верхами поблизости и расслышал в ночной тишине глухие звуки ударов, топот и звон железа. Он пришпорил коня и, влетая на улочку, еще успел увидеть, как с необычайной скоростью мелькают кулаки малыша Фэйлю и как сяо Шу, изогнувшись в точном соответствии с воинским каноном, пропускает меч мимо себя в каком-то цуне от полы халата. Главнокомандующий Мэн выкрикнул самым зверским своим голосом: «Кто устроил драку ночью?» – и, похоже, нападавшие решили, что по их душу спешит целый отряд стражи. Он еще меч из ножен не успел достать, как они обратились в бегство. Сяо Шу тяжело дышал, сгорбившись и опершись о коновязь. Он попытался церемонно приветствовать спешившегося Мэн Чжи словами: «Какая удача встретить вас, главно…» – и отчаянно закашлялся посреди фразы. – Да какая еще удача?! – возмущенно возопил Мэн Чжи, подхватывая того, чтобы не упал. Фэйлю дернулся было ему наперерез, но сяо Шу молча махнул ему, так и не разогнувшись. На лошадь перед собой Мэн усадил друга дрожащим и обессилевшим – хотя не раненым точно, на этот вопрос тот отрицательно качнул головой, не переставая заходиться в кашле. В Снежном павильоне попытка сяо Шу прогнать его от своего ложа успехом, конечно, не увенчалась. Пришлось даже безо всякого вежества прикрикнуть на больного, трясущегося и бледного под цвет своего нательного халата. – Ты уже принял свои пилюли, много это тебе помогло? Может, отвар? Согревающие мази? Гарнизонного лекаря нашего позвать, а? Нет? Что с тобой такое? Ну что ты мнешься! Не молчи же, черепаший сын, знаешь, так говори, как тебе помочь! – Я слишком резко напрягся там, в переулке. Тело помнит, что ему делать, но забывает, почему этого теперь делать нельзя. Чем тут помочь? Разве что ци поделиться, – последнее сяо Шу буркнул едва слышно и так неохотно, словно из него это признание под пыткой тащили. – Если это шутка, то она уже заезженная… а если всерьез, то как это же сделать? – поправился Мэн Чжи, видя, что друг, похоже, шутить не намерен, да и какие шутки, когда тот вот-вот чувств лишится. – Самым недостойным образом, да еще на южный манер, – просипел тот и, поманив Мэн Чжи наклониться поближе, в самых ядреных солдатских выражениях пояснил, что именно имеет в виду. Из уст утонченного мудреца это объяснение прозвучало особенно впечатляюще – и неубедительно. – Сяо Шу, если моя красота давно не дает тебе покоя… – начал Мэн Чжи со смешком и осекся – потому что тот отвернулся, насколько мог, и уткнулся лицом в подушку с гримасой злой и отчаянной. – Я что-то не так сказал? Прости, дружище. Но – ты уверен? Уверенностью сяо Шу можно было бы гвозди в дубовые доски забивать. «Да, именно так. Про хули-цзин слышал ведь? Забираю глоток жизненных сил за плотское удовольствие. Один раз с одним мужчиной и не более, потому что до людоедства еще не скатился. Да, не первый уже раз. И тебя соблазнить мне труда не составит, при всей твоей порядочности, брат Мэн. Так что, если не хочешь потом стыдиться, глядя мне в глаза, – иди отсюда. Я до сих пор как-то выживал, не разделив с тобою ложе, и сейчас смогу!» Последнее тот почти выкрикнул, а Мэн Чжи в ответ молча обнял его обеими руками и прижал к себе. Юный Линь Шу, блестящий Огонек, никогда не вызывал у него весенних желаний, да и вообще, в молодые годы Мэн Чжи за глаза хватало красивых девиц, дарящих бравого солдата своей благосклонностью. Тот сяо Шу, который лежал сейчас в его объятиях, выглядел совершенно другим человеком, красивым, томным, искушенным и желанным, хоть и странно относились эти слова к зрелому мужу, а не хорошенькому юноше. Но чего тут удивляться? Хули-цзин, волшебный народ, воплощенный соблазн. Почему Линь Шу, сын обычных матери и отца, стал лисом-оборотнем, было одним из тех вопросов, какие Мэн Чжи привык себе не задавать. – Соблазнить? – помолчав, повторил он сяо Шу куда-то в шею, обычно прикрытую шелковым шарфом. – М-м, да? Ну покажи, как это у тебя выйдет… – Брат Мэн!.. – Молчи, я сказал, – повторил Мэн Чжи строго. – Лучше показывай. Тебе сил-то сейчас хватит? Или я сам? Сяо Шу извернулся, молча сцапал его за затылок, притянул к себе и прижался губами к губам. И тут Мэн Чжи поверил сразу и окончательно, что да, такое у его друга уже не в первый раз, и тот способен соблазнить даже воина из терракотовой армии. Целовался сяо Шу упоительно, и Чжи почувствовал, словно хлебнул медового вина – сладость ощущалась сейчас не на языке, а сразу где-то в горле. Немедленно захотелось доставить ответное наслаждение – и Мэн Чжи распахнул халат сяо Шу, навис над ним на руках и принялся снова целовать. Перебирал губами по шее, заставив того вздрагивать от щекотного смеха, поддразнивал языком соски – тут же напрягшиеся, спустился влажными касаниями по ребрам и впалому животу. Во рту у него пересохло, плоть стояла как каменная, но в голове похоть и нежность уравновешивали друг друга, как две гири на весах, и он не позволял себе спешить. Лишь когда он почувствовал, что сяо Шу готов и желание побороло в том недавнюю слабость, то решился идти дальше. Подложил подушку ему под поясницу и закинул ноги к себе на плечи, выгибая худое, податливое тело. Когда жаркие ножны приняли его меч, Мэн Чжи и думать забыл об осторожности. Он положился на мудрость тела, которое само знало, как двигаться, направляя удары плоти в цель и раз за разом поражая скрытую жемчужину. Он увидел, как на щеках сяо Шу растекся румянец, а зрачки расширились от накатившего наслаждения, услышал срывающиеся с узких губ жаркие вздохи. Недавно совсем обессиленный, тот теперь не собирался лежать без движения, точно девица в брачную ночь, зато ерзал, подавал бедрами, насаживался, а потом и вовсе принялся сжиматься на его янском стволе – и это чуть было не свело Мэн Чжи с ума, доведя его до самой грани быстрее, чем ласки самых искусных прелестниц. Жаром окатило все тело, и, едва подумав, что измученному приступом болезни другу не стоит длить соитие слишком долго, он выплеснул семя – и собранное намеренным усилием воли ци – в тягучей, долгой вспышке удовольствия. За удовольствием пришла короткая слабость, но уж к ней Мэн Чжи подготовился. Напротив, она была ему радостна как знак того, что все получилось должным образом, что сплетение тел на ложе послужило не только наслаждению, но и несомненной пользе, и поднимет недавнего больного на ноги. – Тебе легче? – озабоченно спросил он, накидывая на сяо Шу одеяло и возвращая измятую подушку на ее законное место – ему под шею. – Д-да… – на лице сяо Шу утвердилось окоселое выражение юнца, одним махом опрокинувшего чашку крепкого напитка, а его язык заплетался. – Все хорошо, Чжи-дагэ. Сейчас я буду… в порядке. Спасибо тебе. Хоть тот и смотрелся захмелевшим, но был во хмелю только привлекательней. Жаркий, как перец в похлебке; тонкий и упрямый, как молодой бамбук; искусный, как певичка; влажный и разомлевший, точно вышедший из горячей купальни. – По чести, это я должен благодарить, сяо Шу. Ты был хорош, как... как... – он вдруг смутился собственных сравнений и договорил глупо: – Не знаю как! Но хорош. До самого хребта пробрало. – Это не моя заслуга, а моя гуева природа, – отмахнулся тот. – Но раз так, почему ты сперва смущался, точно барышня? – удивился Мэн Чжи искренне. – Если твоя природа требует такого… ну, такого. Разве может быть что-то важнее твоего здоровья? – Может. Наша с тобой дружба и твоя помощь, – ответил тот твердо. – До цели, которой мы поклялись достичь, еще далеко, и я не хотел бы делать твои со мною отношения сложнее. – За кого ты меня принимаешь?! За легкомысленного распутника, который пренебрежет дружбой ради весенних удовольствий? – Прости за невольную обиду, брат Мэн, – Сяо Шу сложил ладони и коротко поклонился. – Я лишь хотел предупредить, что тебя долго будет тянуть ко мне на ложе. Вне зависимости от моих и даже твоих усилий. – Справлюсь как-нибудь. Не мальчишка. – О, нет. Мужчина, и еще какой! Оба рассмеялись. – А может, еще раз?.. Для твоей же пользы? Дружбе это точно не помешает, – закинул удочку Мэн Чжи, однако сорвалось, да с каким громким плеском! – Нет! – тут же выкрикнул сяо Шу гневно, даже глаза сощурил. – Нельзя! Чем ты меня слушал совсем недавно, главнокомандующий? Если ты так исполняешь приказы, странно, что ты до сих пор еще на своем посту. – Не сердись, – Мэн Чжи примирительно поднял руки. – Тебе это неполезно. Глупо расходовать отданные мною силы, чтобы на меня же и наорать, сяо Шу. – А ты брось эти мысли, Чжи-дагэ. Неужто не знаешь всем известного? Хули-цзин истощает силы человека на ложе, приводит его к ранней смерти, после которой несчастный обречен скитаться неприкаянным духом, пока не истечет положенный ему срок. Врагу такого не пожелаю – а про друга и думать не хочу! – Ладно, в лисьем волшебстве ты сведущ больше, так что я и упоминать об этих делах не стану. Но позволь упрекнуть тебя за то, в чем я разбираюсь. Как ты можешь не думать о своей безопасности? Почему шел по улице один в глухую полночь? Фэйлю не в счет. При этих словах Мэн Чжи с опаской ожидал услышать протестующее ворчание из темноты, но Фэйлю, к счастью, давно уснул на своей лежанке и не стал свидетелем тому, что не стоит показывать никому постороннему. – Я давно понимал, что превратился в мишень. Лучше было самому вывести моих врагов из тени на свет и увидеть, кого они против меня выставят. – И что ты сумел увидеть? – усомнился Мэн Чжи. «Вывести на свет» – исключительно поэтический оборот. Луна из-за облаков тогда светила вполовину, а убийцы до самых глаз были закутаны в черное. – Что хотел. Силы у меня не те, но зоркости я не потерял и узнал нападавшего. – Мэн Чжи вдруг припомнил, что лучник Линь Шу действительно мог разглядеть, а потом и сбить отдельный лист с ветки дерева в сотне шагов от себя и не потревожить прочей листвы. – Знаешь, когда против хилого ученого, не способного справиться и с курицей, выходит четвертый мечник в Списке бойцов – это даже как-то лестно... Мэн Чжи понадобилась доля мгновения, чтобы припомнить, кого Архив Ланъя ныне ставит на четвертое место там, где он сам гордо занимает второе, а потом обрушиться на своего хилого друга как яростный ураган: – Да ты с ума сошел! Это с главой школы Таньцюань ты танцевал там в переулке? Удивительно, что мертвым не лег. Против главы Чжо ты и в прежние времена был все равно что ребенок, сяо Шу... Он не произнес очевидного – в чьих интересах только и мог действовать нападавший. Сяо Цзинжуй, добросердечный «ребенок двух семей», давно и накрепко связал семейства Чжо и Се, и, значит, одной рукой оказывая почтенному Су Чжэ гостеприимство, другой рукой Се Юй, хоу Нин, уже готовил ему смерть от меча наилучшего мастера. – Чжо Динфэна я оставил нашему Фэйлю, чтобы мальчик не заскучал, – ответил сяо Шу хладнокровно. – Слава богам, мне, ничтожному, достался всего лишь кто-то из учеников. Сын, возможно... А там и ты подоспел. Мэн Чжи его уже не слушал. Он бушевал (шепотом, чтобы не перебудить слуг и обитателей усадьбы), призывал бедствия на собственную голову за то, что доверился безрассудному, обещал приставить к нему солдат и не успокоился, пока не взял с того обещание как можно скорее покинуть лживо гостеприимный кров Се Юя – купить собственное поместье и запереться там под охраной бойцов Союза Цзянцзо, – Не отыщешь подходящее – сам тебе найду! – пригрозил он. Кстати, за этой руганью похотливый морок, наведенный лисьими чарами, постепенно развеялся. Если Мэн Чжи и хотелось что-то сейчас сделать с неугомонным сяо Шу, так это дать ему подзатыльник чем-нибудь легким и безвредным, чтобы внял и не подвергал лишней опасности свою умную голову. И за исполнением этого правила главнокомандующий Мэн намеревался присмотреть особо. *6* Янь Юйцзинь любил музыку, свежие сплетни, изысканное угощение и своего друга Сяо Цзинжуя. Эти чувства не были друг с другом сравнимы, но, не будь ему так дороги веселье, болтовня и музыка, разве доставлял бы он столько радости Цзинжую? Разве, не будь его язык так остер, вспыхивали бы глаза его приятеля... ладно, досадой, но лучше уж досада, чем меланхоличная томность. Бедняге Цзинжую повезло, что во всей столице не нашлось никого, кто бы любил веселье и зрелища больше Янь Юйцзиня, а то он бы совсем закис! – Дружище, а пойдем в дом Мяоинь? Тринадцатый господин написал новую песню, ты непременно должен ее услышать. – Братец Цзинжуй, сегодня мы играем в поло, и я рассудил, что ты должен быть на моей стороне. – Эй, ты не умер со скуки за те полдня, пока меня не было? Давай-ка наведаемся в кабачок «Приглашаю луну»! – Лови последние теплые деньки! Нет ничего лучше, чем с наступлением темноты прокатиться на лодке по озеру и полюбоваться фонарями. Увы, в последнее время, едва солнце клонилось к закату, Цзинжуй отвечал: – Прости, друг, но господин Су меня, верно, заждался. Негоже оставлять гостя одного. Мэй Чансу, ныне зовущийся Су Чжэ, был чудом, уроненным на хрупкую голову Цзинжуя с небес, – неудивительно, что его бедный друг терял от этого человека ум. Будь тот девицей, Цзинжуй бы давным-давно на нем женился. Впрочем, зная вечное невезение приятеля влюбляться именно в тех дев, которые не отвечали ему взаимностью, Юйцзинь и здесь не удивился бы его неудаче. Казалось, какой женщине может прийти в голову отказаться пасть в объятия второго номера в списке благородных молодых господ, красивого, чувствительного, свободного от обязательств, не обзаведшегося еще ни одной женой, получающего щедрое содержание от своего сиятельного отца и вдобавок отличного мечника? И еще немного зануды, это да, но сей недостаток никогда не мешал благородному мужу обзавестись супругой. Но Цзинжуй умел выискивать именно таких, которые говорили ему «нет», а потом над чашечкой вина вздыхал о своем разбитом сердце. О, нет, господин Мэй не ответил ему отказом. Он назвал Цзинжуя своим другом, дарил его нежными свиданиями и гостеприимными приемами в Ланчжоу на протяжении целых двух лет, а после принял его приглашение приехать в столицу, поселился в его доме и проводил с ним вечера. И ни слова о большем. Говорили ли эти двое о политике или поэзии, играли ли на цине или флейте... м-да. При одном взгляде на губы Мэй Чансу Юйцзинь неизменно вспоминал, что его самого заждались дома развлечений в Лотосовом переулке. Хотя ни единого вульгарного слова или вольного намека он из этих уст не слышал за все время знакомства. Услышал бы – как бы поступил? Юйцзинь в детстве, конечно, отнимал игрушки у своего слишком серьезного приятеля, да и сейчас был не прочь выклянчить что-то миленькое просто затем, чтобы держать того в тонусе. А уж любовная благосклонность – не шелковый мячик, без убытка делится и на троих, и больше. Конечно, Юйцзинь любил прекрасных дев, но вот прекрасный господин Су… Встретившись наутро в очередной раз, Юйцзинь уверился, что господин Су все же умудрился обидеть его драгоценного Цзинжуя. Он, больше некому, и глаза у того были на мокром месте. Хоть Цзинжуй и легко ронял слезы, а все же такого Янь Юйцзинь никому спустить не мог. – Что такое? Чем ты расстроен? – Господин Су съезжает от нас в самом скором времени. Он будет жить в собственном доме. Ну так и есть, дело было в Су Чжэ. А в ком же еще, если ни о ком ином Цзинжуй в последние дни не думал, никого рьяно не восхвалял, ни на чью защиту не кидался? Юйцзинь и так, и эдак намекал, что господин Су им не ровня, и не потому, что они – дети знатных домов, а, напротив, потому что он – просвещенный ученый и хитроумный стратег: его мысли глубже, планы значительней, возраст старше, и два юных праздных господина вряд ли могут сделаться для него настоящими друзьями. Но Цзинжуй не слушал. Цзинжуй был влюблен. И Юйцзинь решил, что если кто и разобьет его сердце правдой, то не лучший друг. – Ну и что? Это хорошо, это очень хорошо! – отозвался он оживленно. – Отчего же хорошо? – Сразу трижды хорошо! Да-да! Ты ведь будешь волен его навестить? Короткая разлука усиливает радость встречи, как жгучий имбирь оттеняет блюдо, это раз. Вы сможете устраивать свои свидания весело и беззаботно, не под строгим присмотром твоего отца-хоу, это два. Если господин Су покупает дом в столице, значит, намерен жить здесь долго – это три. Зато ты оставишь хоть часть вечеров для меня. Видишь, как все удачно! – Но я еще не рассказал тебе, почему он съезжает, – произнес Цзинжуй медленно и точно с усилием. – Что тут непонятного? Глава Мэй Чансу – важный человек. Такой глубокий, что и дна не видно. Он отдает приказы многим героям! Хоть ты и пригласил его погостить у тебя и поправить здоровье, но лишь в своем собственном доме он ощутит себя подобающе... Нет, погоди! Неужели ты хочешь сказать, что вы рассорились? – Он необыкновенный человек, – не ответил Цзинжуй ни «да», ни «нет». Он колебался, точно не зная, говорить ему или смолчать, и все же решился: – Знаешь, тебе я могу рассказать. Я полагал уберечь брата Су под своим кровом от вовлечения в интриги двора, но вместо этого, наивный, сделал только хуже. Из-за борьбы за власть мой собственный отец тайно приказал убить его. При одной этой мысли меня охватила печаль. И все же брат Су добр и не винит меня в происшедшем. Он сменит дом, однако будет рад меня видеть у себя в любое время, как тогда, когда мы жили в Ланчжоу. Он не нарушил нашей дружбы – а меня терзает жгучий стыд за поступок отца и за свою недальновидность, Юйцзинь! «Да вот такая у тебя натура, мой милый друг! С твоим необычайно добродушным нравом ты прост, сердечен и в каждом готов увидеть только лучшее». Так что Юйцзинь поспешил его утешить, чем мог: – В своих поступках отцы не ждут от сыновей понимания, лишь почтительности. Сам знаешь, хоу Нин человек военный: всегда суров, как генерал на поле боя, решителен, как опускающийся меч. – «Ни с кем не приветлив без выгоды и злобен по натуре, так говорил мой батюшка, когда я имел наглость его подслушать». – Расстраиваться из-за таких вещей бессмысленно. Будем лучше веселиться. *** Месяц в преддверии Нового года пролетел быстрей, чем запряженная четырьмя лошадьми богатая повозка по императорскому тракту. Цзинжуй навещал своего высокоученого друга почти всякий день хоть ненамного, и Юйцзиню стоило бы порадоваться свершившемуся счастью приятеля, но глядя на ласковое и непроницаемое лицо брата Су, к которому он изредка захаживал в гости за компанию, он всякий раз задумывался, насколько тот разделяет захватившее младшего глубокое и искреннее чувство. Не раз и не два Юйцзинь хотел заговорить об этом с братом Су, оказавшись с ним наедине, – и всякий раз не получалось. Да и как спросишь такое? «Нарочно ли ты, брат Су, рвешь сердце моему дорогому другу?» «Питаешь ли ты к нему приязнь хоть наполовину столь же глубокую, как он к тебе?» «Сможет ли он найти в тебе утешение сейчас, когда мучается, находясь на перепутье?» Нет, добродетельный муж не обидит возлюбленного, а коварный все равно не ответит правды. Вот Юйцзинь и болтал о чем угодно, лишь бы только не о наболевшем: о буйном нраве молодого князя Му и о сливе, на которой уже набухли бутоны, о смертоносном скандале в веселом доме, и о горячих источниках князя Цзи в Хусю… Великий князь Цзи с его купальнями оставался последней надеждой Юйцзиня развеселить Сяо Цзинжуя и отвлечь от этого печального, как песня ««Феникс ищет подругу», и долгого, как монастырское чтение сутр, любовного увлечения. А уж когда брат Су занемог и встречи временно прекратились… «Бедный я, бедный!» – причитал мысленно Юйцзинь, подталкивая друга к повозке. Проще было бы загнать в гору упрямого осла. – А если… – Почтенный лекарь брата Су сказал, что это простуда, обычная в такое время года. И что больному показаны снадобья, сон, покой и тепло. Ты похож на сон, покой и тепло, Сяо Цзинжуй? Может, ты похож на лечебный отвар, скажи на милость? Не похож, совсем не похож, если не считать горечи, от которой у меня сейчас сводит зубы. – Достойно ли, если мой друг будет страдать недугом, а я тем временем – развлекаться? – Я тоже твой друг, и если ты сейчас не сядешь в повозку, я тебя укушу! Зубы у меня крепкие, и у тебя будут все основания страдать. – Вы меня устрашили своим напором, молодой господин Янь, – сдался Цзинжуй и все же поступил как разумный человек. – …Только пара птиц Бийняо не разлучается никогда, потому что у них всего два крыла на двоих, – начал Юйцзинь издалека, когда вечером они нежились в теплой воде купальни вдалеке от чужих речей и посторонних ушей. – Да и то не уверен, не разбредаются ли они в разные стороны по земле, кляня свою надоевшую половину. Ты же прилепился к брату Су так, что и лошадьми не оттащишь. Не опасаешься ему наскучить? – С братом Су я чувствую себя покойно и счастливо, – отозвался Цзинжуй, полузакрыв глаза. – Забываю с ним о терзающих меня заботах и отдаюсь проявлениям нежной дружбы. – Разве только с братом Су? А я напоминаю тебе о заботах? Ой, ой! – Юйцзинь показательно надул щеки. – Ты воистину обладаешь счастливым характером: беззаботен, но и не даешь неосмотрительно себя втянуть в неизвестные опасности, – согласился Цзинжуй. – Но с тобой я себя порой чувствую так, словно по неосмотрительности сел на репейник. Вот брат Су никогда не ищет возможностей посмеяться надо мной. И… – тут он смутился и замолк. – И со мной ты не делишь ложе, – договорил Юйцзинь прямо. – Да с чего ты взял? – вскинулся Цзинжуй. Увы, лжец из него был хуже, чем из пятилетнего ребенка. – Я не… – Ай, ай, не обманывай меня! Я легкомыслен, но не легковерен, а тебя я знаю лучше, чем первые пять стихов Ши Цзин! Или я не распознал бы тоску, с которой ты всякий раз сидишь под дверями недоступной красавицы? – Ты говоришь ерунду. Брат Су не красавица. – Но все же он тебя утешил, верно? Брат Су прекрасен, как распустившаяся ветвь сливы в нефритовой вазе. Т-ш-ш, никому не говори, но даже меня его облик порой наводит на весенние мысли. – Янь Юйцзинь! Барышни, которым ты оказываешь знаки внимания, неисчислимы, как песчинки на речном берегу. Слышать от тебя похвалу мужской привлекательности… – Да, – приосанился Юйцзинь, – я таков. Беспристрастен и чуток к прекрасному. Рад, что после общения с братом Су ты начал подмечать все мои достоинства. А еще я добросердечен и готов выслушать похвалу твоему возлюбленному. Нечасто тебе выпадает такая возможность, пользуйся! – Брат Су – уроженец цзянху, вольный и ничем не связанный, – начал Цзинжуй, зажмурившись, точно вызывал утонченный облик того у себя перед глазами. – Он может позволить себе искренность, которая идет от сердца, при всем совершенстве манер. Естество и воспитанность пребывают в нем равновесии. В Цзиньлине он сделался для меня, точно глоток свежего воздуха. Потому я так не хотел, чтобы он оказался втянут в козни двора. – Не ревность ли говорит твоим голосом, брат Цзинжуй? – Да я же!.. – вскинулся Цзинжуй и замолчал надолго. – Ох, в своей бесхитростности ты бьешь прямо в цель, Юйцзинь. Я бы хотел сказать, что нет, что я всего лишь забочусь о том, чтобы брат Су в полной мере смог отдохнуть и поправить здоровье, но в душе я знаю. Он привык разрешать трудности и управлять людьми, недаром его прозвали гением-цилинем. Как такой человек может праздно развлекаться в столице? Настанет день, когда ему либо придется покинуть ее стены, либо проложить свой путь в хитросплетениях политики. – Пфф, не то я от тебя ждал услышать! – Юйцзинь надул щеки. – Думал, ты станешь восхвалять его руки, уста и изящные манеры, как положено влюбленному. Рассказывать, как кружит тебе голову его взгляд, сравнивать его черты с точеным нефритом, а то и вовсе вспоминать о пережитом наслаждении… Читать стихи, в конце концов. Я бы послушал. А ты вместо радости обладания уже печалишься о будущей потере! – Но как же мне не печалиться, зная, что люди или обстоятельства неизбежно отнимут брата Су у меня? – Ты как умная Е Ли Цзе из сказки – еще ее дитя не родилось, а она уже боится, что, когда оно вырастет, в подвале ему горшок упадет на голову! Жизнь человека коротка и горька, смерть ждет нас всех – но если ты станешь рыдать сейчас об этом, честное слово, я не дам тебе попробовать ни одного из линнаньских мандаринов, которые заказал к Новому году мой батюшка! – Мандаринов?.. – Конечно. Обещаю, что когда мы вернемся с горячих источников, то возьмем их целую корзину и отправимся в гости к брату Су. К тому времени он наверняка поправится и развеет твои тревоги. *7* Девятерых сыновей послало Небо своему сыну, императору Великой Лян. Один – казненный изменник, другой – мертвый младенец, третий – калека... Да и среди тех, кто оставался и мог бы претендовать на трон, мало кто блистал достоинствами. Хуэй пустоголов, только о развлечениях и думает; Цзин – солдафон без малейшего представления о придворной жизни; Чжуню выше управления уездом не подняться, да и то из отцовской милости. Вот только Сянь... Ох уж этот принц Сянь, ныне наследный, вечный соперник, отравленный шип, готовый вонзиться в руку, смертельная угроза! Сам по себе человечишко неудачный, зато силен теми, кто за ним стоит. Сяо Цзинхуань, принц Юй, поморщился, как бывало каждый раз при мысли о брате Сяне. Да, он понимал, что иначе все равно не бывать. Девять сыновей было у императора, но он уже не даст возвыситься кому-то одному из них, не создав противовеса. Никогда больше с тех пор, как первый принц набрал столько власти, чтобы посметь замыслить измену против отца. Но как же отвратительно вечно состязаться за влияние и отцовское признание с этим ничтожеством! Ему, который вырос под рукой матушки-императрицы, стремясь во всем приблизиться к идеалу добродетельного сына, радующего своими успехами венценосных мать и отца. Ему, не имеющему в своем нраве ни одного из тех пороков, которыми в избытке наделен четвертый брат: трусости и глупости, невоздержанности и капризности. Рано или поздно они приведут Сяня к краху, и звезда принца Юя обязана будет восторжествовать, но как невыносимо долго тянулось время в ожидании этого дня! Однако внезапно три знаменательных события случились ровно в одну луну: отец-государь выразил желание наградить его еще двумя жемчужинами, братец Сянь, вовсе потеряв терпение, подослал к Юю убийц уже напрямую, и Архив Ланъя изрек свое предсказание о гении-цилине, который положит к ногам своего господина власть в империи. И тут Юй ощутил холодок между лопаток от предчувствия торжества. Невозможно было и думать, чтобы, выбирая между четвертым и пятым принцем Великой Лян, равно ищущими его совета, мудрец выбрал бы Сяня. Слова мудрости вливались тому в одно ухо и тотчас выливались из другого, это еще императорский наставник при обучении подметил, и прошедшие годы отнюдь не принесли принцу Сяню ума. Гений цилиня, Небесный талант, конечно, выказал свое превосходство во всей красе, проскользнув в торжественную столицу, точно дым благовоний в щель дверей, неузнанным и невидимым. Но кто мог предположить, что рекомый мудрец окажется таким... Таким!.. Прекрасный лик, утонченный и изящный. Стан, гибкий, точно у девы. Пленительная молодость. Безупречное следование этикету во всем до последней нитки в одежде, речи глубокие и тонкие, манеры изысканные и свободные, драгоценный белый нефрит в прическе... Явись такого облика человек не делиться знаниями, а похищать сердца, никто не был бы удивлен. Одна его мудрость, прославленная не знающим ошибок Архивом, была бы достаточным основанием, чтобы такой советник встал по правую руку от блестящего принца Юя. Когда к ней прибавилась еще и красота, привлекающая все взоры, ему стало ясно, что их союз сужден Небесами. И что поражение, которое изведает брат Сянь, станет полным и бесповоротным. И действительно, драгоценный советник Су, предварительно взяв положенное благонравными приличиями число дней на размышление, начал наставлять принца Юя в его возвышении к титулу наследного. Барышня Цинь, верно служившая принцу Юю в его делах уже не первый год, искренне восхитилась тем, как плавно и искусно сложился этот союз, и прибавила к своему восхищению несколько незначительных, но неплохих советов, как отблагодарить господина Су, не создав неловкости и в то же время должным образом его почтив. Это вышло удачно – кем бы ни оказался на самом деле прославленный цилинь, он выступал под обличием скромного незнатного ученого, а в обычаях простолюдинов Цинь Баньжо была как раз сведуща. – И в низком происхождении бывает своя польза, Баньжо, – похвалил он ее усердия. – Но не переусердствуй в скромности. Гений, который одним быстро поданным советом разом навлек на меня великую милость государя, обязательства княжны и признательность младшего брата, никак не должен заподозрить меня в недостатке благодарности или дурном воспитании. – Недостойная приложит все усилия. А каков он собой, ваше высочество? – с женским любопытством поинтересовалась Цинь Баньжо. Юй снисходительно удовлетворил этот понятный интерес, описав примечательную внешность и превосходные манеры гения цилиня. – И запястье у него, – досказал он и приподнял ее руку за тонкие пальчики, так, чтобы рукав чуть спустился к локтю, – немногим шире твоего, хотя роста господин Су уж точно не женского. С такой утонченностью он вряд ли берет в руку что-то тяжелее кисти и веера. Разум его столь могуч, а слова столь убедительны, что по всем прочим надобностям он может спокойно рассчитывать на усилия обычных людей. «Когда он исполнит мою мечту и приведет меня к трону, я прикажу приставить к нему самых вышколенных и незаметных слуг, чтобы они предугадывали любое его желание и драгоценному гению не пришлось бы отвлекаться от дел», – подумал Юй, и намерение это отозвалось в его груди вспышкой внезапного удовольствия. – Но разве вашему высочеству не удивительно, откуда взялось такое чудо? – спросила барышня Цинь вкрадчиво. – Прекрасный ликом юный мудрец, или глава воинской гильдии, который не берет в руки меч, – как это странно и необычно. Нет ли в этом обмана, и не пожелает ли господин, чтобы ничтожная Баньжо поискала для него ответы на этот вопрос? Его советница всегда была расторопна и точна, однако мыслила приземленно, и не стоило ее за это винить. Люди склонны предавать, это так, но глядя на господина Су, принц Юй испытывал покой, словно знал этого человека давно. Хотя, разумеется, он не намеревался говорить об этом беспокойной барышне Цинь. – Разве, не будь он столь необычаен, попал бы он на самое высокое место в список благородных мужей Архива Ланъя? – ответил ей Юй вопросом на вопрос. – Видя знак «процветание», самой природой высеченный в камне, ты не допытываешься, не поработал ли там ночью каменотес с зубилом. – Ваше высочество, как всегда, правы, – присела она в поклоне. – И все же, – добавил принц великодушно, – все, что ты о нем достоверно узнаешь, доложи мне. «Как досадно, – подумал он, – что во время моей недавней инспекции четырнадцати областей левого берега у меня еще не было причин обратить дополнительное внимание на прославленного господина Мэй». *** Впервые переступая порог нового поместья Су, принц Юй не мог сдержать любопытства. Какой окажется обстановка внутри, говорящая о своем владельце не меньше, чем привычная тому одежда? Будет ли прекрасный господин Су в собственных стенах вести себя более раскрепощенно или не изменит своей выдержанной точности речей и замкнутости? Наконец, позволит ли он узнать о причинах, по которым внезапно отказался от гостеприимства Се Юя, хоу Нина? Принц Юй втайне тешил себя надеждой, что именно заключенный им с Су Чжэ союз не позволил тому оставаться под крышей дома хоу, являющегося главной опорой его непримиримого врага. Насколько Юй слышал, Снежный павильон в усадьбе хоу Нина был скромен – покои, отводимые не самым важным гостям и подобающие всего лишь приятелю сына семейства. Однако то, что он увидел сейчас, говорило, что роскошь и не входила в привычки досточтимого господина Су. Он точно воплощал то, о чем говорил учитель Кун-цзы: «С ученым, который, стремясь к истине, в то же время стыдится скромного платья и простой пищи, не стоит рассуждать». По-настоящему благородный муж ценит лишь знания, и одни лишь книги и свитки в изобилии украшали кабинет Су Чжэ, согласно обычаю ученого советоваться через написанное слово с мудрецами прошлых дней. Однако в чистом восторге перед красотой принц Юй пожалел, что господин Су со всем вежеством отказался от присланных им подарков. Вовсе не потому, что хотел выиграть нечто в глазах этого достойного мужа – просто знал, что драгоценная жемчужина лучше всего сияет в оправе, и невольно представил его совершенную внешность на фоне ярких шелков, а не полок с книгами. Но о чем Юй не жалел ничуть, это что сам явился к нему в дом просителем, взыскуя совета. Лицо Су Чжэ здесь оставалось спокойно, спина расслаблена, а слова его вольны на грани дерзости – и все же именно они стали для принца Юя настоящими потрясением. О нет, сначала господин Су стелил мягким пухом. Разливался соловьем из императорских садов, вежливо просил забыть о прискорбном инциденте на реке, хвалил, насколько достоин и силен пятый принц, – а потом, предварительно отослав всех посторонних подальше, с тем же спокойным выражением на лице произнес такие слова, как «путь к смерти», «свергнуть императора» и «стать отцу-государю врагом». – Я? Бунтовать?! С чего вы взяли? – Юй даже на ноги вскочил. Одно упоминание о мятеже прозвучало в этих тихих стенах немыслимо и заставило его вздрогнуть, а затем и разгневаться на причину этой дрожи. Любого другого он сурово отчитал бы за дерзость, но сказанное господином Су дальше невольно смирило его гнев. Не узнать руку отца за мутными интригами братца Сяня – это действительно могло стать шагом к погибели, и воистину было везением, что советник Су оказался проницателен. Белый нефрит венчал эту мудрую голову недаром. Юй всегда неохотно отступался от своих людей – однако, видно, в этот раз прегрешения гуна Цина превысили меру терпения Небес. Или Сына Неба, что в данном случае было одно и то же. И все же – державный гун, его единственный советник в армии, опора против безжалостного Се Юя… – Зачем вам гун Цин? – удивился господин Су непритворно. – Ваш брат принц Цзин как армейский командующий стоит двоих таких и даже больше, и он вам обязан после случая во дворце Чжаожэнь. – Упрямство принца Цзина так же велико, как его военные таланты, – поморщился Юй при одной мысли о седьмом младшем брате. – С таким норовом, как у него, не договоришься о содействии и не напомнишь об одолжении. Только и ответит, мол, «благородный муж поступает из долга, а низкий человек ищет выгоды», и думай потом: ему ли не хватает ума или тебе – благородства? К тому же, он меня не любит, если говорить начистоту. Советник Су улыбнулся одними губами: – Если так, ваше высочество может поручить мне донести до принца Цзина выгодность подобного союза. Говоря откровенно, я думал о нем с той поры, как произошел несчастный случай с княжной. Того, что я знаю про этого человека, достаточно, чтобы понять: он прям, не корыстен, не любит нарушать данного им обещания, и единственное, что его волнует, – армейские дела. Он далек от политики двора и подходит вам, ваше высочество. «Ограниченный солдафон», – перевел мысленно принц Юй и даже зажмурился от того, как точно угадал характер Цзина мудрец, ни разу его не видевший. – Да, – согласился он и облек свое согласие в достойные слова: – Принц Цзин благороден и владеет собой. – Если ваше высочество поступит с присущим вам тактом и соблюдет меру в сближении с вашим братом, в прочем вы можете положиться на меня. Если вы позволите, завтра от вашего имени я посещу резиденцию принца Цзина. Несомненно, он будет рад узнать о том, что и ранее, и ныне выше высочество оказывает ему содействие в делах. Последний камень лег на доску, образуя совершенный узор. Разговор с братом Цзином принц предвкушал без особой радости – слишком часто, откровенно говоря, он выказывал ему пренебрежение вслед за наследным принцем. Юй не считал выше своей гордости принести извинения, но сомневался, примет ли их упрямый брат. Но советник Су взял на себя и эту трудность. – Господин, прошу вас принять мой поклон за ваши усилия и мудрость, – высказал Юй с совершенно искренним почтением. Потрясенный Су Чжэ поспешил к нему, поднимая, умоляя не делать этого. Это был первый раз, когда их руки соприкоснулись. Пальцы Су Чжэ оказались прохладными и нежными, и в который раз принц подумал, как разительно не схожи и все же дополняют друг друга глубокий разум и изящный облик. И как бы он хотел видеть обладателя этих несходных качеств рядом с собой, и сейчас, и на самой вершине, куда тот его приведет. – Теперь ваша судьба и ваше благополучие связаны со мной, Сяо Цзинхуанем, – поклялся он. – Стоит лишь пожелать, и ворота моей резиденции всегда будут открыты для вас. Я не позволю никому причинить вам вред. Лицо господина Су на мгновение вспыхнуло румянцем, словно в услышанных им словах крылось предложение, какое можно произнести лишь шепотом на ухо. Они расстались у выхода во внешний дворик, обменявшись самыми обычными словами заботы и участия, но сердце принца Юя почему-то сладко дрогнуло. *8* Говорили, что у цзюнвана Цзина, который с семнадцати лет не сходил с коня и не вылезал из воинского доспеха, даже в столичной усадьбе все устроено на армейский манер. И повар у него – бывший сотник, поэтому в доме принца всем блюдам предпочитают ячменную кашу и вяленую конину. И садовник тоже из солдат, оттого ни одной веточке плюща не позволено забраться на стену, а цветы в цветнике стоят ровно, как солдаты Терракотовой армии, а чуть один вырастет выше прочих – сразу ему голову долой. И наложница... ладно, она копье не носила, она – просто дочка одного из его бывших командиров, так что умеет и рану перевязать, и большой лук в руках держать, и песни петь – походные, а что до остального – разве солдат прихотлив, с какой девицей в свободную от службы стражу ложе помять? Живут в доме принца тоже в строгости, роскоши там нет и в помине, обитатели дома – люди, закаленные битвами и походами, так что не найдется там ни мягких подушек, ни шелковых покрывал, ни дорогих благовоний, и даже жаровня на весь дом одна – вот аккурат у той самой наложницы... Чего только ни говорили... и половина из этого была правдой. Действительно, принц Цзин не любил духоты в натопленных покоях, привычный после многих лет походной жизни к свежему воздуху, пусть и холодному. И действительно, после того, как много лет назад скончалась его супруга, наложница у принца осталась одна-единственная; он бы вовсе не стал держать женщину в доме, но такое самоограничение не приличествовало бы императорскому сыну. И ни нефритовых, ни золотых диковин в его кабинете бы не нашлось; главным и неприкосновенным украшением там оставался большой темно-красный лук на особой подставке. И все это было только его, Сяо Цзинъяня, дело! Вот именно, было, поправил он себя. Если он решил вступить в борьбу за императорский трон, ему недолго осталось любоваться спокойной строгостью своих комнат и тем более недолго – ограничивать свой круг общения армейскими командирами, прошедшими с ним огонь и воду. Не сходишь уже так запросто на тренировочное поле, и в учебном поединке мало кто осмелится ему не поддаваться. Что ж, хотя бы пока он мог выйти без свиты погулять в сад (тот самый, лишенный прелести и выстроенный по ранжиру). Мальчик вылетел из-за угла беседки неожиданно – но не наскочил на Цзина, а ловко затормозил, как это делает обученный скакун у самых ворот, и низко, почтительно поклонился. – Тиншэн приветствует ваше высочество. Принц Цзин поклонился в ответ: – Тиншэн. Что привело тебя ко мне? Он положил руку на плечо мальчику и в который раз ощутил волнение. Его племянник, сын брата Цзинъюя. То, что он с ним сейчас, – это чудо, не иначе. – Ничтожный не посмел бы беспокоить ваше высочество, но вы сами приказали, чтобы с вопросами я шел к вам. Я прошу наставления, – Тиншэн выговорил это и замер под его рукой, склонив голову. – Конечно. Что тебя волнует? Говори смелее. – На мне три бесконечных долга благодарности, ваше высочество принц Цзин, – выговорил тот заученно. Явно готовил эту речь заранее. – Вам – за то, что приняли меня в дом и милостиво заботитесь обо мне; наставнику Су, чьей мудрости я обязан всем, что знаю; и мастеру Фэйлю, обучившему меня воинским умениям, с помощью которых я завоевал свободу. Недостойно просить о большем тому, кто живет чужой щедростью, я знаю, но... Мне хочется сделать подарок Фэйлю. У кого мне будет прилично занять немного денег? – Он помолчал, сглотнул, и прибавил почти шепотом: – Несколько фыней, не больше. На игрушки. Я и отработать готов. Только соображение, что попытка императорского сына извиниться перед недавним рабом страшно смутит ребенка, удержала Цзинъяня от досадливого «как я мог забыть, прости!». А ведь и вправду, как он мог сделать такую глупость и не позаботиться о кошельке для Тиншэна заранее? – Тебе, Тиншэн, как воспитаннику в моем доме, полагается личное содержание, которое ты можешь тратить на что пожелаешь, – ответил принц Цзин серьезно. – Пока ты мал, и твое содержание невелико, но на игрушки его точно хватит. Возьми эти деньги у управляющего. Тебе нет необходимости занимать у кого-то в долг. Мальчик вспыхнул, склонил голову еще ниже и прошептал: – Недостойный благодарит его высочество за щедрый дар и просит простить глупого Тиншэна за беспокойство... – Напротив, ты правильно сделал, что пришел ко мне. Умным и учтивым поступком будет преподнести ответный дар Фэйлю. Игрушки, точно? – Наставник Су сказал мне, что Фэйлю – могучий воин, но характером – дитя… – А… чему тебя еще учит господин Су? – не удержался Цзинъянь от вопроса. Прославленный ученый должен был стать прекрасным наставником для пытливого ребенка, хотя, не сложись обстоятельства так, как они сложились, он коварного и беспринципного господина Су к этому мальчику не подпустил бы. Но, справедливости ради, именно Су Чжэ малыш Тиншэн был обязан свободой – о чем тот, кстати, ученику не сказал, что хоть самую малость, но говорило в его пользу. – Он дает мне стихи из Ши Цзин, ваше высочество, и разбирает цитаты из великого учителя. Говорит, что они просто и доходчиво объясняют устройство мира и закладывают в человеке основы нрава. Господин Су добр ко мне, а с Фэйлю мне весело. – Доброта и понимание отношений между людьми и вправду лежат в основе нравственного поведения, – сказал Цзинъянь задумчиво. Раз Су Чжэ повел себя как умелый и безупречный наставник, на душе у него стало немного легче. – То, что ты сам подумал о правильном подарке, говорит, что ты уже верно начал воспринимать его уроки. Но только пообещай мне, что в лавку за подарками ты не выйдешь из усадьбы один. Спроси управляющего, и он выделит тебе сопровождение. В столице нынче было странно неспокойно. Покушения и убийства, не имеющие явной причины, случались одно за другим. Отравление императрицы. Убийство евнуха с императорскими дарами к Новому году. Драки съехавшихся со всех сторон в столицу бойцов и просто золотой молодежи. Разбойники в черном, преследовавшие нового министра финансов, в конце концов! Как будто на небесах прохудился мешок с самыми отвратительными черными делами, и все они высыпались на многострадальный Цзиньлин. И принц Цзин не собирался попусту рисковать жизнью чудом обретенного племянника. Хорошо, что две усадьбы связывает подземный ход – так безопаснее для Тиншэна. Похоже, мальчик нашел там себе друга – и как бы сам Цзинъянь ни относился к господину Су, он признавал, что люди, того окружающие, были примером преданности. Он хотел только выспросить у Тиншэна, когда тот намерен выйти в город, и отпустить к его делам, когда тяжелый, точно громовой, раскат разорвал серое небо. Звук был так резок и силен, что, повинуясь неосознанной тревоге, Цзинъянь на мгновение схватил мальчика за плечи и притиснул к себе, прикрывая от неведомой опасности. Миновал один удар сердца. Звук стих. Цзинъянь лихорадочно ощупал племянника и убедился, что тот никак не пострадал. Вот только испуганный взгляд и то, как Тиншэн вцепился в его халат… – Это взрыв, – сказал Цзинъянь громко и отчетливо, поймав его взгляд. – Где-то взорвался порох. Про порох Тиншэн скорее всего знал только одно – что его используют для фейерверков. Даже рабам со Скрытого двора удавалось иногда увидеть краешком глаза те чудесные огненные фигуры, что расцветали в небе в день рождения императора или в день празднования Нового года. Он осторожно отстранил мальчика: – Побудь, пожалуйста, в доме, пока я разберусь, что происходит. – Тиншэн хотел что-то сказать, но Цзинъянь продолжил: – Я прошу тебя позаботиться в мое отсутствие о наложнице Вэй. Тиншэн почтительно поклонился и убежал во внутренние покои. Хорошо. Он окажется занят делом и ему будет некогда бояться или, еще хуже, мешаться под ногами. – Генерал Ле! – рык Цзинъяня достиг даже дальних уголков усадьбы, но Ле Чжаньин уже сам спешил к нему. – Ваше высочество, по звуку и дыму ясно, что в паре кварталов отсюда в сторону реки взорвался порох. Я послал людей проверить, что произошло. – Собирай отряд. Мы едем немедленно! Привычный к звукам боев слух Ле Чжаньина не подвел, определив и направление, и причину бедствия. Квартал вокруг недавно обнаруженной Шэн Чжуем мастерской фейерверков лежал в руинах; должно быть, от неосторожной искры взлетели на воздух все хранившиеся там запасы пороха. Коптящее черное пламя пожирало обломки домов. Всюду, как в сражении, лежали неподвижные окровавленные тела, а над улицей то тут, то там вспыхивал многоголосый вой. Принц Цзин суеверно подумал, что стоило ему вспомнить про «мешок с бедствиями, высыпавшийся на столицу», как к тем прибавилось еще одно, воистину страшное. Но не время было думать о знамениях и судьбе. Люди городской управы сбивались с ног, и принц Цзин приказал своему отряду взяться за дело. Все происходящее тотчас слилось для него в одно бесконечное колесо событий, пропитанное кислой вонью сгоревшего пороха, дымом и кровью. Привел своих людей и доставил припасы молодой князь Му, прибежал отряд городской стражи – все равно каждая пара рук была наперечет, и каждое мгновение требовалось принимать решение. И Цзинъянь не сразу услышал, как его окликает верный Ле Чжаньин: – Ваше высочество! Вас ищет советник Су. – Гоните его, – бросил Цзин, продолжая отдавать приказы. – Ваше высочество принц Цзин не желает принять мою скромную помощь? – раздался за спиной тихий и ясный голос. Голос, который неведомым способом слышался сквозь выкрики, стоны, треск пламени и шум крови в ушах. – Не желает, – ответил Цзинъянь, сердясь, что забирает драгоценные минуты у тех, кто нуждался в помощи. Вместо дела он был должен вести ненужные разговоры с хитроумным гением. – Вы можете чем-то помочь? Перевязать раненых? Разобрать завал? Нет? Тогда оставьте это место. Сейчас нужна иная помощь, а не ваши изворотливые планы. – Я, конечно, слабый и недужный человек, – сказал советник Су с кроткой укоризной, – однако уже отдал распоряжение городским аптекарям, имеющим давние связи с Союзом Цзянцзо, оказать помощь раненым, а также приказал прислать подводы из столичного представительства нашего торгового дома. Может, мои усилия заслужили несколько минут вашего внимания? – Вы пришли сюда, чтобы обратить мое внимание на вашу помощь? – Цзинъянь ощутил глухой гнев. – Если да, то я оценил. А сейчас прошу меня простить... Настырный Су Чжэ вцепился в рукав принца и, глядя в глаза, сказал: – Это действительно важно. Позвольте поговорить с вами наедине. Обещаю быть краток. – Если вы так утверждаете, советник. – Цзинъянь досадливо вздохнул, покосился на Ле Чжаньина, уставившегося на советника так, словно тот проповедовал святые сутры, и махнул своим людям отойти. – Хорошо... Говорите. – Оставьте подчиненным исправлять последствия произошедшего – а сами подумайте о его причинах, – заговорил господин Су тихо и настойчиво. – Этот взрыв не случайность. Слишком вовремя он произошел. Лишь несколько дней назад я говорил с принцем Юем, направляя его внимание на этот вопрос и убеждая поддержать расследование, начатое министром податей, – и вдруг дело о простом казнокрадстве выросло до бедствия и человекоубийства. – Если так, принц Юй ваш совет понял превратно, – горько усмехнулся Цзинъянь. – Глядите, как ваше хитроумие может привести к ужасающим последствиям. – Спасибо и на том, что вы меня не обвиняете, будто я лично это устроил, – огрызнулся советник почти на грани вопиющей нелюбезности. – Но это не важно. – А что важно?.. «Ваше высочество!..» – Цзинъянь оглянулся на голос подбежавшего Ци Мэна. – Ваше высочество, где нам размещать пострадавших? Скоро ночь, холодает. Раненые могут и не пережить ее, если останутся под открытым небом. Цзинъянь не задумался ни на мгновение. – Воспользуйтесь палатками с наших складов. И четыре десятка одеял. А еще походные жаровни. Быстро! Генерал кивнул, а Цзин повернулся к господину Су, желая поскорее выслушать все, что намерен сообщить ему этот надоедливый человек, а затем выбросить услышанное из головы перед лицом действительно неотложных необходимостей. – Так что важно? – выделил он голосом последнее слово. – Важно то, что даже несчастье этого дня не должно отвлекать вас от вашей главной цели. Зная, что принц Юй приложил руку к произошедшему и ради возвышения готов на все, вы тем более не можете позволить ему в результате упрочить свое положение сильнее вашего! Советник замер, ожесточенно что-то обдумывая, бессознательно теребя край своего рукава. Потом кивнул: – Да, это должно сработать... Вы ведь сейчас приказали использовать для помощи пострадавшим воинское довольствие? Хорошо. Не докладывайте об этом. – К чему это? Да и как я могу не доложить о таком? – возмутился Цзинъянь. – Это все равно выплывет на свет. – Я на это и рассчитываю, – отрезал господин Су. Глаза его зло и лихорадочно горели. – Чиновники, разумеются, обнаружат, что подсчеты не сходятся. Проступок невелик, но военный министр – сторонник наследного принца и не упустит случая открыто притеснить вас за ваш недосмотр. Сейчас взрыв фабрики привлечет всеобщее внимание к соперничеству четвертого и пятого принцев; посредством же указанной мною хитрости и ваше имя будет у всех на устах – и всем станет ясно, что из всех государевых сыновей вы один радели о пострадавших, пока двое принцев были заняты сварами. Вдобавок это происшествие еще раз покажет, что вы являетесь жертвой несправедливых нападок со стороны старших братьев. Иногда Цзинъяня посещали недостойные желания – вот как сейчас, например, захотелось придушить излишне изворотливого советника, желающего получить выгоду даже из беды. И мысль о том, что его совет не так уж плох, этого желания не умаляла. – То, что я делаю, я делаю не в расчете на огласку, – ответил он сухо. – Недостойно говорить о своем человеколюбии – но нет дурного в том, чтобы его обнаружили другие. – Недостойно добродетельного мужа ждать награды за доброе дело! – огрызнулся Цзинъянь. Земля, усыпанная обломками и пеплом, точно жгла ему подошвы. Сколько еще времени он должен потратить на пустые препирательства? – Добродетельным мужем вы сумеете быть и без моих советов, – пропел советник Су сладко. – Но разве ваше желание не сделаться наследником престола и принять мою помощь в этом? Отчитывает его, как мальчишку! Только мысль о немощи советника и о том, что он сам согласился принять Су Чжэ в число своих людей, удержала Цзинъяня от гневного окрика, после которого любому слуге оставалось бы лишь упасть на колени. – Вам неуместно напоминать мне о этом, – произнес он, сцепив зубы. – Хорошо, я услышал ваш совет и обдумаю его. Что-то еще? Советник посмотрел на него так, словно хотел прожечь взглядом дыру, затем сложил ладони и поклонился. – Уповаю на то, что мои скромные соображения пригодятся вашему высочеству. Откланиваюсь. Едва советник Су пропал с его глаз, как Цзинъянь испытал облегчение и как можно скорее забыл о состоявшемся разговоре. Его внимания требовали дымящиеся развалины, еще живые люди и народное горе, а хитроумные интриги советника, который бы и из горького молочая выжал сладкую воду и думал сейчас лишь о выгоде, могли и подождать. *9* Мэн Чжи явился в этот день первым. Он восхищенно окинул взглядом светлую просторную залу, разложенные циновки, шелковые подушки и искусные резные столики, на которых ждал своего часа тонкий фарфор и даже нефритовые чарки. – Да у тебя тут прямо убранство, с которым не стыдно встречать самых изысканных гостей! Я думал, ты просто выпьешь чарку вина с друзьями за процветание этого дома. А ты все обставил для настоящего приема. – Я ведь устраиваю новоселье, как-никак. – Сяо Шу обвел широким жестом пронизанное светом помещение, выходящее в буйно зеленеющий весенний сад. – Естественно желание ничтожного, отныне имеющего счастье проживать в столице в собственной усадьбе, наилучшим образом показать свое скромное обиталище тем, кто успел порадовать его своим посещением под прежним кровом. – Что-что? – опешил Мэн Чжи. – А, я понял! Это ты повторяешь приветственную речь для гостей? – Эти гости стоят наилучших речей, брат Мэн. Ведь придут не только Цзинжуй с другом, поддерживавшие и опекавшие меня, новичка в столице... – А я думал, Цзинжуй здесь и не уезжал с ночи!.. – Мэн Чжи привычно поймал на лице своего собеседника недовольное выражение и уточнил: – Что? Я что-то не так сказал? Сяо Шу вздохнул. – Главное, не повтори этого, когда все соберутся. При княжне Нихуан, оказавшей мне покровительство и представившей государю. И при сановнике Ся Дун, ее верной подруге, которой достало решимости обеспокоиться характером наших с драгоценной княжной отношений. – Сяо Шу! Ты все-таки позвал Нихуан?! – Вот это повод для радости, подумал Мэн Чжи. – Раз так, почему бы тебе сегодня не открыться ей? Случай подходящий. – Ты так думаешь? – Конечно! С Сяо Цзинъянем ты изображаешь хитроумного советника, допустим. Но уж с нашей Нихуан тебе нет нужды притворяться. Она не выдаст твоей тайны, она примет тебя любым, и ее женская чуткость… – Ты как всегда добросердечен, брат Мэн, – перебил его сяо Шу решительно. Похвалой это не прозвучало. – Но, кроме доброго сердца, хорошо бы иметь и разумную голову. Ты не подумал, что ей я нанесу наибольшую обиду, именно открыв правду? Ведь эта правда прозвучит подобно неуклюжему и лживому оправданию, которым какой-нибудь распутник пытается отговориться от законной супруги. Даже если я признаюсь, что никогда не окрепну от перенесенных ран и недугов настолько, чтобы превратить помолвку в брак… – Вот! – Что – вот? Представь, насколько она будет оскорблена, увидев, что ее, невесту, которая соблюла мне верность, я избегаю с разными отговорками, зато в близости с мужчинами себя не ограничиваю? О Су Чжэ и Сяо Цзинжуе в столице уже не сплетничает только ленивый. Нужно, чтобы Нихуан узнала, что самый блестящий юноша столицы обернулся на деле распутником, калекой, интриганом и лжецом? – Кем бы ни обернулся, зато он жив! – Это ненадолго, – заявил Мэй Чансу чопорно и отвернулся. – И вообще, она уже пыталась выпытать, не ее Шу-гэгэ ли я, но я ее переубедил. Сказал, что видел погребальный камень Линь Шу собственными глазами. – Это у тебя камень вместо сердца, – буркнул расстроенный Мэн Чжи. Сам прикусил язык после этих слов, а сказанного не вернешь. А сяо Шу лишь посмотрел на него непроницаемыми глазами и ничего не ответил. *** – Ваше высочество оказали мне честь, внезапно посетив мое скромное жилище, – голос господина Су, встретившего принца Юя во внешнем дворике, был сладок, однако прохладен, как питье в жаркий день. – Чем я могу быть полезен моему принцу? Принц Юй мягко взял его за руки и поднял из приветственного поклона, на долю мгновения задержав его пальцы в своих. – Досточтимый советник Су, не тревожьтесь. Сегодня меня привело в ваш дом не срочное дело, а лишь желание вместе с прочими поднять чарку вина за прекрасные дом и сад, давшие вам приют. Су Чжэ облегченно вздохнул. – Благодарю, вы сняли бремя с моей души. Мне бы не хотелось ни прослыть неучтивым хозяином по отношению к собравшимся гостям, ни нерадивым советником по отношению к вашему высочеству. Прошу вас, проходите и удостойте своим присутствием мое скромное празднество. Идя бок о бок с господином Су к пиршественной зале, принц Юй прибавил вполголоса: – С вашего позволения, я прислал несколько безделиц для вашего сада. Саженцы и резные камни для его украшения. Примите преподнесенное от чистого сердца, прошу вас. Мне будет приятна мысль, что дерево, произрастающее от моего, сплетет ветви с вашим. Нельзя было намекнуть яснее и в то же время пристойнее на то желание, которое, подобно плоду на ветке, вызревало в душе принца Юя. Сплетенные деревья, неразлучные и цветущими, и увядающими, считались общепринятым символом мужской любви, и такой утонченный и мудрый человек, как хозяин дома, не мог не пронзить смысла сказанного. Дружеская пирушка и правда была обставлена вольно и прелестно. Интерес к господину Су проявили разные и равно примечательные люди столицы. Главнокомандующий Мэн, который помог ему с выбором дома; княжна Му, его первая покровительница при дворе; Сяо Цзинжуй, чьими стараниями господин Су приехал в столицу – этих Юй ждал, как не стали неожиданностью и их спутники на этот вечер. Нежданным для Юя оказался только визит старших офицеров Управления Сюаньцзин, но, впрочем, если у Су Чжэ нашлись друзья и в этих грозных стенах, это говорило лишь о его таланте. Возможно, человек более заурядный, чем Сяо Цзинхуань, обеспокоился бы ревностью по отношению к юному Цзинжую, которого молва тесно связывала с Су Чжэ. Но восхищение принца Юя было не менее пылким и искренним, и он полагал, что подобно тому, как луна бледнеет при восходе солнца, притягательность «сына двух семей» рано или поздно не выдержит в глазах Су Чжэ сравнения с достоинствами циньвана. Если для этого требовалось подождать – что ж, терпения у него хватало. В конце концов, господин Су не посадил Цзинжуя рука об руку с собой, пусть даже с менее почетной, левой стороны, а вот Юю досталось удовольствие сидеть так близко, что даже их рукава порой соприкасались и он мог уловить терпкий травяной аромат, исходящий от платья господина Су. Когда же хозяин дома объявил прелестную игру для развлечения собственных гостей и большая часть из них немедля покинула пиршественную залу ради поисков спрятанного сокровища, сердце Юя окончательно возликовало. Если бы еще Мэн Чжи был так добр отправиться на поиски… тогда принц и его советник выгадали бы несколько минут наедине, и Юй смог бы коснуться этой прохладной руки и ощутить, как бьется под пальцами жилка на запястье… *** «А все-таки Юйцзинь – настоящий кабан!» – решил, обиженно пыхтя, Му Цин. Животное, конечно, благородное, но бесцеремонное и такое тяжелое – просто ужас какой-то! Пускай, как весь княжеский дом Му, юный князь был наделен избытком здоровой ци, это не значит, что он должен ворочать глыбы и таскать у себя на шее этого… этого своего друга. Он шел сюда не камни переворачивать, между прочим! Шел в гости, выпить вина, насладиться яствами, беседой там… изысканной. Чего же еще ждать в гостях у почтенного ученого Су Чжэ, отмеченного его сестрой… то есть блестяще спасшего его сестру от нежеланной и позорной участи! Трижды, самое малое. В пограничных стычках на реке Цинмин, на турнире женихов и во дворце этой змеищи благородной супруги Юэ, чтобы у нее все волосы повыпадали! Княжескому дому Му чужда неблагодарность, и считать они у себя в Юньнани тоже отлично умеют. В сказках, когда благородный человек трижды спасает непорочную деву, дело непременно кончается алыми нарядами и свадьбой. Увы, жизнь – не сказка. Как ни допытывался Му Цин у сестры: «Кто же он такой, этот господин Су? Он ведь тебе по душе?» – ответа он так и не добился. Старшие сестры бывают поразительно безжалостны, когда хочешь у них узнать что-то по-настоящему важное. Признаться, Му Цин рассчитывал в этом смысле на сегодняшний день. Зачем же нужен новенький, разбитый по правилам искусства сад, как не чтобы прогуляться по нему с высокой гостьей? Хозяин этого поместья всемерно располагал к себе, был учтив, обаятелен и хорошо воспитан; даже не понять теперь, с чего это Му Цин заподозрил его в коварстве при первой встрече. Но с тех пор, как он уверился в достоинствах господина Су и решил, что такой человек невинную девушку точно не обидит, он отпускал с ним сестру без опасений. А уж в саду Нихуан наверняка нашла бы укромный уголок, чтобы зажать там скромного господина Су и выпытать у него всю правду. Один раз она уже пыталась это сделать, когда они все вместе провожали за город учителя ритуалов, но, видно, место выбрали неудачное. Сестра Нихуан вернулась грустная, как осенний ветер, а слабый здоровьем Су Чжэ и вовсе слег с простудой после этого разговора. Но теперь-то у них двоих беседа непременно сладилась бы! Вот только вместо беседы все зачем-то разбрелись по дому искать музыкальные дощечки. Кому, скажите на милость, нужны старые музыкальные дощечки? Янь Юйцзиню вот нужны, как выяснилось. Поэтому его, владетельного князя Му, пронырливый Юйцзинь использует вместо коня или вола. Подсади его на плечи, переверни ему камень, хорошо, в грязи рыться не заставляет!.. *** Цинь Баньжо сидела за спиной его высочества пятого принца, почтительная, молчаливая и изящная в своих фиолетовых одеждах, подобная тихому цветку ириса в тени – но в душе ее закипало беспокойство, точно вода в котелке. Здравое любопытство, которое привело ее сюда, в закрытое от постороннего взгляда поместье Су, она могла бы обуздать. Баньжо не дожила бы до своих лет и не была бы тем, кем была, не обладай она завидным терпением и умением ждать. Но сейчас в воздухе пиршественной залы словно повисла едва слышная, мучительно знакомая ей нота, и она никак не могла сосредоточиться, не опознав, что там же поет на пределе слуха. Это очень, очень раздражало. Наконец принц Юй, увлеченный обществом хозяина дома, заметил, что его советнице не сидится на месте, и сразу отпустил ее, махнув рукой. Ему сейчас не нужны были ничьи советы и ничьи слова, кроме слов Су Чжэ, уже вовсе не скрывавшего, что он – господин Мэй из Цзянцзо. К счастью, худосочный советник пока не оспаривал ее, Цинь Баньжо, влияния на разум принца Юя, да и вообще говорить сейчас желал о вещах необязательных, пригодных лишь для застольной болтовни. Туда, вперед! В южный флигель дома, где неведомая нота делалась ощутимей и гуще – и где никто не удосужился сосредоточить свои поиски этих дурацких музыкальных записей. Нелепая игра; интересно, зачем Мэй Чансу ее устроил? Возможно, просто хотел остаться наедине с великолепным принцем? Если так, генерал Мэн Чжи своим простодушием испортил им все веселье. Убранство комнат выдает склад ума вернее, чем слова; так всегда говорила ее наставница, обучая ее саму и девушек искусству узнавать чужие тайны, видеть невидимое и выведывать скрытое. Простота говорит о глубоко спрятанном секрете. Книги, которые читает человек, укажут на направление его мыслей. Дуновение воздуха из внутренних покоев намекнет знающей, в одиночестве ли проводит ночи господин Мэй … Баньжо совсем не удивилась, когда под ее чуткими пальцами стена поддалась, открывая тайную комнату. Свитки, коробки, переплетенные книги, шкатулки – и в них рассортированные в идеальном порядке сведения о чиновниках двора с заметками на полях, выписанными тончайшей кистью муравьиным почерком. Это было ожидаемо. Неожиданностью стало то, что именно здесь неведомая нота в воздухе не исчезла, а даже сделалась явственней. А это что – амулеты? Игрушки?.. – Мое! – Ай! – Она не удержалась, выронила шкатулку. Откуда взялся этот мрачный молчаливый мальчишка? Как подкрался – к ней, известной своим тонким слухом? Хотя на этот вопрос Баньжо смогла дать ответ почти сразу, по известным ей признакам опознав в детеныше полукровку. Дитя человека и … Ага! И лисы-оборотня. Та самая нота, которая никак не давала ей покоя и на самом деле была не звуком, не запахом и даже не напряжением сил, наконец-то сделалась понятной. Хули-цзин в этом доме! Слава всем богам девяти небес за ее, Цинь Баньжо, чуткость и за случайную встречу со скорбным умом воспитанником господина Мэй! Она осторожно попятилась к выходу, плавно и бесшумно, как отползает змея. Господин советник оказался не так прост, решившись ради своего процветания заиметь дело с порождениями лисьего колдовства. Может, тем и объяснялся его недужный вид – всем ведь известно, чем берут плату с мужчины лисы-оборотни? Не важно. Если господин Мэй и чахнет от лисьей болезни, ее это не касалось, и выяснять, под личиной какой именно женщины таится оборотень, времени у нее тоже не было. Следовало как можно быстрей отвадить этого опасного человека от Сяо Цзинхуаня. *** Ся Чунь был трижды доволен сегодняшним днем. Во-первых, сестра Дун немного развеялась. Полнейший тупик, в который зашло дело об убийстве императорского евнуха, сестра воспринимала как вызов, брошенный лично ей, и вцеплялась в расследование с еще большей яростью, тогда как полезней, быть может, было бы позволить себе передышку. Во-вторых, он любил хорошее вино – а пряное киноварное и вовсе пробовал каких-то пару раз, но теперь оно расцветало вкусом изысканного наслаждения на его языке. И, в-третьих, любезный хозяин дома не просто предложил им игру с великолепным призом, но и буквально вложил этот приз в руки умелого офицера Управления Сюаньцзин. В искусстве отыскивать сокрытое с Ся Чунем мало кто мог сравниться, и уж точно это была не взбалмошная молодежь, убежавшая искать драгоценные ноты в сад. В сад! После росных рассветов и дождливых дней! Выдумают же. В пиршественную залу Ся Чунь вступил, расплывшись в счастливой улыбке. Увидев драгоценные дощечки в его руках, господин Су Чжэ весь просиял, превознося проявленную им искусность, а затем щедро предложил принять от него к дощечкам еще и положенную безделицу – футляр из изумрудного шелка. Только сейчас Ся Чунь заметил, как хорош господин Су Чжэ – особой утонченной красотой – и как ласковы его тонкие пальцы, из которых он принимал обтянутую шелком коробочку и успел мимолетно коснуться. Он только пробормотал в ответ: «Премного благодарен, господин Су», – неожиданно охрипшим голосом. Медленно убрал драгоценный выигрыш в футляр, да так и просидел до конца обеда с пылающими щеками, не отводя от хозяина дома глаз. А когда, прощаясь, Сяо Цзинжуй громко пообещал привезти господину Су цветущую ветвь, Ся Чунь почувствовал, что у него горячая кровь добралась даже и до ушей. Хорошо киноварное вино Су Чжэ, ничего не скажешь! От поместья Су офицер Ся Чунь уходил чуть менее пружинистым шагом, чем обычно, несдержанно посмеиваясь себе под нос и теребя конец височного шнура – давний жест, еще с той поры, когда они вместе с Ся Дун только были удостоены чести служить под началом грозного главы Ся. Пропустил его через пальцы раз, другой… замер. – Похоже, сестра, вино не пошло мне впрок, – сказал он жалобно, показывая разлохмаченный конец шнура, на котором отсутствовала положенная нефритовая бусина. – Ну так поищи, брат-растяпа, – добродушно отозвалась Ся Дун и продолжила путь. А Ся Чунь, оставшись один, погладил пальцами спрятанный в рукав футляр. В нем лежала его ненаглядная музыка, а на светлой подкладке фитилем от свечи были наскоро выведены два знака. «Юэ» и «ван» – «встреча вечером». …Вечер накрыл своим синим покрывалом новый сад господина Су и беседку, над входом в которую были вырезаны изображения цветущего лотоса. Искусно высаженный плющ заплетал ее стены и глушил звуки. – Примите мою благодарность за ваш приход – вместе с извинениями за то, что я отложил ваше свидание с музыкой, сановник Ся. – Су Чжэ красиво склонил голову. – Недостойный теряется в догадках, чем он может быть полезен ученому господину Су, – учтиво ответил Ся Чунь. – День принес нам угощение и радость – а вечер завершил это одиночеством, – посетовал Су Чжэ. Лицо у него было мечтательным. – Помогите мне это исправить, почтенный Ся Чунь. Пока еще не растаял вкус сладкого вина на губах – прошу, разделите со мною тихое любование луной. В этом павильоне никто не нарушит наше уединение и не помешает созерцанию. Господин Су был действительно ученый человек, впитавший слова мудрецов ушедших времен и совершенные стихи поэтов древности. Ни слова в простоте, а сказано все предельно ясно. Никогда прежде Ся Чуня не призывали без околичностей к весенним удовольствиям таким изысканным слогом. – Наедине с вами я предпочел бы любоваться вашими нежными чертами, а не светлым ликом луны, и слушать не стрекот цикад с пением соловья, а сладкие стоны. Смею ли я надеяться? – напрямую спросил Ся Чунь, беря его руки в свои. – Ничего я не желал бы сейчас больше, – ответил тот столь же прямо и поцеловал его. Вот так господин Су! По рассказам сестры Ся Чунь всегда представлял его мудрецом слабого здоровья, далеким от страстей и стремящимся только к свету знания и умеренности благородного мужа. А тот оказался настолько искусен в науке соединения уст, что его дыхание можно было пить, как крепкое вино, и так же терять от него голову. – Одно печалит меня, что уже через полстражи меня призовут к делам, – добавил господин Су предостерегающе. Ся Чунь не знал, чем он заслужил внимание этого красавца, но был счастлив, что из всех гостей тот избрал именно его, и не намеревался медлить. Уж если им нынче вечером отведено не больше времени, чем нужно луне, чтобы скрыться с небосклона, он должен успеть получить от господина Су полную меру наслаждения. Тот, похоже, имел на этот счет такое же мнение, потому что сунул ему в руку флакон с маслом и в самых изысканных выражениях попросил поскорее позаботиться об их обоюдном удовольствии. «Вот только нам нужно быть тихими, умоляю вас…» – прошептал тот томно, отчего Ся Чуня как жаром окатило. Разложив господина Су на высоком столе беседки, точно изысканное лакомство, распустив пояса и задрав полы его простых одежд, Ся Чунь наносил ему удары своим оружием один за другим, точно тараном вышибал запертые ворота, только этот город уже сдался завоевателю, отказавшись даже от последних крох сопротивления и открыв перед ним гладкую и торную дорогу. Силы в худых пальцах господина Су было немного, но он так отчаянно стискивал край стола, пронзаемый живым копьем, так беззвучно ахал, содрогаясь всем телом, такое блаженное выражение удовольствия расплылось на его лице, что и каменная статуя бы не выдержала. Ся Чунь не был сделан из камня, не считая одной части тела, сейчас непоколебимо твердой, и он только прикусил собственный кулак, толкаясь сильнее и яростнее, упиваясь каждым мгновением удовольствия, равного которому не припоминал даже в объятиях самых искусных обитателей улицы Лоше. И когда утонченный господин тихо вскрикнул и выгнулся, забрызгав живот драгоценной ртутью, он не замедлил излиться в его тело. Как ни твердо и ни укреплено неустанными упражнениями было тело Ся Чуня, лучшего из бойцов Управления Сюаньцзин, наслаждение сокрушило его. Сейчас ему хотелось лишь одного – сесть и посидеть, как после сотни выполненных подряд упражнений с мечом. Но он не показал слабости, а, напротив, помог Су Чжэ подняться, расправил его одежды и поцеловал запястье в благодарность за разделенное удовольствие. – Я развеял ваше одиночество? – спросил он, ведь хоть что-то сказать было необходимо, а он толком не знал, с какими речами обратиться к человеку, который лишь стражу назад церемонно принимал тебя в пиршественной зале, а сейчас уже оседлал твоего жеребца и проскакал на нем до самых сияющих вершин. Воистину, господин Су был гостеприимнейшим из хозяев и самым привлекательным из всех ученых Поднебесной, и Ся Чунь поймал себя на остром желании сделать ему приятно не только крепкими объятиями, но и нежными словами. – Вы дали мне больше, чем я мог мечтать, – ответил Су Чжэ туманно, провожая его к выходу из сада под голубым светом луны. *10* – Как ты могла? Как?! Принц Юй, обычно выговаривающий своей преданной советнице за промахи лишь с ироничной досадой, на этот раз непритворно гневался. Самым уместным для нее было пасть на колени и прижаться лбом к полу с восклицанием: «Недостойная Баньжо провинилась!» – Ты хоть поняла, в чем виновата? Упросила меня взять тебя в гости к господину Су, имея на устах одно, а на уме – совсем иное. Я-то думал, тебе любопытно поглядеть на его новый сад, а не переворошить личные покои, вдохнуть аромат цветов, а не разнюхать тайны! Почему ты сразу не сказала мне правды? Прежде чем плести свои козни, тебе стоило хорошенько подумать, чего стоит советник, который неискренен со своим господином. «Ты коварна, моя маленькая змейка, и ничего не делаешь просто так», – часто шутил его высочество пятый принц, когда бывал в хорошем настроении. Не тот он был человек, чтобы изощренность мыслей и хитрость интриг ставить своей советнице в вину. Вот только сейчас… – Я ведь искренне хотел его поздравить, ты же укрепила господина Су во мнении, что я отношусь к нему как к низшему из слуг! При твоем хваленом уме, Цинь Баньжо, как ты посмела быть настолько недальновидной и не подумать о последствиях? На самом деле она не ощущала за собой никакой вины и не пеняла себе задним числом за ошибку. Господин Су сам затеял игру с поисками, сам отправил гостью в дом одну и, по чести, не должен был потерпеть никакой обиды от ее действий. Или его до такой степени рассердила поломанная игрушка маленького телохранителя? Вряд ли, кем бы ни было для него это лисье дитя – незаконный сын, больной воспитанник, охрана, наблюдатель, заложник… Если же тот искал пристойный повод обозначить обиду перед лицом сына дракона, в чем здесь вина бедной Баньжо? Но она стиснула зубы и покорно выговорила: – Ваша слуга ничтожна и глупа. Женское любопытство подвело неразумную Баньжо, господин, прошу вас наказать меня… Она все же подняла бледное лицо от пола, поглядела на Сяо Цзинхуаня нежно и пристально. Увы, то чувство, которое искажало его красивые черты, было не гневом, а еще того хуже – обидой. Усиливать нажим ей никак не следовало. Только не сейчас, когда известие о колдовской союзнице господина Су уже дрожало у нее на кончике языка. Недостаток чуткости ее принц искупал подозрительностью, доверие к Баньжо в его душе взращивалось медленно, зато разлететься в осколки могло в одно мгновение, точно хрупкий фарфор. Непредусмотрительность – это определенно не то, что она вправе была себе позволить. – Если недостойная уже совершила свой проступок, не соизволит ли ваше высочество все же узнать, что ей по чистой случайности стало известно? – спросила она вкрадчиво. – Надо надеяться, твоя бестактность оказалась хотя бы небесполезной. И поднимись, в конце концов, – махнул тот рукой. Цинь Банжо изящно встала подле него, сложив руки в скромном жесте и внутренне употребив все сосредоточение на то, чтобы быть красноречивой и убедительной. Существовала тонкая грань, которую она не смела преступать, чтобы не погубить все дело, но она легко удерживалась возле этой грани с выработанным годами опытом. – Господин Су не просто переделал красиво свой дом и сад. Он обустроил в глубине усадьбы тайную комнату с запорным механизмом и держит там многочисленные бумаги, где собраны знания обо всех сколько-нибудь влиятельных чиновниках двора. Включая тех, кто преданно служит вам. – Это всего лишь говорит о его предусмотрительности, – махнул рукой принц Юй. Напряжение оставило его лицо, сменившись выражением усталой досады. – Бумаги – и только? Наверняка прежде, чем приехать в столицу и предложить драконьим сынам свои услуги, он готовился к этому делу тщательнее, чем студент к государственному экзамену. Господин Су ученый человек, бумажная душа, пусть находит отраду в своих тайных записях, не стану его за это винить. Какой нам в этом вред? Он ведь не прячет в своей тайной комнате оружейную, пороховой склад или выход в подкоп под городскую стену? – Ваше высочество изволит шутить со своей слугой, – рискнула улыбнуться она. – Воинский союз, который ходит под рукой господина Мэй, наверняка имеет собственные склады и оружейные в самой столице, и ученому господину нет необходимости обременять этими вещами свою усадьбу. – И это все, что ты узнала? Секретная дверь и бумаги за ней? Баньжо, Баньжо, ты меня разочаровываешь. – Принц Юй прошелся по кабинету медленными, тяжелыми шагами. Цинь Баньжо бесшумно семенила за ним. – Раньше твоя дерзость всегда оказывалась хотя бы полезна. «У вашего высочества короткая память? Вы забыли, насколько великую пользу получили из моей дерзости совсем недавно?» – захотелось воскликнуть ей. Если бы не решимость Баньжо, оказался бы его всегдашний соперник повержен одним ударом в деле с фабрикой фейерверков? Пусть шпионы Су Чжэ и разыскали это слабое место наследного принца, но это ценное знание пропало бы втуне, не подталкивай Цинь Баньжо своего господина мягко и аккуратно к единственно верному решению. Но он лишь твердит постоянно о том, как ему полезен прекрасный господин Су. Твердит, как... очарованный. И тут она решилась. Конечно, «хули-цзин» в ее речи прозвучать не может, она просто не посмеет упомянуть это имя, но есть способы донести правду и окольными путями. – Ничтожная действительно узнала то, что может причинить огорчение вашему высочеству, и не смеет сказать. – Говори уж. – Юй остановился, вопросительно на нее глядя. – Гений цилиня не полагается на одну лишь силу своего разума. Я столкнулась лицом к лицу с ребенком, который ему служит, и самолично держала в руках его амулеты – вы видели, насколько тот на меня за это разозлился. На нем печать духов, ваше высочество. *** Баньжо, Баньжо! Просвещенная, умудренная жизненным опытом советница – а склонна поддаваться суевериям, точно деревенская девица. Ладно бы придворный астролог подтвердил ее опасения – принц Юй мог бы внять женскому чутью, в конце концов. Но надо же: попытаться оправдать свою неуклюжесть тем, что простодушный маленький слуга, толком говорить не умеющий, якобы является мистической угрозой. Что его игрушки, жалкие деревянные фигурки – приворотные амулеты! Принц Юй решил, что специально пришлет короб с новыми игрушками для мальчика-телохранителя… и если господин Су их примет, это лучше прочего развеет нелепые подозрения. Он бы не упрекнул господина Су, питай тот сейчас невысказанную обиду за происшедшее, однако не видел сложностей с тем, чтобы исправить это недоразумение. Испытание предназначалось ему самому, и, даже если Цинь Баньжо прискорбно с ним не справилась, извинения принца императорской крови были способны загладить любую неловкость. Однако принц Юй не смог быстро вернуться под гостеприимный кров господина Су. Порученное отцом-императором задание встретить и достойно принять делегацию Южной Чу отняло у него все время, а забежать на четверть стражи к советнику было как-то… неловко, что ли. Пусть и хотелось. И Цинь Баньжо, хоть и ревностно взялась за сбор короба с подарками для мальчишки, вздыхала так, будто он собирался на войну отправиться. Пока достаточно было, что он отправил подарки в поместье Су и получил в ответ записку с изысканными выражениями благодарности. Примчался к господину советнику он позже, уже после пира, который устроил для прибывших со сватовским посольством чусцев. То, что он выяснил, было слишком необычно, чтобы не поделиться с советником Су. У которого, кстати, до сих пор часто гостил в доме этот назойливый «сын двух семей». – Я проявил неучтивость, побеспокоив почтенного господина Су среди дел? Советник Су ступал чуть неловко, точно отсидел ногу за долгой работой, и на пальце у него виднелось пятно туши. Однако он склонился все так же грациозно: – Ваше высочество неизменно желанный, хотя и редкий, гость в моем доме. Приворотные амулеты? Зачем этому человеку приворотные амулеты, скажите на милость? Прелесть, ум и радушие господина Су привлекали к нему сердца сами, это было совершенно ясно. За предложенной любезным хозяином чашечкой «облачного тумана» принц Юй наконец-то решил приступить к главному, что его сюда привело. – Вы ведь – кхм! – принимаете участие в судьбе молодого господина Сяо? У него еще такая своеобычная красота. – Принц Юй прищурился. Больше всего ему не хотелось бы услышать сейчас в ответ мечтательное «да», но советник Су смотрел непроницаемо. – Так вот, боги решили одарить наш мир почти точной его копией. Принцесса из Южной Чу, которая скрывается от чужих взглядов за вуалью, схожа с ним лицом как родная сестра, представляете? – Зная, сколь искушены ваше высочество знанием женской красоты, я не сомневаюсь, что вы желаете сказать мне больше, нежели похвалить прелесть будущей невесты. – Господин советник как всегда прав. Отец юной госпожи – великий князь Чэн – в молодости провел несколько лет заложником при нашем дворе, и во дворце поговаривали о том, что он сумел тронуть сердце принцессы Лиян. Боюсь, нынче найдется предостаточно тех, кто сможет сложить две половинки одного ореха и предположить, что у Сяо Цзинжуя скорее три, а не два отца. Более того, сама принцесса полна решимости отыскать, как говорится, потерянную песню… Юй усмехнулся. Сложенная принцессой Нянь-Нянь невинная шарада со словом «гэ» не могла бы обмануть и ребенка. – Это будет скандал. Хоу Нин – человек, чью гордость не стоит задевать, – согласился господин Су равнодушно. – Однако, боюсь, его гнев падет на беднягу Цзинжуя. Не вижу, какая вам в этом корысть, ваше высочество, и зачем вы рассказываете мне об этом. – Могу дать вам свое слово, я не желаю зла Сяо Цзинжую, – ответил Юй серьезно, и почти не слукавил – его ревность сейчас странным образом переплавилась в надежду, – но мечтаю о том, чтобы это могло послужить к умалению положения Се Юя. Волшебный талант господина не сумеет мне в этом помочь? Принц Юй накрыл его ладонь своею, прибавляя к убедительности слов искренность жеста, и порадовался, что прекрасный господин Су не отнял руки. – Ваше высочество слишком снисходительны к моим скромным стараниям, – только и сказал тот. – Что ж, мы сошлись в оценке характера Се Юя и возможных последствий огласки. Отчего бы не сделать всего один шаг дальше и не додумать, насколько сильной, в таком случае, должна была быть причина для его гнева двадцать пять лет назад? – Невозможно, – принц Юй помотал головой. – Ваша несравненная мысль двинулась не в том направлении. Се Юй определенно ничего не знал. Он всегда заботился о старшей принцессе, не посягнул на жизнь чусского князя и баловал Сяо Цзинжуя больше, чем то было разумно. Ничего не случилось, никто не погиб, как вышло бы, если… – Но кое-кто все же погиб, не так ли? Одна смерть младенца, один необычный союз императорского зятя и героя цзянху – и вот мы все там, где сейчас находимся. А теперь к нему прибавилось еще и одно неожиданное родство. Гм… Принц Юй глядел с восхищением. Он и не подумал бы обратиться мыслью к событиям столь давним, а тем более заподозрить в них неладное и основу для нынешних действий. Между тем советник договорил решительно: – Я вижу, что хоу Нин составляет ваше первейшее беспокойство даже сейчас, когда влияние Восточного дворца пошло на убыль. Прошу ваше высочество дать мне время для приложения усилий, и я отыщу для вас способ надежно повергнуть сановника. – А что же ваша приязнь к молодому господину Сяо? – все же усомнился принц – и осознал, что высказанное им находится на грани приличия, в тот же миг, как эти слова сорвались у него с языка, точно стрела с тетивы. Но, видно, подозрения Баньжо все же оставили шрам на его душе, заставив на мгновение усомниться в искренности обещаний советника. Глаза Су Чжэ вспыхнули. Не негодованием, как того можно было бы ждать, – но темным, горячим пламенем, заставившим его, Сяо Цзинхуаня, вздрогнуть и, привстав почти неосознанно, податься к тому всем телом. Это длилось мгновение, затем советник отпустил взгляд и произнес глухо: – Нет причин для беспокойства. Сяо Цзинжуй считает меня своим другом, однако это ни в коей мере не станет препятствием для моего служения вашему высочеству. Прошу вас почтить меня мерой вашего доверия. Принц Юй почувствовал, как тело окатил жар, наливаясь тяжестью в паху: совсем невинные слова о служении, поставленные господином Су рядом с именем его нынешнего любовника, отозвались вспышкой весенних мечтаний. – Усердие господина велико настолько, что уже сейчас он заслужил почетное место подле меня, – ответил он гладко. А также достойный чин, славу, золото, шелка, драгоценные изделия, всяческие восхваления… и ласки. Такой великий ум, как Мэй Чансу, должен был несомненно понять все подтексты только что сказанного. *** Принц Цзин мерял шагами полутемную комнату посреди туннеля. Шаги у него были широкие, эхо множило их тяжесть. «Топаешь тут… копытное», – сказал бы его давно ушедший друг. Нет, Сяо Цзинъянь не был настолько одержим старой потерей, чтобы думать о сяо Шу ежеминутно. И все же, когда он не мог занять мысли чем-то другим – вот как сейчас... Это было даже не больно – как уже не болит много лет спустя отнятая лекарями рука, лишь колет душу беспомощностью. Линь Шу, наверное, не одобрил бы рядом с ним такого человека, как советник Су. Может, даже и высмеял бы. Мол, на что он тебе нужен, Буйвол; что понимает провинциал в хитросплетениях двора, простолюдин – в обычаях знати, а недужный ученый – в нуждах армии? Пусть польза принцу Цзину от слов советника Су была несомненна и тот в своих поступках до сих пор удерживался на грани допустимого, зато – самому себе хотя бы в таких вещах врать не стоило! – раздражал Цзинъяня едва ли не больше, чем это ухитрялись делать его коварные и безнравственные братья. Что, учитывая блестящий ум советника, самим Архивом Ланья названного гением-цилинем, нынче казалось принцу Цзину почти нарочитым. Мог бы ведь тот держаться так, чтобы вызывать у него исключительно симпатию, мог! Цзинъянь не заблуждался насчет степени своего прямодушия и понимал, что до проницательности и умения читать истинные намерения людей, которыми отличалась его матушка или дядюшка Янь, ему далеко, как до небес. Но советник Су не брал на себя труд обманывать его насчет своей подлинной натуры, слава всем богам. Вот с его пятым братом он стелился шелком, несомненно. Расточал улыбки, гнул спину, смотрел с ласковой почтительностью во взоре. Цзинъянь видел этих двоих рядом мельком и издалека, но не имел на сей счет никаких сомнений. А когда спросил советника прямо, получил такой же прямой ответ: «Принц Юй полезен планам вашего высочества, я открыто пользуюсь его силой и связями, и ради того, чтобы удержать его доверие и направить его поступки в нужном вам направлении, пойду на все. Исключая, разумеется, нарушение приказов вашего высочества». Все – значит, все. Вот и думай теперь, что запретить господину Су напрямую, а на что закрыть глаза, морщась от недовольства самим собой… Свеча горела невыносимо медленно. Судя по тому, как долго сегодня пребывал в гостях у советника принц Юй, эта парочка успела бы обо всем сговориться, дойти до самых бесстыжих пределов этого «всего» и еще разок повторить. То, что потайная дверь, выводящая в поместье Су, отодвинулась, Цзинъянь понял сперва по отсвету на стенах, и лишь потом – по тихому звуку шагов. – Все? – спросил он у появившегося советника резче, чем намеревался, и тут же устыдился своей несдержанности. – Я приношу вашему высочеству извинения за задержку, – ответил тот плавно. Столь же плавно, как двигался… плыл, точно столичная дама, мелкими шажками. – Вашему пятому брату потребовалось время, чтобы рассказать мне то, что я и так знал, и уговорить меня на те действия, что я уже намеревался предпринять. Су Чжэ с поклоном пропустил его в дверь. – Вы говорите… – полуобернулся принц Цзин. – Об устройстве событий, посредством которых можно будет при всех надавить на гордость и самонадеянность Се Юя и тем самым заставить его самому вырыть себе могилу. Вы желаете заранее знать подробности этого плана? Он желал. Господин Су почтительно устроил его на подушках, налил ему воды, придвинул сласти – и начал рассказывать. План представлял собой превосходную ловушку именно на гордого и вспыльчивого хоу Нина, в чьих владениях никто не смел прекословить хозяину. Но чем дальше Цзинъянь выслушивал изложение этого плана, тем больше восхищение точностью задуманного мешалось в его душе с отвращением; как будто он съел редкое лакомство и, уже проглотив, ощутил тошноту. Должно быть, это отвращение можно было прочитать по его лицу, потому что Су Чжэ остановил свой рассказ и спросил: – Вы желаете указать мне на что-то важное или на упущение, сделанное недостойным? – Позвольте говорить с вами откровенно, – начал, поморщившись, Цзинъянь. – То, о чем вы рассказали сейчас, искусно придумано и может сработать… но от того не делается менее отвратительно. Люди, жестоко вовлекаемые вами в это дело, зовут себя вашими друзьями. Сяо Цзинжуй, с которым вас связывают сердечные узы, приглашает вас на свой праздник как самого дорогого гостя! А вы намереваетесь прилюдно опозорить его и разрушить его жизнь, лишь чтобы расправиться с хоу Нином для целей принца Юя. У вас действительно нет ни сердца, ни чувства соразмерности, советник? Советник даже не покраснел, и его голос прозвучал все так же ровно, однако мягкости в нем поубавилось: – Ныне Се Юй совершенно потерял представление о дурном и хорошем и должен быть устранен. Но позвольте вспомнить прошлое. Я знаю, у вашего высочества много лет назад был лучший друг. Говорят, командующий Се лично похвалялся, что зарубил его на поле боя, истребляя армию Чиянь. Неужели ваше высочество настолько мягкосердечны, что думаете сейчас о моих друзьях, а не вспоминаете вашего? – Да как вы смеете… – принц Цзин вскочил на ноги, чуть не опрокинув чашку. Советник Су поднялся медленнее и точно с неловкостью. – Прошу не гневаться на простолюдина, опрометчиво преступившего границы в беседе, – ответил он без капли смирения в голосе. – Смею надеяться, вы не выдвигаете сейчас передо мной прямой запрет, а лишь выражаете неудовольствие моими нравственными качествами? Ведь Се Юй, хоть и принадлежит к военным, явно не подходит под разряд тех доблестных солдат, которых вы мне запретили затрагивать в моих интригах. – Вы играете словами, как акробат шариками, и в них есть рассудительность, но нет сердца, – в сердцах бросил Цзинъянь. – Делайте что хотите. Вы прекрасно обходитесь и без моего одобрения. Он уже сам жалел, что завел этот разговор. Переспорить хитроумного советника было вряд ли возможно, а замаранным он уже себя ощущал. И имя сяо Шу тоже. Имя, которое хитроумный советник не имел права даже упоминать!.. – Несомненно, ваш недостойный советник не имеет сердца и руководствуется лишь соображениями о том, как вернее достигнуть цели. Когда я, как намеревался, помогу вам утвердиться в положении наследного принца, ваше высочество с полным правом сможет определить меру награды или наказания за мои действия, – равнодушно сказал тот. *11* Двадцать пять лет безмятежного счастья в любящей семье за одну ночь страха, позора и слез – много это или мало? Три года нежной дружбы и разделенного наслаждения за одну ночь предательства – достаточно? Сяо Цзинжуй опустился коленями на деревянный пол павильона, глухой к происходящему вокруг. Если бы он мог о чем-то молить небеса – то разве что о том, чтобы справедливость уступила место милосердию и молния поразила его с небес. Быстро и чисто. Но увы, тут не потребуется и молния – ажурная деревянная беседка, ставшая для них ненадежным пристанищем, вернее займется от горящей стрелы, которые сейчас летели в них во множестве. А остальные точно не заслужили смерти лишь из-за того, что он, мужчина и воин, вцепился зубами в собственный кулак, лишь бы не плакать в голос. Батюшка и матушка Чжо, Юйцзинь, Чансу... Даже Чансу, хитроумному Мэй Чансу, явно приложившему руку к устройству сегодняшнего бедствия, он не мог сейчас пожелать зла, как ни вызывал в своей душе ожесточение. Этот день был таким сияющим и праздничным! Ярким, как вышивка матушки на новом платье – золотые спирали, пожелание бесконечного богатства и всегдашнего благополучия. Веселым, как смех Би-эра и Юйцзиня, подтрунивающих насчет обильных даров ко дню его рождения. Красочным, как поединок батюшки Чжо и сановницы Ся на палочках для еды прямо в пиршественной зале. Добрым, как решение его прекрасного Чансу не держать обиды и прийти гостем в дом, где хозяин некогда покушался на его жизнь... Нет, обиды господин Мэй Чансу, пожалуй, не затаил. Где поднимает голову справедливость, уже нет простора для обиды и мести. Но сколь неприятно, однако, узнать, что на справедливость променяли именно тебя. Конечно, в последние дни Цзинжуй и сам ужасался проявлениям жестокой натуры своего отца, державного хоу Нина, с полнейшим равнодушием не щадящего жизни и доброго имени ни близких, ни невинных, ни уважаемых. Все – лишь камни под ногами ради достижения его собственных целей, таков уж его отец! Но к Цзинжую тот оставался странно благожелателен, по своим жестким меркам: после того, как сын посмел оспорить его решения, не запер его в доме, не поднял на него руки, даже пышный праздник в честь двадцать пятого дня рождения устроить не запретил. А ведь предупреждал великий учитель: «Служа отцу с матерью, увещевайте их как можно мягче, будьте почтительны и смиренны». Только вот Се Юй, хоу Нин – не отец ему. Мэй Чансу – не преданный возлюбленный. Мама, владетельная старшая принцесса – не безупречный идеал. Батюшка Чжо – не лучший и самый верный друг семьи. Даже барышня Гун из нежной красавицы превратилась в демона мести и ловит стрелы руками. Все переменилось... – Голову пригни! – скомандовал Юйцзинь, обхватив его обеими руками за затылок. Вот Янь Юйцзинь не изменился ни на волос. Даже капризные интонации из голоса не исчезли. Однако Цзинжуя он достаточно ловко прикрыл собой – а над ними обоими с настороженным и решительным видом стояла чусская принцесса и сжимала в кулаке только что пойманную стрелу. – Ты слишком хороший воин, чтобы изображать из себя утку на воде, которую способен подстрелить любой, – попытался пошутить Юйцзинь. – Давай, соберись. Не то твоя новоявленная сестричка меня убьет за то, что я тебя не уберег. Видишь, какая свирепая? – Братик!.. – мечтательно всхлипнула та. Юйцзинь выразительно закатил глаза. – Как бы мы ни были ловки, ни один из нас не неуязвим для стрел, – поморщился Цзинжуй и, не чинясь, вытер тыльной стороной ладони мокрые щеки. – Прости. Если отец… если хоу Нин решился отдать приказ стрелять, не оставит в живых никого. Милосердие и справедливость для него пустой звук, нет такого, что бы он не посмел совершить. – Если кто-то лишился рассудка и счел себя выше Неба, только на милосердие Небес нам и остается уповать, – вздохнул Юйцзинь. – А хоу Нин знатно взъярился. Накинулся на барышню Гун, словно бешеная лисица, а там уж и вовсе понеслось! Не сойдись все в одну точку, хоу, может быть, сумел бы сдержаться. Но тут одно за другим… Перед глазами Цзинжуя вспышками фейерверка пролетели все возмутительные события этого вечера. Сперва бесцеремонное вторжение чусцев, потом эта Нянь-Нянь с ее требованием выдать ей «братика», потом нарочитый смех и красивый рассказ барышни Гун, и на верхушку – гнев и яростная скорбь главы Чжо о давней потере, заставившие его порвать с родичем и союзником… Все сложилось, как части в головоломке. – У великого таланта приметный почерк, – сухо отозвался Цзинжуй и против воли покосился в сторону, где сжался в комок у стены, прикрыв голову руками, гений цилиня. Вопреки рассудку, точно дернули струну, прикрепленную к его сердцу: сразу захотелось сорваться с места, утешить, обнять. Этого расчетливого, бессердечного, самого опасного под этой крышей человека! Цзинжуй был мягкосердечен, но не наивен, прост, но не глуп. Он давно понял, что его милый друг приехал в столицу, рассчитывая выбрать покровителя, усердно прокладывает себе путь в мутных водах дворцовой политики, и куда его вынесет этот поток, знают одни боги. Желающий продвинуться при дворе должен отринуть сердечные привязанности и следовать за своим господином. И все же он надеялся, что, когда судьба разведет их порознь, Мэй Чансу отнесется к нему с честностью и даст понять, что больше не хочет, чтобы Цзинжуй, сын хоу Нина, следовал за ним. Он бы сохранил его тайну в самой глубине своего сердца; такой мудрый человек, как господин Мэй, не мог этого о нем не понимать. Но он пришел добрым другом в самый дорогой для Цзинжуя день – и нанес рану в самое сердце. Слава всем богам, что Мэй Чансу даже не глядел в их сторону. Струна у сердца Цзинжуя подрожала и успокоилась. Однако Юйцзинь проследил, куда был направлен его взгляд, и между его бровей собралась такая непривычная гневная складка. – Он ведь тебя не предупредил? – спросил друг сумрачно. – Верю, что он намеренно выбрал этот день, чтобы нанести хоу Нину удар как можно глубже – но даже не смягчил его для тебя? – Пилюли сердечные подарил… с намеком, – буркнул Цзинжуй нарочито грубо. Господин Су, конечно же, расслышал сказанное, поднял голову, однако промолчал. Бесценные пилюли, оберегающие сердце, резной агатовый флакончик на вершине горы подарков. Он в минуту беды поделился ими с раненым батюшкой Чжо, а сам флакон… да вот, в рукав и сунул. А лучше бы было выбросить, далеко и с размаху. – Скажи, братец Юйцзинь, бывает снадобье от разбитого сердца? – возвысил голос Цзинжуй. Он знал, что виновник этой досады его слышит, и не он один, что произносимое им заходит за всякие рамки, но не хотел, не мог сдержаться. – Я ведь полагал, что мой друг разделяет со мной привязанность, восторг и сердечное желание – а что мне думать теперь? То ли эти желания для него не много значили рядом с целью, к которой он стремился, то ли он был просто холоден ко мне и лишь притворялся все это время. Кто вершит великие дела, не обременяет себя мелочами; не так ли, господин Су? Мэй Чансу повернул к ним лицо. Глаза у него казались совсем темными, непроницаемыми, а обличие – бледным, точно вылепленным из дорогого фарфора. – Я знаю, что дурно ответил на твои привязанность и заботу, Сяо Цзинжуй, не пощадил ни твоих чувств, ни нашей дружбы, – произнес тот глуховато, но отчетливо, и душа Цзинжуя дрогнула, как бывало всегда при звуке этого голоса. – Но моя привязанность не была ложью, а мой подарок не был насмешкой. Клянусь в этом всем для меня дорогим… пусть меня демоны унесут за миг до свершения моих самых заветных планов, если я лгу! – А чем же это было? – горько спросил Цзинжуй, поднимая в пальцах резную бутылочку. – Сожалением – и попыткой помочь. – Голос Мэй Чансу, не сделавшись громче, обрел силу, заставил сильнее биться сердце Цзинжуя против его желания. – Прими их… пожалуйста! Последнее слово господин Мэй чуть ли не выкрикнул и тут же закашлялся, отворачиваясь. И такая… знакомая страсть прозвучала в этом выкрике, что Цзинжуй, почти не думая, вытащил притертую пробку и отправил сладковатый шарик в рот. Лишь потом, вздрогнув, опустил руку. Но не отравить же его вздумал Чансу, в самом деле? – Благодарю за подарок, – только и сказал он. Слава богам за то, что над крышей опять запели стрелы и не пришлось больше ничего говорить – а то он почувствовал, что слезы снова подступают. Новый залп накрыл несчастный изрешеченный павильон, пока они с Мэй Чансу сидели отвернувшись, вовсе не глядя друг на друга. Юйцзинь все так же обнимал Цзинжуя за плечи, твердо и с насупленным видом. Цзинжуй хотел сказать ему, что не надо, что он не ребенок, который нуждается в утешении, – но им овладело какое-то вялое безразличие. Сердце, прежде рвущееся от муки, стучало все спокойней, точно его кто-то ватой укутал. Может, и правда, чудесные пилюли помогли? Ах, Мэй Чансу, обо всем-то ты заранее позаботился… Громкий стон позади слился с испуганным воплем маленького телохранителя: «Брат Су!» Цзинжуй дернулся, повернулся в оцепенелом страхе, медленно, точно створка ворот на заржавелых петлях, но над осевшим на пол Мэй Чансу уже хлопотали двое, свое дело знающих. Главнокомандующий Мэн, сдернув с его плеча халат, зажимал кровь, из руки Фэйлю выпала, покатившись, переломленная стрела. Чансу отвечал им что-то быстро и тихо, но с явственным возмущением в голосе, и судя по этому, рана его была не из тех, что угрожают жизни. «Это все неважно, – подумал Цзинжуй отстраненно. – В охране поместья восемьсот человек, не менее трети из них владеют луками. Если положение не изменится, если хоу Нин не обуздает ярость в угоду рассудку, мы все тут рано или поздно окажемся утыканы стрелами, как шипами – плод каштана…» Он должен был испытывать страх смерти или сожаление о несбывшемся, но их не нашлось. И чувство к Мэй Чансу тоже остывало в груди, точно угли под пеплом. *** Расстояние, скрадывающее звуки, накрыло ватным куполом тишины богатое поместье хоу Нина. Ничего, нарушающего покой, оттуда не доносилось – но так обширна и изобильна строениями была усадьба хоу, что это не говорило ни о чем. Даже если сейчас кто-то там начал ссору, а то и сражался за свою жизнь в звоне мечей и яростных выкриках, за высокие стены не проникало ничего. Все, предположительно, двигалось, как задумал господин Су. Чусцы давно уже зашли в ворота, назначенный советником час наступил, однако не похоже, чтобы случился ожидаемый переполох. Оказалось ли это неизбежной неточностью расчетов – или просто плодом пагубного неведения принца Юя? Воздух был недвижен, душен, солдаты замерли в ожидании приказа принца в проулке неподалеку от главных ворот поместья. Выбить бы створку ворот, ворваться внутрь, выяснить, что там происходит, – но за подобное безрассудство пришлось бы тяжко заплатить позже. Ясная весенняя ночь казалось предгрозовой. Алый лаковый панцирь с золотым орнаментом лежал на плечах Юя, точно раскаленный. Он знал без всякого сомнения, что хитроумный план советника Су должен сработать, что слово, сказанное в нужную минуту, неизбежно посеет зерна вражды и распалит ссору, отколов от Се Юя его верного союзника Чжо Динфэна. Знал, но... Это никак не меняло того соображения, что советник слаб телом и даже не может поднять оружия в свою защиту, поэтому беспокойство терзало душу принца Юя. Он был не готов обменять это самое ценное из добытых им сокровищ даже на низвержение давнего врага. Дальнейшее случилось почти одновременно. В небе расцвел, плюясь искрами, крошечный голубой огонь. Створка ворот приоткрылась, и одинокий всадник припустил по улице быстрой рысью. Завидев его, начальник охраны принца Хуэй Яо дернулся к своему господину за советом, но принц Юй раздраженно махнул рукой, обрывая того. Может, им и следовало задержать гонца, но обнаруживать свое присутствие пока было опрометчиво. Однако нашлись те, кто думал иначе, – тут же дальше по улице послышался топот, недовольное ржание и гортанные выкрики. А там и до явления нового действующего лица оказалось недалеко. – Сановник Ся, – неглубоко поклонился Юй, скрывая удивление. Этот-то откуда взялся? – Ваше высочество принц Юй, – вежливо дернул подбородком Ся Чунь, который вел свою добычу с заломленной за спиною рукой, и потому ему было не до полных церемоний. – Вот, извольте видеть, обнаружил злоумышленника, тщащегося скрыться с места расследования. Сестра Дун вовремя предупредила меня сигнальным огнем. А вас что привело под эти стены в столь поздний час? – Я получил известие о том, что за стенами поместья творится недоброе, – отозвался принц Юй как можно более торжественно. – Советник Су доподлинно сообщил мне… – В этом замешан советник Су? – бесстрастное лицо Ся Чуня, похожее на лик каменного идола, чуть дрогнуло. – Советник Су вот уже полстражи назад должен был выйти из этих самых ворот. Судя по словам уважаемого сановника, там же находится и старший офицер Ся Дун. И вряд ли оба отвлеклись на лишнюю чарку вина на празднестве, как вы полагаете? Ся Чунь посмотрел на него почти весело. – А судя по вашим словам – и солдатам, которых я вижу за вашей спиной, – вы, ваше высочество, ищете моего содействия в том, чтобы вторгнуться во владение высокопоставленного военачальника, не имея за собой ничего, кроме «доподлинных известий»? – Если мое вторжение окажется ненужным, я прилюдно повинюсь перед старшей принцессой и прославленным хоу, ее супругом! – торжественно пообещал принц Юй. – Но если мои известия верны, а мы не остановим кровопролитие за высокими стенами, не придется ли после сожалеть о потерях? Повисло молчание. – Не мне вам напоминать, ваше высочество, что Управление Сюаньцзин держится в стороне от борьбы придворных фракций, – наконец сказал Ся Чунь твердо. – Я не вправе оказать вам содействие, если только вы, конечно, не пожелаете доказательно заявить в Управление о преступлениях против трона. Однако… – Однако? – Сестра Дун превосходный боец, и все же нынче она нуждается в моей поддержке, значит, положение серьезно. Я обязан прийти ей на помощь, это не обсуждается, и жалкий караул на этих воротах не посмеет меня остановить. Однако, если я не досмотрю за вами, и ваше высочество с отрядом тоже пересекут границы владения хоу Нина вслед за мной – вы должны будете пенять исключительно на себя и сами нести тяжесть последствий. Для человека, по воле службы держащегося в стороне от политики, старший офицер Управления Сюаньцзин был искуснейшим интриганом. – Все слышали? – Юй повысил голос. – Приготовиться!.. Ся Чунь единым рывком взвился в воздух и перемахнул стену. Звуков ожесточенного боя, криков и ударов после слышно не было, но вскоре левая створка ворот медленно приоткрылась. В щель тут же, как алая, поблескивающая металлом змея, втянулась колонна солдат принца Юя. Проходя мимо, он успел заметить, что караульные резиденции лежат на земле недвижно. Сразу за воротами-чжаймэнь во внешнем дворике Ся Чунь приостановился. Поднес к губам костяной свисток и выдул долгий переливчатый звук, похожий на трель птицы. Прислушался – и тут же, взлетев на крышу галереи, большим парящими прыжками унесся в темноту, где угадывались дальние выкрики, тупые удары и свистящий звук выстрелов. Написавший «юй» должен написать и «лян». Уж если он, Сяо Цзинхуань, решился войти ради достижения своей цели и, что скрывать, из опасения за участь хитроумного советника Су, нечего ему топтаться перед защитным экраном, точно злой дух, не решающийся проникнуть в дом. Он шагнул вперед, а Хуэй Яо обнажил меч и пошел в полушаге за со своим господином, бдительно его прикрывая. Во внутреннем дворе распоряжался, отдавал приказы, грозил и царил Се Юй. Лицо его, как говорится, блистало естественной свирепостью – и вовсе вспыхнуло яростью, когда он увидел явление принца Юя с вооруженной свитой. На мгновение он потерял дар речи и за это время, несомненно, успел замыслить массовые казни для своих нерадивых домочадцев. – Ваше высочество! – загремел он. – Что у вас ко мне за дело? Достойно удивления, что вы пожаловали в мой дом незваным, – и возмутительно, что вторглись с воинской силой. Или в Великой Лян больше нет закона? Прошу немедля меня покинуть, иначе не обессудьте за неласковый прием. – Сиятельный хоу! – отозвался принц Юй ему в тон. – Разве в Великой Лян больше нет закона, раз за стенами вашей резиденции идет война? Здесь поистине творится смертоубийство! Горит огонь, свистят стрелы, и только боги знают, кому удастся покинуть этот дом живым. «Где мой прекрасный советник Су? Где так необходимый мне для моих планов Чжо Динфэн? И куда, гуй его побери, умчался старший офицер Управления Сюаньцзин?» – Вздор! – отрезал Се Юй, не задумавшись ни на миг. – Кто бы вам ни сказал это, он наглый лжец. Ступайте отсюда и разберитесь с ним – пока я не потерял терпение и не забыл с вами о всякой почтительности. Все происходящее здесь – мое личное дело. «Вот вы и ошиблись, ваше сиятельство. Мой цилинь мне не лжет!» – Но я никак не могу уйти, не засвидетельствовав почтения виновнику сегодняшнего торжества и его благородным гостям. Почтенному советнику Су. Сановнику Ся Дун… – Принц Юй улыбнулся, показав зубы. Ему не пришлось даже глядеть на своего начальника охраны: солдаты моментально сдвинули ряды плотнее. – Уходите. Госпожа Ся гостит на женской половине в покоях моей супруги, – ответил Се Юй отрывисто, тем голосом, которым можно было бы скомандовать лучникам «К бою!». – Несообразно будет ее беспокоить, тем более самозваным гостям. – Может, нам спросить об этом саму драгоценную старшую принцессу? – произнес Юй вкрадчиво. Тетушка Лиян в своем расшитом парадном наряде выступила из темноты за спиной хоу почти бесшумно. – Сяо Цзинхуань приветствует тетю! Очень кстати она явилась, уже затем, чтобы сделать очевидной беспомощную ложь своего мужа. Но тетушка Лиян доказала Юю, что он еще не исчерпал меру своего удивления на этот вечер. Всегда такая спокойная, любезная, не перечащая супругу старшая принцесса – и поднесла нож к горлу с угрозой покончить с собой? Широкое лезвие в ее пальцах не требовало усилий, чтобы одним взмахом перерезать жилу, и нежная рука не дрожала. Воистину, потрясение, в которое искусно вверг этот дом гений цилиня, не оставило нетронутым никого! И как последняя капля в чаше, заставляющая ее перелиться, среди двора отточенным прыжком приземлился офицер Ся Чунь, громогласно заявивший: – Хоу Нин, прикажите вашим солдатам опустить оружие! Если еще хоть одна стрела ваших солдат пролетит в сторону павильона, где укрылась старший офицер Управления Сюаньцзин, я объявлю, что вы злодейски покушались на ее жизнь, открыто противодействуя назначенному самим императором расследованию! – А я, почтенный дядюшка Се, с прискорбием буду вынужден это подтвердить, – склонил голову принц Юй. – Я самолично видел сигнальную ракету, которой офицер Ся Дун звала на помощь. Се Юй перевел затравленный взгляд с острого железа у шеи своей жены на офицера Сюаньцзин в боевой стойке и на нахмурившего брови принца Юя, за спиной которого замерли его телохранители. Прошипел сквозь зубы заковыристое проклятие и звучно скомандовал: – Прекратить стрельбу! Покатилось с гонцами вглубь сада, передаваясь от одного к другому: «Стражники резиденции Се, слушайте приказ. Сложить оружие!» Удовлетворенно кивнул, выпрямляясь, старший офицер Ся. Принц Юй широко улыбнулся ему и поклонился: – Ведите, достойный сановник! Зрелище было прежестокое. Выходящие из павильона гости в ярких нарядах оказались не менее ярко и вызывающе перепачканы кровью, своей и чужой. Больше прочего досталось семье Чжо, но – хвала богам за непревзойденное искусство самого главы Чжо и за то, что первые бойцы Поднебесной оказались здесь, чтобы прийти ему на помощь! – раны его не вызывали опасений, и свидетельствовать на предстоящем расследовании он мог. И желал, судя по словам на устах и решимости во взгляде. Се Юй мог хоть все зубы стереть, скрипя ими от негодования, а положения дел было уже не изменить. Первейший наемный меч хоу Нина ныне обратился против него, грозя разоблачить все его преступления, и все благодаря хитроумному замыслу великолепного советника Су. Советник, залог будущего возвышения принца Юя, уже заслуживший всяческое его расположение и почтение, стоял у стены, зябко кутаясь в плащ, жался к своему маленькому телохранителю и был бледен, но не изменил своему обыкновению зорко следить за всем и вся. – Не извольте беспокоиться о ничтожном, ваше высочество, – поклонился он коротко. – Опасности этого вечера уже позади, теперь ваша очередь мудро распорядиться тем, что добыто их ценой. Пока Чжо Динфэн с семьей официально принимал покровительство и защиту пятого принца, Ся Чунь из Управления Сюаньцзин наслаждался минутой заслуженного торжества, не давая бледному от гнева Се Юю скрыться с глаз и выставляя напоказ перед всеми его свидетельства его падения: – Се Юй, хоу Нин, как посмели вы самовольно и бесчинно пожелать забрать жизни достойных сановников двора и иноземных послов, обласканных гостеприимством государя? Цин Мэн, сановник Ся, кэцин Су, посланник Юэ – уже одного имени из нескольких достало бы, чтобы закричать: «Преступление!» Сяо Цзинжуй пребывал в объятиях своей матушки, убравшей нож. Мэн Чжи и Ся Дун о чем-то негромко бранились. Чусский посланник повел к выходу свою подопечную принцессу, чьи шелковые рукава были иссечены металлом не меньше, чем у прочих бойцов. Хорошая же невеста достанется брату Нину, к его немощи как раз пригодится в доме рука, которая чуть что – хватается за оружие! Су Чжэ тоже сделал несколько шагов – и пошатнулся с тихим стоном... Несмотря на свое почтенное положение, принц Юй оказался подле него прежде прочих. Подхватил его за талию – преданный Фэйлю дернулся было гневно, но Су Чжэ усмирил его одним «тш-ш!». – Вам дурно? – выдохнул Юй. Сердце его колотилось то ли от тревоги, то ли от мысли о стройном теле, которое он, под всем этим ворохом халатов, но все же держал сейчас в объятиях. – Братец Су ранен, – ответил за того маленький телохранитель. – Ваша самоотверженность, господин Су, превышает всякие пределы благоразумия! – выговорил своему советнику Юй ревностно. Никакие заверения, что рану перевязали и она не угрожает жизни, ничуть не могли уменьшить его тревоги. – Хуэй Яо, повозку! Он окинул взглядом дорогу от дальнего павильона до ворот и решительно подхватил господина Су на руки. – Ваше высочество!.. – залепетал тот, неподдельно потрясенный. – Как можно? – Вы пострадали у меня на службе, господин, а ваше здоровье и так хрупко, – отрезал принц Юй и зашагал к выходу. С каждым шагом его сердце колотилось все сильнее и сильнее, и не тяжесть ноши стала тому виной. *12* Обстановка была роскошной, ложе – мягким, а хозяин – радушным. И все это следовало принять, не ропща. – Нет-нет, господин Су, и не возражайте! Вам нужно лежать. Вы – мой дражайший гость, это – Павильон камелий, который в вашем полном распоряжении, сколько потребуется, в этой чашке – полезный для кроветворения мясной навар, а в чарке – гранатовое вино, которое все целители единодушно считают средством, поддерживающим соки тела при потере крови. Лекарь Сю предложил зашить вашу рану тончайшей шелковой нитью, чтобы след от повреждения был в будущем как можно незаметнее. – Я шью легкой рукой, ваше высочество, но все же эта процедура болезненна, и я предложил бы господину выпить макового настоя, если он не будет против, – вставил лекарь принца Юя торопливо. – Ваше высочество непозволительно добры к простолюдину, доставившему столько хлопот, – все еще пробовал прекословить Су Чжэ. Всю дорогу в повозке он провел молча, сомлев от ранения, но теперь, отлежавшись, попытался вернуться к излишней церемонности. – Мой лекарь вполне может зашить подобную рану, и не придется прибегать к помощи столь ученого мужа, как целитель Сю. – Как говорится, если рыба уже в сачке, к чему ловить еще? – принц Юй мягко улыбнулся и накрыл его ладонь своею. – Вашего лекаря не оказалось рядом в час нужды, а мой уже рядом с вами. Он пользовал меня самого, не тревожьтесь. Если же ваше волнение из-за макового настоя...– внезапно догадался он. «Не подумал бы господин Су, что я пытаюсь его хитро опоить для собственных целей». – Да, – в волнении подхватил раненый, – именно в нем. Прошу меня простить, ваше высочество, но я предпочитаю быть в сознании, пока еще могу этим управлять. Привычка после опасной жизни в цзянху. Никогда не знаешь, где ты очнешься – в окружении врагов или друзей. Хрупкий, слабый человек, защищенный лишь искусностью своего ума – конечно же, ему было нелегко выживать среди разбойной братии цзянху и тем более пугала возможность затупить свое главное оружие одурманивающим настоем хоть ненадолго. Даже теперь, в безопасности, над ним властны старые привычки! – Я могу воздействовать на точки, которые отчасти избавят раненое плечо от чувствительности, – по кивку Юя с готовностью предложил лекарь. – Отчасти – но не до конца. Прошу господина простить ничтожному то, что ему придется претерпеть. Принц Юй придвинулся поближе и произнес как можно убедительнее: – Позвольте мне быть в это время рядом, господин Су, и хоть как-то отплатить своей заботой за тот дар, что вы мне принесли. Вы – моя драгоценность. Только ваш непревзойденный талант мог повергнуть Се Юя, используя сразу слабости его характера и силу его всегдашнего союзника. Дозволено ли оставлять царапины на бесценном нефрите? Допустимо ли вредить острым железом телу, являющемуся вместилищем такого несравненного разума? Понятно, что попавший в ловушку Се Юй потерял голову от ярости и был готов уничтожить собственного сына, но все равно, такого варварства принц Юй ему не простит! А у господина Су, пусть отчасти обездвиженного лекарскими стараниями, еще хватало сил на сопротивление: – Ваше высочество, вы и так слишком добры к своему ничтожному слуге, и я просто не смею отнимать у вас ваше драгоценное время… Чтобы пресечь эти глупости, недостойные столь глубокого ума, Юй склонился и произнес ему на ухо, так, чтобы лекарь не услышал – или хотя бы мог с полным соблюдением приличий сделать вид, что не услышал: – Поверьте, я с радостью готов уделить вам сколько угодно своего времени, днем или ночью. Ваши наставления добавляют мне мудрости, ваши печали заставляют меня тревожиться, а ваш облик волнует мое сердце. Нежный румянец на лице господина Су стал ему лучшей наградой. – Ваше высочество, – сдавленно прошептал он, но продолжить не успел. Лекарь Сю коснулся его кожи иглой, и Су Чжэ совсем по-девичьи ойкнул. Юй положил ладонь его здоровой руки поверх своей и успокаивающе погладил. – Быть может. вам будет легче, если вы сожмете мою руку. Или отвлечетесь на мои увещевания. Вы же понимаете, что вам не следовало настолько рисковать собой; среди тех, кому пришлось выдержать эту безумную атаку, все прочие были умелыми бойцами и лишь один – беззащитен и уязвим, и сейчас он лежит передо мной, раненый, и сердце мое наполняется досадой... Да не робейте же, господин Су, стисните пальцы, мне вы руку не сломаете, даже если постараетесь. – Разве я посмею... – господин Су выглядел одновременно и томным, и измученным. – Не след простолюдину самому касаться руки императорского отпрыска. Обычно его речи бывали много решительней и, была ли телесная слабость тому причиной или сердечное волнение, выглядело это сокрушительно прелестно. – Но разве простолюдин, – произнес принц Юй вполголоса, смиряя бьющееся сердце, – может отказывать циньвану в просьбе? Да еще в такой малости? Смелее. – Не смею и дальше спорить с вашим высочеством. – Если бы советник Су не был так измучен событиями этой ночи, он бы и поклон отвесил по всем правилам придворного этикета. Но ущерб, который он претерпел, заставил его отбросить возражения, и он сжал пальцы поверх кисти Юя. Зашить рану – простое дело. Самого Сяо Цзинъхуаня, пусть он был принцем высшего ранга, а не солдатом, штопали не раз. Но эти отчаянно стиснутые пальцы, бледность, страдания, которые у обычного человека не вызвала бы такая пустячная причина, казались сейчас признаком особой утонченности и лишь разжигали в нем влечение. О, он будет очень осторожен, он не станет слишком спешить, чтобы не причинить неудобства и не истощить силы прекрасного господина Су... но он уже непреложно знал, чем увенчается пребывание советника в его доме. *** Когда поздно вечером глава Мэй не вернулся с празднества от своего друга Цзинжуя, ни у кого из его домочадцев это не вызвало волнения. Во-первых, с ним был Фэйлю, во-вторых, сам молодой господин Сяо заботился о главе с такой давней и трогательной нежностью, что не позволил бы ничему его обеспокоить, от дурных людей до холодных сквозняков. Поэтому лекарь Янь позволил себе на ночь полчашечки сливового вина за здоровье главы; эх, по правде говоря, за такое здоровье вино следовало бы хлестать кувшинами, чтобы подействовало! Сон его был покоен, утро бездеятельно, а пробуждение… Никому не понравится, если тебя, не дав проснуться, трясут, точно хорек пойманную мышь. При невеликих размерах Фэйлю обладал выдающейся силой и мог, например, обхватив взрослого человека, взлететь вместе с ним на крышу, что почтенный Янь Фу как-то раз испытал на себе. Увы, к этой силе не прилагалось здравомыслие. – Что ты меня дергаешь, неуемное дитя? – возопил он. – Что случилось? – Братец Су ранен. Зовет. Иди! – заявил тот непреклонно, сложив руки на груди. Одновременно проклиная сливовое вино, в спешке подвязывая волосы и натягивая халаты, хватаясь за лекарский ящик и крича слугам, чтобы скорее закладывали повозку, лекарь Янь не сразу нашел время спросить: – Как? Когда точно? Куда именно ранили? Кто с ним сейчас и где он? – У ядовитой змеюки! – ухмыльнулся Фэйлю и сунул ему в нос какую-то бумагу. С этого и следовало начинать! Знакомыми, хоть и слегка неровными знаками, на ней было начертано: «Когда в воздухе поют стрелы, скромным ученым стоит ниже пригнуть голову. Вчерашние небрежность и беспечность стоили мне раны в плечо, и, хотя жизни она не угрожает, в своей милости его высочество принц Юй проявил обо мне заботу и дал приют. Почтительно молю моего доброго лекаря навестить меня в усадьбе пятого принца и дать мне особые наставления относительно поправки здоровья. Ваш недостойный пациент Су Чжэ». В бессильном облегчении лекарь Янь швырнул в спину мелкого паршивца пустой чашкой. Не попал, конечно. *** – Имеет ли ничтожный несравненное удовольствие видеть почтенного лекаря Яня, который давно пользует господина Су? – Словам сопутствовал не так чтобы глубокий поклон. – Недостойный Янь Фу приветствует мудрого собрата по искусству, который пришел господину Су на помощь в час нужды. – Ответный поклон вышел ничуть не глубже. На этом церемонии закончились и можно было перейти к делу. – Как он? – У него, почтенный Янь, – начал рассказывать домашний лекарь принца Юя, – на плече рана от стрелы длиной в полторы моих ладони. Саму стрелу я не видел, но боги были милостивы, кость оказалась не задета, а годы господина Су достаточно молоды, чтобы мясо наросло легко. Я зашил кожу паутинным шелком и увлажнил настоем пятилетнего алоэ, но все же господин советник слаб, и с самого утра его треплет лихорадка. С этой бедой достало бы справиться и моих ничтожных сил: я подготовил женьшеневые пилюли и исцеляющий порошок для курительниц, сложенный из сушеных грибов рейши и миртовых листьев, но тут господин попросил позвать вас со словами, что не всякое снадобье пойдет на пользу его слабому дыханию и что вы знаете его давнюю болезнь лучше, чем кто-либо другой… Чтобы своенравный глава Мэй позвал к себе на помощь не кого-то, а лекаря, да еще второго в придачу к уже опекающему его первому? Скорее небо упадет на землю, а великий дракон выпустит жемчужину из пасти! Или его нынешний целитель полный дурак (не похоже), или тому и впрямь изрядно худо (не допусти боги!), или… или лекарь Янь сейчас это узнает с его же слов. Соревноваться с главой Мэй в хитроумии и гадать он не собирался. Хитроумный глава лежал в постели с испариной на лбу и томным страданием в глазах и даже попыток не делал приказать немедля принести ему свитки, бумагу, кисть и самые свежие столичные новости. Подозрения лекаря Яня окрепли. Хотя испарина-то была самой настоящей, и рана горячей, как положено ране, и беспокойство во взгляде – неподдельным. Лекарь Янь развернул футляр с иглами, разогрел мази, попросил принести чайник с водой и еще одну жаровню. Слуги засуетились, местный лекарь с поклоном отступил, а глава Мэй вцепился в руку Яня, словно намеревался, держась за нее, выкарабкаться на берег из воды. – Лекарь Янь, помогите! – зашептал тот жарко, едва они остались одни. – Мне срочно нужно домой. Немедленно! – Зачем же? Ты говори, говори, я слушаю… – отозвался лекарь, примеряясь с иглой. – Мои дела! Я должен обсудить сложившееся положение дел с прин… – Ли Ган предупредит его высочество, что твое здоровье не позволит заниматься делами в ближайшие несколько дней. То же самое я скажу хоть Желтому Императору, если он поинтересуется тобой с небес. Язык отдельно – а руки исполняли привычное сами по себе; лекарь Янь поставил еще две иглы. Рука у него была легкая, а терпение Мэй Чансу при любых, даже самых болезненных, лекарских процедурах – почти безграничным. Даже странно, почему при этом тот ненавидел отвары, жаловался на горечь даже с безвкусными и старался их избежать с хитростью, достойной лучшего применения. – Но заботы Союза Цзянцзо!.. – Подчиненные главы передают ему пожелания скорейшего выздоровления и изумляются, как его угораздило подставиться под стрелы и почему этот негодный Фэйлю не сумел его защитить? – Не ругайте Фэйлю, – произнес глава просительно, – он ловил эти стрелы руками не хуже, чем воробей мух. – Я не намерен ругать никого, кроме больного, намеренного встать с ложа раньше, чем это советует лекарь. Пять дней – самое меньшее! Даже хорошо, что в гостеприимных стенах его высочества пятого принца у вас будет меньше соблазнов заняться делами. – Соблазнов!.. – простонал Мэй Чансу. – Вы ли не знаете мои обстоятельства, дядюшка? Принц Юй смотрит на меня, как голодный на медовую лепешку, того и гляди – откусит. – Лишь бы ты не откусил у него слишком много, – ответил целитель хладнокровно. – Но, знаешь ли, иной мужчина всю жизнь проживет с женой-лисой, прежде чем догадается о неладном. Уж он-то был в курсе самых личных секретов главы с того дня, когда Линь Чэнь попросил его присмотреть за беспокойным Мэй Чансу в столице. Хули-цзин – ну и ладно, лишь бы в лисью форму не оборачивался, в животных недугах Янь Фу не был сильно сведущ. Пополняет силы в весенних удовольствиях? Свойственно его природе и разумно, ведь воздержание противно естественному порядку вещей и перечит дао. Делает это в сношениях с мужчинами? Да на здоровье, если боги распорядились так причудливо! Делит свою благосклонность между многими потому, что добродетелен и не желает этим губить никого? Трижды заслужит этим благое перерождение! – Но господин Янь, – жалобно заныл хитрец Мэй Чансу, – как мне быть? Драконий отпрыск – это же не молодец из Цзянцзо, как я не дам ему того, что он желает, и раз, и другой? Когда его высочество намерен оказать простолюдину внимание, верх неуважения отказать ему в этом. А ваш ничтожный пациент ведь не из «облачного камня» с гор Дали сделан, как ему запретить себе получить удовольствие… Что же мне делать? – Что-что, – проворчал лекарь. Склонился к самому его уху и добавил тихо: – Закрыть глаза и думать о Великой Лян. *** Господин Су лежал в постели. Его распущенные волосы (которые слуги вычесали с ароматной рисовой пудрой, умастили и подвязали шелковой лентой) разметались по подушке, лицо (умытое росной водой на мятных листьях и розовых лепестках) отливало бледностью, но уже без следа той лихорадочной испарины, которая заставляла о нем неподдельно тревожиться. Эту естественную, домашнюю красоту принц Юй не имел возможности видеть прежде, когда навещал советника с визитами. Тогда гладкий шелк волос был затянут в безупречную придворную прическу и увенчан нефритовой заколкой, и лик советника Су казался бесстрастным, как у статуи в храме. – Как ваше драгоценное здоровье? – озаботился принц Юй спросить первым делом, присев у ложа больного. – Нет-нет, не трудитесь формальностями, господин Су. Вы мой гость, и гость почетный. Мэй Чансу сделал попытку подняться, но принц положил ему руку на грудь, мягко удерживая в постели. – Ваше высочество, я уже много раз говорил вам, что вы слишком добры к своему слуге, – заговорил тот торопливо. – Ни мое происхождение, ни мои таланты не заслуживают столь пристального внимания. – Если господин поименован гением цилиня, кто усомнится в его талантах? И кто забудет, что цилини приходят к нам прямиком с небес? – принц Юй мягко усмехнулся. – Но здесь и сейчас вы не ради трудов вашего несравненного разума, а для покойного отдыха после ранения. Достаточно ли о вас заботятся? – Ваши слуги предупредительны, я не знаю, чего еще могу пожелать. Я смущен, ведь такое внимание пристало лишь высокопоставленной особе. Скромность его украшала, однако препятствовала сиюминутным желаниям Юя, а значит – должна была быть отброшена. В конце концов, тот, кто занимает мысли пятого принца, просто не может быть заурядным простолюдином ни в малейшей степени. – Вы мой гость – а значит, поставлены выше всех прочих, иначе и быть не может, – отмахнулся Юй. – Я приказал принести сюда легкую трапезу, разделите ее со мною? Суп из мидий с шафраном; говорят, он полезен для восстановления жизненных сил. Господин Су пробормотал что-то вроде «с радостью», понятливые слуги расставили поднос с плошками и чашечками изысканного фарфора и скрылись, точно испарились. Можно было придвинуться чуть поближе и заговорить вкрадчиво: – Если уж мы остались одни, словно пируем наедине на лоне природы, прошу вас отбросить условности, которые стесняли бы нас в иное время. Давайте вести себя как в цзянху – сообразно естественной простоте и скромности. К тому же вы ранены, и вам не стоит делать лишних движений. Позвольте вам помочь. Ведь без помощи добрых людей, говорят, на просторах рек и озер не выжить... – Но ваше высочество!.. Моя рана не столь серьезна, чтобы я не мог удержать в руке палочки. Это было отрадно слышать в свете всех будущих надежд принца Юя на телесное удовлетворение, потому что его отнюдь не прельщало держать в объятиях истомленного недугом человека, готового всякое мгновение лишиться чувств. Однако он с серьезным лицом возразил: – Чем тщательней вы побережетесь сейчас, тем быстрее встанете на ноги. Этот довод для вас недостаточно убедителен, господин Су? Ладно, не стану с вами лукавить, ваш ум слишком остер. Признаюсь без уловок: мне это попросту приятно. Тот потупил глаза и сам, без принуждения накрыл своей ладонью руку принца. – Я с радостью разделю с вами трапезу, ваше высочество. Но позвольте мне сохранить остатки гордости и самому взяться за пиалу с супом. Это оказалась если не окончательная сдача в плен, то уже явственное отступление, а гордость гения цилиня действительно была хрупка так же, как его сложение. – Будь по-вашему, но позвольте, я хотя бы помогу вам сесть. Обопритесь на меня. Больной и глазом не успел моргнуть, как его обняли за талию, усадили, обложили подушками для большего удобства, и принц устроился совсем рядом с ним, так близко, что его рукава касались нижнего платья Чансу. Они без лишних разговоров отдали дань превосходному пряному супу, и лишь когда на донышке чашки оставался едва глоток, принц Юй напомнил напрямую о причине их нынешнего уединения: – Вам пришелся по вкусу суп с шафраном? Как непревзойденный ученый, вы наверняка знаете, что эту пряность растят за западными горами как подношение Будде. Но вот ведомо ли вам, что его запах еще считают благовонием, усиливающим желание? Не знаю, верить этому или нет – я действительно чувствую сейчас томление, однако сомневаюсь, что это шафран тому причиной. Он посмотрел прямо в лицо господина Су – Мэй Чансу, гения цилиня, несравненной жемчужины в оправе его собственного венца, залога его будущего возвышения. Поразительно, но сейчас куда страстнее, чем о грядущем пути к трону, он мечтал о том, как это тело жарко прильнет к его собственному. Су Чжэ казался таким скромником, сплошной лед и камень, и все же принц Юй был уверен, что на ложе тот окажется самым изысканным лакомством, достойным драконьего сына. И не важно, что тот сейчас еще не собирался сдаваться и находил довод за доводом: – Но вы не можете быть уверены, что это не действие шафрана! Представьте, сколь расстроены вы будете впоследствии, если выяснится, что дело лишь в благовонии. Я умоляю, ваше высочество, не поддаваться тем желаниям, что могут принести вам лишь огорчение. – Не поддаться им прямо сейчас трудно, – сказал принц Юй вкрадчиво, – однако если вы просите меня об этом, я подчинюсь. Но ведь не будет вреда, если я всего лишь поцелую ваши пальцы, которые пахнут этим чудесным ароматом? А если и ваше сердце при этом забьется сильнее, я буду знать, что шафран тут совсем ни при чем! – Он решительно взял руку Чансу в свои. – Ваше высочество, не стоит... – испуганно залепетал Мэй Чансу. – Мое здоровье оставляет желать лучшего, и учащенное сердцебиение может оказаться скорее признаком болезни, чем вспыхнувшего желания!.. «Однако ты не отрицаешь и вторую возможность, хитроумный гений цилиня?» Юй ответил не словами – но и вправду поднес его руку к своим губам и принялся покрывать поцелуями ладонь и запястье. Очень легкими, пока еще сдержанными, но тем не менее откровенными настолько, как если бы он уже прилег к Мэй Чансу рядом и распахнул халаты. – Ваши ладони такие мягкие! Легко поверить, что они не касались ничего тяжелее кисти... но именно кисть в ваших руках – грозное оружие. Такое же причудливое сочетание несочетаемого, как и то, что ваш острый ум заключен в оболочку настолько пленительную. Я теряю голову от вас, знаете? Весенние страсти равно покоряют самые знатные и самые простые сердца. – Вы смеетесь над бедным ученым, – кротко вздохнул Мэй Чансу. – Как мое немощное тело может потрафить изысканному вкусу вашего высочества? – Вы осуждаете мои вкусы, дорогой Чансу, или упрекаете меня в том, что я сказал вам неправду? Принц Юй притворно нахмурился, и Мэй Чансу, охнув, в волнении сжал его ладонь. Куда подевалось его изысканное красноречие, когда он, запинаясь, выговорил: – Как бы я мог... как бы я посмел... Я могу лишь умолять о прощении, – он низко склонил голову, почти касаясь губами их переплетенных рук. – Оно непременно будет вам даровано – как я могу сердиться на того, кого так хочу, – шепнул Юй. Не в настроении больше терпеть и не желая слушать, он потянул за прядь распущенных волос, заставляя Мэй Чансу откинуть голову, и накрыл его узкие губы своими. Пикантный привкус шафрана переплавился на устах в сладость меда. Скромник Мэй Чансу ждал этого поцелуя, вне сомнения: его губы были дразняще приоткрыты, язык скользнул навстречу и сплелся с языком Юя, в горле родился едва слышный вибрирующий вздох – и только мучительным усилием воли принц не стиснул его в объятиях немедля, опрокидывая на постель. – Вы будете моим, – выдохнул Юй ему в губы, сминая их жадными прикосновениями, отстраняясь и снова припадая к ним, как к чарке со сладким вином. – Будете, как только лекарь скажет, что вам это не повредит. Я позабочусь о вашем наслаждении, нанижу на свое копье и заставлю кричать от блаженства. Заставлю вас испытать желание такое же яркое, как то, что терзает сейчас меня, когда я держу вас в объятиях. Да чтобы все демоны в преисподней Яньло рвали на части того недоумка, что посмел выпустить в советника стрелу, когда принц так страстно его желает! *** Братец Су сказал ему уходить домой и прийти через пять дней. Пять – это одна ладонь, это просто. Еще он сказал, чтобы Фэйлю ни в коем случае не дал тут себя никому увидеть и совсем не входил в его комнату, если там кто-то будет, даже если ему покажется, что братца Су обижают. Нет, никто его здесь не обидит, в этом братец Су дает ему самое верное железное слово, такое же крепкое. Эта их с братцем Су давняя присказка, про верное железное слово, появилась, еще когда Фэйлю был маленьким и глупым. Теперь он, может, стал и не такой умный, как Су-гэгэ, но уже много понимает. И что железо ржавеет, и что братец Су не всегда говорит правду. Но сейчас он чувствовал себя совсем-совсем виноватым. Глупый Фэйлю, не поймал стрелу! Много поймал, а одну – нет. Ловить стрелы было весело, а потом стало плохо. Лучше бы эта дурацкая стрела ударила прямо в него! Фэйлю быстрый, он бы увернулся. Он потом сломал эту стрелу три раза, ногами потоптал, на наконечник три раза плюнул и зарыл его в землю в саду, а где – никому не сказал. Хотел вовсе в отхожее место выкинуть, но подумал, что такую злую штуку, да еще на которой кровь Су-гэгэ, надо охранять. Все равно Су-гэгэ болеет, лежит в постели. И все из-за него! Фэйлю немного побился головой о столб, но это помогает, когда ты злой, а вот когда виноватый – совсем нет. Поэтому он два дня подряд слушался скучного Ли Гана, и пельменей с кухни не таскал, и со двора убегал, только когда никто не видел. Невесело! Дядька Мэн не приходил подраться, тетушка Цзи не делала сладких рисовых колобков, а по ночам в комнате братца Су было так пусто, что Фэйлю снова стало сниться страшное: большие красные ворота с перекладиной наверху, от которых его кто-то гонит метелкой... Чтобы не было пусто внутри, он каждый день прибегает смотреть сверху на комнаты братца Су. У принца-змеюки в доме весело. Там ходит женщина, от которой вкусно и тревожно пахнет. Тот же запах был на новых игрушках, которые ему принес брат Су. Фэйлю игрушки взял, а потом спрятал коробку на самую верхнюю полку. Еще у нее красные полоски на глазах – не у коробки, у женщины. Когда Фэйлю был совсем маленький, еще до брата Су, он видел такие полоски на масках. С масками танцевали и прыгали, а его и близко не подпускали. Вот и к ней Фэйлю не подойдет. Она трогала его вещи, она сломала маленького сокола, от нее пахнет злостью и хочется спрятаться. Поэтому Фэйлю смотрит за всеми с крыши, где его никто не разглядит. Женщина с полосками к братцу Су не заходит вовсе, а вот змеюка ходит каждый день. Когда дней станет столько, сколько пальцев на руке, Фэйлю тоже будет можно зайти. Змеюка хочет валять братца Су по постели, это даже с крыши видно и слышно. Су-гэгэ это любит, только думает, что Фэйлю не знает. А как не знать, он же не глухой. И еще он знает, что не надо бежать на помощь, братца Су в постели не обижают, даже когда тот кричит: «Ах! Ах!» Это игра такая. (Да ну, какая игра? Скукотища!) Но братец Су потом ходит довольный, будто пил сладкое вино. Фэйлю пробовал вино, ему понравилось, но много ему не разрешали. А про братца Су ему Чэнь-гэгэ объяснил. Как дело было? Чэнь залез с братцем Су на кровать, стал с ним пихаться, а тот – кричать, и все звал его по имени – хотя чего звать, вот же он? Странно было, шумно, как не посмотреть! Фэйлю и свесился с крыши, а его взяли и заметили. Потом Чэнь-гэгэ хвать его за шиворот и отвел в сторону, но не ругать, а поговорить. Обычно Чэнь вредный, он дразнит Фэйлю, пугает всякими неприятными штуками и ловит всюду, от него не убежишь. Но когда он говорит про братца Су, то говорит правду. Оттого с тех пор Фэйлю твердо знает: он должен защищать Су-гэгэ всюду, только в кровати не надо. И все-таки лучше бы Су-гэгэ играл не со змеюкой, а с кем-нибудь еще. С дядькой Мэном, например. И дома... *** «Ваше высочество, можно!» – сладкой музыкой прозвучали эти слова в ушах принца Юя. Даже ожидание подарка в праздник никогда не приносило принцу столько радостного предвкушения, сколько эти слова его домашнего лекаря. Господин Су был хрупок, как точеный нефрит, и отрадно, что его драгоценное тело наконец оправилось от раны, которую какой-нибудь отъявленный вояка вроде седьмого брата, конечно, назвал бы царапиной, однако немощного ученого она одарила лихорадкой и уложила в постель. Юй сам бы хотел бы уложить его в постель. Для совсем иных занятий. Он, Сяо Цзинхуань, был достаточно опытен в весенней науке, чтобы отличать предложенное нехотя, из обязательного почтения, из робости, или, всего хуже, по принуждению – от порожденного влечением. Достаточно красив и искушен, чтобы такое влечение вызвать. И слишком высоко себя ценил, чтобы срывать что-либо помимо плодов страсти, шла ли речь об усердии законной жены ради зачатия наследника или о ласках обитателей парчовых домов. Но в том, что тело господина Су откликалось на его зов, сомневаться было невозможно, разве что глухому и начисто лишенному обоняния. И то, что строгость нравов того же господина Су умеряла и обуздывала это влечение, составляло до поры дополнительную прелесть. Однако здесь, в собственном доме принца Юя, в его Павильоне камелий, под его руками и губами Су Чжэ уже плавился, как сладчайший мед, и отказ с его стороны прозвучал бы бессмысленным жеманством. Впрочем, советник, конечно, так и не сказал ему прямого «да», но и «нет» не сказал, поведя себя наилучшим образом, подобно утонченной кокетливой красавице. Сейчас он, подобно той же красавице, сравнимой с полной луной, показался из-за занавеси, отделяющей вход в купальню (Юй настоял, чтобы все удобства обустроили для его советника прямо в павильоне и чтобы тому в услужение отрядили нескольких наиболее скромных служанок, ведь не может господин, едва стоящий на ногах после перенесенной раны, приводить себя в порядок сам!). Его волосы были распущены и еще влажны, поверх нательного халата едва накинут и не запахнут домашний – и на лице отразилось изумление при виде принца, выжидательно сидящего у его постели. – Ваше высочество! Вы заставляете меня презреть всякое подобающее поведение и испытать стыд, показываясь вам в таком виде и пытаясь отдать поклон, даже не подвязав волос! – Мне не нужен поклон, – возразил принц Юй серьезно, подхватив его за руки и не дав склониться. – Я хочу провести этот вечер с вами, забыв о всяческих церемониях. Есть то, что занимает мои мысли гораздо сильнее. – Боюсь, спросив, что именно, я окончательно развею ваши заблуждения относительно моей мудрости, – пробормотал тот. – Ваше высочество выразились достаточно ясно. Безусловно, в этом доме ваша власть безгранична, и что может бедный простолюдин, как не покориться вашим желаниям... – Вы в этом доме гость, а не пленник. Примите мой совет: покоритесь лучше собственным желаниям. Тогда завтра, покидая мой кров, вы увезете с собою не только тягостные воспоминания об одре болезни. – Вы считаете, моим желанием является служить вам на ложе, а не в политических и придворных делах? – господин Су едва приметно нахмурился. – Я полагал, что более ценен вам как советник, чем как... предмет страсти. Он хотел сказать «наложник», понял Юй, но даже сейчас, раздосадованный, господин Су сохранил медоточивую плавность речей. – В природе всякого человека заложено желание быть счастливым, – ответил Юй нравоучительно, усаживая своего советника на край постели, сам же сел у него за спиной и обнял за плечи. – Сегодня я не сделаю ничего, что не послужит вашему собственному удовольствию. Он отвел волосы Су Чжэ, перекидывая их через плечо. Упрямо склоненная шея советника была длинная, белая, и позвонки проступили сквозь кожу, подобно жемчужинам ожерелья. Юй не удержался и попробовал ее губами, вбирая сладость, смешанную с терпкостью душистого масла и отвара трав для мягкости волос. – Не подобает, ваше высочество... – пробормотал, почти простонал тот слабо. Еще бы не стонать, если Юй уже запустил пальцы за отворот его халата и легко провел ногтями. На такой белой коже даже от этого игривого прикосновения останутся следы, и после можно будет с удовольствием их зацеловывать и зализывать, заставляя любовника томительно ахать. – По имени, – шалея от недопустимости такого обращения, потребовал принц. Одной рукой он пытался развязать на нем последний пояс, добираясь до сокровенного, но мокрая ткань скверно поддавалась. Однако правую руку, уже теребившую сосок, он бы не убрал ни за какие сокровища мира. – Цзин...хуань, – покорно выдохнул Су Чжэ, покраснел так, что румянец стек уже на плечи, и явственно потерся об его руку. Решение задрать хвост чудесному зверю цилиню оказалось поистине мудрым. Тот хотел, о, определенно хотел мужских ласк! – М-м... Су Чжэ? – Юй еще раз легко куснул его за загривок, добившись короткого постанывания. – Прелестный Су Чжэ. Не сидите столбом, изображая статую архата в буддистском храме. Помогите справиться. Су Чжэ торопливо развязал свой пояс, и Юй наконец сомкнул пальцы на шелковой, твердо восставшей плоти. С минуту они застыли в одном тесном объятии – восхитительный цилинь, выгибаясь, подавал бедрами и вталкивался в его кулак, а Юй, смиряя желание сразу приподнять того и насадить на свое окрепшее копье одним движением, использовал рот, пальцы и все свое умение, чтобы извлекать из этого худого тела чудесные звуки. Он быстро обнаружил, что в жарко натопленной комнате спущенные с плеч – а затем и ниже – халаты не вызвали у Су Чжэ неудовольствия. Что вид советника, сидящего в ворохе смятого тонкого шелка без единой нитки на теле и даже без ленты в волосах – зрелище варварски непристойное и очень сильно побуждающее к дальнейшим подвигам. И что южные врата этой, казалось бы, неприступной крепости готовы распахнуться по первому требованию и явно не раз это делали в прошлом (Юй должен был бы ощутить укол ревности, но торжество обладания смыло ее, как смывает всякий мусор половодье). Он уложил голого, как в час рождения, тощего до опасения повредить и полностью возбужденного любовника на бок (правый, не раненый) и наконец-то заправил свое орудие в горячую тесноту меж половинок персика. Толкнулся глубже – щекочущая волна наслаждения аж прострелила его от паха до самого загривка. Су Чжэ натуральным образом взвизгнул и шепотом потребовал: «Еще!» И этот человек всего лишь полстражи назад пытался говорить ему «нет»? Гений, который должен предвидеть отдаленные последствия событий! А теперь он отдается своему господину с таким рвением и опытом, какого не получишь учеными занятиями. Воистину, даже самый лучший ум слеп в осознании самого себя. Всякий раз, видя, как господин Су ест – точно птичка, – Юй изумлялся, как с такой нелюбовью к еде тот еще ноги таскает. А вот с чувственным аппетитом у Су Чжэ оказалось более чем в порядке. К этой свече только поднеси огонь – гореть будет долго. Юй купался в этом щедром жаре, вбивался в худое тело сильно и мерно, а гений цилиня выгибался, насаживался, скулил, точно бессловесное животное, стискивался всем нутром на его копье и безусловно упивался страстью, которую с ним делил его мужчина. Восхитительно! Ничего, думал Юй, теша себя острой сладостью весенней битвы, тяжело дыша и уже подходя к пику, теперь все изменится. «Су Чжэ мой. Помеченный моими поцелуями. Разделивший мое удовольствие. Наполненный моим семенем. Послушный. Мой и только мой!» Он излился с обессиливающим, резким, самодовольным восторгом. И не припомнить, чтобы он, Сяо Цзинхуань, когда-то прежде предавался удовольствиям на ложе с такой полнотой и оказывался вознагражденным так щедро. А ведь ночь только началась! Принц Юй расслабленно откинулся на подушки. Его любовник тоже вытянулся рядом, вжимаясь в него боком. Белесые капли на впалом животе Су Чжэ наглядно свидетельствовали о причине такой тяги: обессиленное удовольствием тело льнуло к рукам, только что стискивавшим его. – Вы были прекрасны, – искренне похвалил его Юй. – Вот уж не подумал бы, что за учеными занятиями вы нашли время так тщательно постигнуть и весенние искусства. – Ваше высочество добры… слишком… Скорее вы с вашим пылом… – тот осекся и прикусил губу, как будто не хотел, чтобы у него вырвались неосторожные признания. Хотя его уста сейчас могли скрыть не больше, чем совершенно обнаженное тело. – На умело настроенный инструмент пальцы сами ложатся. Скажите, вы слишком долго пренебрегали этой игрой или так щедро одарены для нее? Юй протянул руку и рассеянно провел по его плечу и груди. Обычно прохладная кожа была сейчас порозовевшей и покрытой испариной, даже над верхней губой у Су Чжэ выступили крошечные капельки пота, которые так и хотелось слизнуть. Может, стоило бы накинуть на склонного простывать болезненного советника шелк нижнего халата, ныне смятого между ними двумя? Или проще будет согреть его иным, до крайности приятным способом? – Одарен… от природы, – пробормотал тот и широко улыбнулся. Больше всего было похоже на то, что, принимая удары принца в любовной схватке, Су Чжэ еще каким-то образом ухитрился дотянуться до бутылки с вином и немало из нее отхлебнуть. – Разделить ложе с сыном дракона – здо… э-э, большая честь! – договорил он, полузакрыл глаза и откинул голову. – Это оказанная честь вызывала у вас столь неумеренные звуки восторга? – усмехнулся Юй и, не пренебрегая намеком, склонился к его губам с поцелуем. Он ожидал, что ответное лобзание будет теперь ему даровано с охотой, и не ошибся. Су Чжэ целовался так, как будто уста принца были источником чистой воды, а сам он – умирающим от жажды. – Ваш слуга постарается сдерживаться… в проявлении чувств, – невнятно пробормотал он прямо в губы Юю. А вот эти глупости следовало пресечь сразу. Ведь любовные стоны советника Су действовали на его господина подобно глотку крепчайшего, настоянного на запретных травах вина, подстегивающего желание. В чем Юй, конечно, не намеревался ему признаваться прямо, чтобы хитроумный Су Чжэ не принялся вертеть им посредством сладострастных уловок. Но хоть прошедшая схватка, казалась, изнурила его, сейчас принц Юй был готов к новому бою. Он оторвался от сладких уст, подвинул того по постели ниже, укладывая пригоднее под свою руку – плоско и с соблазнительно приподнятыми бедрами, и нравоучительно пояснил прежде, чем заставить того вновь издавать восхитительные звуки: – Вы слишком долго убегали от меня, как лань от охотника. Теперь ваше бегство закончено, вас поразило мое копье, и все, что вам остается – приходить на мой зов снова и снова. А там можете проявлять свои чувства сколь угодно громко, я не упрекну вас в этом. – Пощадите, ваше высочество. Мои силы не безграничны. Где уж простолюдину меряться в искусстве спальных покоев с самим принцем... – советник бормотал еще что-то такое – то ли протестуя, то ли жалуясь, но его тело говорило совсем другое. Оно требовало еще ласки. – Потерпите, милый Су Чжэ, – снисходительно утешил его Юй, устраиваясь меж раздвинутых ног и поднимая за бедра так, чтобы его тело образовало положенный на бок знак «жэнь». Приставил навершие плоти к южному входу и надавил – нутро, мягкое, раскрытое после предыдущего соития, впустило его охотно, как распутная вдовушка впускает в дом мужчину, и стиснуло так же горячо. Клинок вошел в ножны по самую рукоять, приласкав тайную жемчужину. Су Чжэ протяжно вскрикнул. На этот раз, памятуя о безудержной страсти, с какой Су Чжэ отвечал на удары его оружия, Юй одновременно не сдерживал себя и не подстегивал. Просто окунулся в удовольствие, двигался размеренно и не спеша, слушал сладкие стоны и задыхающиеся просьбы о любовной пощаде – самую дивную музыку для ушей, и ощущал, как с каждым толчком по хребту прокатывается мягкое пламя и по капле оседает в чреслах, чтобы в конце концов выплеснуться семенем. Любовное изнеможение на этот раз было совершенным и сладким. – Я бы наградил вас тысячей весенних ударов, как предписывает канон Темной девы, но вы еще слишком слабы после перенесенных ран. Но когда-нибудь я непременно так сделаю, утешьтесь, – пообещал Юй, бездумно проводя пальцем по искусанным, припухшим губам Су Чжэ. Несомненно, хоть вожделенной тысячи достигнуто не было, он и так отдал страсти себя всего – у него во рту то ли пересохло, то ли горело, словно он проглотил мед, настоянный на стручках сычуаньского перца, а голова сделалась тяжелой и сонной. Он подтянул край шелкового покрывала, соблюдая самую видимость приличия, и крикнул: «Эй, там!…» Немедленно появилась, низко склонившись, поджидавшая служанка – с охлажденным лимонным настоем, согретым вином, а также кувшином теплой воды и тканью для обтирания. Су Чжэ издал невнятный звук, запламенел щекой и зарылся в покрывало глубже; воистину, только в это мгновение принц Юй вспомнил, что его советник – простолюдин, несмотря на весь свой талант, и по-иному смотрит на вещи и на расстояние, отделяющее слуг от господ. Это ничего… с этим в объятиях Юя он свыкнется… Утром его высочество принц Юй проснулся в чужой постели, с ломотой во всем теле и с янским столбом, воздвигнувшимся непоколебимо и прочно, как шпиль пагоды Чуньин. Все эти вещи были вполне объяснимы – в конце концов, ему уже давно не приходилось делить с кем-то ложе в буквальном смысле, ради обычного ночного сна, – а третья из них еще и побуждала к немедленным действиям. Вместо ароматического масла сгодилось и то, чем заправили лампу; принц Юй молча подгреб спящего советника под себя и, направляя нефритовый жезл рукой, аккуратно втиснулся в пещерку, обещавшую уже знакомое наслаждение. Су Чжэ пошевелился, застонал. Но Юй не ждал от него никаких возражений, не боялся повредить ему резким движением: ведь этот болезненный, хрупкий прелестник вчера явил свою истинную натуру, выдержав весь пыл его страсти и умоляя о продолжении. Ныне тот – открытый, теплый, разморенный сном – был готов послужить наилучшими ножнами для его меча, подходящим утешением в утренний час и пригодным вместилищем для драконьего семени. Он двигался, не стесняя себя ненужной осторожностью, загоняя плоть глубоко, толкаясь размашисто. Су Чжэ тихо постанывал в лад толчкам, вцепившись в простыню. Юй наслаждался этой покорностью, испытывал за нее искреннюю благодарность, но одновременно его всего скрутило внутри от неутоленного плотского желания, как могло бы скрутить внутренности от голода. И когда, не меняя покорной позы, тот сжался туго и страстно на его янском стебле, Юй легко достиг сверкающего пика. Он излился – и странный голод тут же отступил. Все же, пожалуй, он проснулся чересчур рано, даже ради такого исключительного удовольствия. Обессиленная расслабленность накатила вместе с дремотой. Су Чжэ, которого он выпустил из рук, кажется, сел в постели – неугомонный… Когда принц Юй проснулся, он был, во-первых, в своих покоях, во-вторых, один, и в-третьих, дело шло к полудню. Начальник его охраны, призванный раздраженным рыком, ответил подробно и обстоятельно: «Умоляю, смирите гнев, ваше высочество. Да, вас перенесли сюда слуги, вы крепко спали. Господин советник Су просил вам передать свои нижайшие извинения, но он отбыл на исходе часа дракона – его подчиненные из Союза примчались так, словно за ними гнался голодный тигр, и умоляли помочь им с каким-то кораблем». На самом деле гнев на дне его души плескался едва-едва после блаженных событий прошлой ночи. Су Чжэ уехал? Пусть так. Мысль запереть блистательного советника во внутренних покоях и наслаждаться им еженощно сейчас казалась Юю смехотворной. Но тот вернется, конечно же, вернется, притянутый к Сяо Цзинхуаню, точно шелковой веревкой, настоятельным зовом собственной плоти. Это было несомненно. *13* Когда господин Су наконец-то соизволил встретиться с принцем Цзином, его высочество уже пребывал в раздраженном состоянии, а сам Су Чжэ, напротив, в приподнятом. По крайней мере выглядело так, словно он недавно улучшил свое настроение глотком вина – щеки у него горели и всегда четкий голос был смазан непривычными, мягкими нотами: – Благодарю ваше высочество, что вы так быстро нашли для меня время встретиться. – Зато вы, советник, не спешили, – ответил принц Цзин язвительно, однако советник намека понять не пожелал и даже чуть улыбнулся: – Лекари иногда бывают настоящими тиранами. Я приношу свои глубочайшие извинения. Не стоило тому лукавить, тем более что это лукавство находилось на грани настоящей лжи. – Лекари? Или принцы? – Вашему высочеству, несомненно, больше известно о привычках принцев императорского дома. – Не скромничайте. Вы у нас тоже большой знаток принцев, как выяснилось, – усмехнулся Цзинъянь, хотя усмешка далась ему уже сложнее. Если бы господин Су проявил должное раскаяние, он бы, безусловно, мог простить хитроумного советника, но тот будто не чувствовал за собою вины. – В таком случае, удача определенно на моей стороне, ведь благодаря таким познаниям я смогу легко привлечь ваше внимание. – Су Чжэ тоже все еще улыбался, но улыбка казалась малость застывшей. К тому же он переминался с ноги на ногу, словно сдерживал нетерпение. Не очень-то вежливо это выглядело. – Вы столь часто привлекаете внимание окружающих, что я просто боюсь потеряться среди толпы ваших поклонников. Прямее сказать, не преступая правил сдержанного разговора, было невозможно, как невозможно и понять его слова превратно. Но Су Чжэ осмелился в ответ даже посмотреть с укоризной и напомнить: – Кто смеет соперничать с вашим высочеством? Этот подземный ход, колокольчик и мое слово вам помогать находятся исключительно в вашем, а не в чьем-нибудь другом, распоряжении, не так ли? – Откуда мне знать! – Сяо Цзинъянь был сердит и больше не собирался это скрывать. – Подземный ход можно засыпать, колокольчик сорвать, а слово – дать кому угодно. – Хм. Даже так, – Господин Су поглядел на него, склонив голову и нечаянным жестом поправляя на шее белый шарф, словно нежный шелк ему натирал. – Давайте развернем доску в таком случае, ваше высочество, и предоставим вам право сделать ход. Что вы сами сочтете приемлемым доказательством моей преданности вам? Моей готовности рисковать своей шкурой, расположением друзей и сердечными привязанностями вам уже недостаточно, как я вижу. Полагаю, не разрешив этого затруднения, нам сложно будет двигаться дальше. – Не играйте словами, господин Су, – поморщился принц Цзин. – Ваши заслуги, которыми вы так кичитесь, – неоспоримы. Но и ваше... – тут Цзинъянь запнулся, не сразу решив, какое именно слово ему выбрать, – ...легкомыслие тоже не нуждается в доказательствах. Если мой советник после чрезвычайного происшествия принимает гостеприимство моего брата, с которым мы в соперничестве, то неудивительно, что я сомневаюсь в вашей преданности! – О да... легкомыслие. – Улыбка Су Чжэ теперь более походила на оскал. – Как хорошо, что ваше благородное воспитание не позволило вам найти более резкое слово. Вы желаете полной откровенности? Если так, вам стоит знать, что ваш пятый брат взаправду питает ко мне интерес, который не соответствует моему ничтожному положению и моим малым достоинствам. Он возомнил, что я принадлежу ему, и я не считаю нужным пока развеивать его заблуждение. Напротив, я намерен всячески его использовать во благо нашего с вами дела. Это неблагородно, однако действенно. Если же ваше высочество нуждается в образцах достойного поведения, бедный советник ничем не может вам помочь. Обратите свой взор к вашим друзьям, обладающим этим благим свойством в избытке, во мне же его не больше, чем костей в курином яйце. Дерзость этого заявления была возмутительной, даже если забыть, что это простолюдин разговаривает с драконьим сыном! Су Чжэ что, хвалился своими безнравственными похождениями и намекал на то, что он, принц Цзин, все равно ничего не сможет с ним поделать и будет вынужден терпеть?! – Да уж... Благочестие вам несвойственно, советник, – процедил он сквозь зубы, давя глухой гнев. – Так может, не стоит длить вашу службу мне, если она так мешает проявлениям вашей истинной натуры? Вы можете считать себя свободным ото всех обязательств передо мной. – Ваше высочество прискорбно ошибается в понимании моей натуры. Ей свойственны исключительно верность данному слову и намерение исполнить его любой ценой, не считаясь со способами. До сих пор я не нарушил этого слова ни в чем. Хотите, чтобы я поклялся… не знаю, своим здоровьем или памятью своих родителей?! – Су Чжэ поглядел на него пронзительно, яростно – но этот дерзкий взгляд длился всего лишь мгновение. Тут же тот опустил глаза и добавил глухо: – Если принцу будет угодно наложить на мою службу иные ограничения и установить правила, ничтожный готов выслушать приказ. Больше всего Цзинъяню сейчас хотелось не приказывать, а наорать на господина Су и вытолкать за дверь подземного хода, желательно – раз и навсегда, но в таком случае это он, а не хитроумный советник, потерял бы лицо. Следовало найти иные способы твердо принудить его к послушанию. Просто поразительно, как ясный и искусный ум может быть заключен в такую низменную оболочку! Он развернулся и шагнул к выходу в сад, советник исполнительно последовал в полушаге за ним. – Если вы просите откровенности, то извольте: мне не по душе ваше распутство! Я не знаю, зачем вы столь усердно совершенствуетесь в искусстве спальных покоев, но это беспокоит меня. Человек, который не может совладать с телесными страстями, рано или поздно не сможет совладать и со службой своему сюзерену. Принц Юй гораздо более подходит вам – особенно если вы нашли с ним общий язык. – Можете быть покойны, – заверил его Су Чжэ с той звенящей безмятежностью, какая бывает исключительно в глазу бури. – Мое общение с принцем Юем определяется никак не страстью, а исключительно соображениями рассудка и политической выгоды. Вашей выгоды. – Подобные замыслы и способы их осуществления вызывают у меня отвращение, а «выгода» – не то слово, что делает их привлекательнее, – отрезал принц Цзин. – Вы человек ученый, наверняка вы слышали изречение: «Добродетельный муж стремится к должному, низкий человек ищет выгоду». Су Чжэ только вздохнул и ссутулил плечи. – Воля ваша; если так, я, безусловно, пресеку эти отношения. Но почтительно прошу ваше высочество смирить нетерпение и не налагать на меня запрета прямо сейчас. Когда груженая повозка несется с горы, ее не остановить плечом; мне бы не хотелось попасть под удар ярости пятого принца, не обеспечив себе заранее путей для отступления. – Делайте что хотите! – рявкнул Цзинъянь. – Но, делая, извольте помнить о том, что ваша безнравственность позорит меня! – Я учту и сделаю выводы, – советник сложил ладони и чопорно, низко поклонился. – Умоляю ваше высочество даровать мне прощение за мое недомыслие. Цзинъянь посмотрел на него косо и неожиданно для себя спросил: – Вы были ранены? – Да, на самом деле, – ответил Су Чжэ. Голос у него казался усталым, и строптивости в нем больше не звучало. – Вам, боевому генералу, это показалось бы незначительной царапиной, но мое тело плохо смиряется с кровопотерей. Он не стал дальше оправдываться, дескать, именно поэтому он и оказался в имении (и в распоряжении) принца Юя, и вообще больше не упомянул пятого брата. При всей шаткости своих моральных принципов советник Су был несомненно умен. – Тогда вам не стоит дольше необходимого оставаться на ногах. – Ваше высочество не согласится разделить со мною полуденную трапезу? – спросил советник церемонно. – Боюсь, я еще не исчерпал список вещей, о которых нам настоятельно необходимо переговорить. И мое вынужденное отсутствие его только удлинило. Они очень осторожно и вежливо обсудили падение Се Юя и возможные следствия из него в отношении расстановки сил при дворе, воздали должное кисло-острому супу, и наконец Цзинъянь почувствовал, как гнев в его душе окончательно успокаивается, подернувшись пленочкой рассудительности. Тогда он вспомнил, что не сказал советнику нечто важное. – Касательно того, что я назвал словом «легкомысленный», мне достаточно вашего обещания сделать должные выводы. Я впредь не желаю знать, что происходит в ваших спальных покоях, господин Су, но и не намерен об этом судить, – заставил он себя сказать и прибавил, поморщившись: – Считайте это моим позволением поступать, как вам будет угодно. Только больше не бравируйте подобными вещами, такого я не стерплю. – Это моя вина, – согласился Су Чжэ спокойно, – что я не учел характер вашего высочества и то, что вы наделены твердым представлением о нравственности. Вы можете на меня положиться в дальнейшем. – И все же, раз я уже завел этот разговор, позвольте вас предостеречь. Вы поощряете намерения Цзинхуаня относительно вас, но вряд ли имеете представление, каков мой пятый брат за маской вежливости. Он не любит выпускать из своих рук то, что однажды заполучил… и не любит этим делиться. Может статься, вы в большей опасности, чем предполагаете. *14* Вечер залил золотистым сиянием площадь перед Небесной тюрьмой, протянул длинные синеватые тени от ее стен. Господин Су, вышедший из стылого мрака на весенний свет, морщился и ежился, точно за одну стражу холод узилища уже успел проникнуть в его кости. Возница подвел повозку к самым ступеням, и принц Юй приоткрыл дверцу. – Прошу вас, садитесь, советник. Вы утомились, я хочу сегодня оказать вам гостеприимство. Однако Су Чжэ мялся у самой дверцы, отговариваясь бессмысленным: – Приглашение вашего высочества неизменно почетно, но скромного советника зовут дела. Усталость притупляет даже самый острый ум, должно быть. – Какие еще дела? – удивился Юй и прибавил, понизив голос: – Я дурно спал без вас, господин Су. Вы должны мне вашу компанию в качестве излечения от бессонницы. Невозможно было намекнуть более открыто там, где их могли услышать чужие уши. И не понять было невозможно, хоть Су Чжэ и попытался сделать вид, что упустил намек: – Чем же ничтожный ученый может возместить вам это неудобство? Разве что неусыпными трудами на вашу пользу. Я допросил Се Юя и теперь непременно должен составить доклад об услышанном для моего господина, не то в осознании пренебрежения своими обязанностями плохо буду спать уже я. Какие уговоры еще нужны блистательному господину Су, подарки, соблазны? Его кокетство нешуточно волновало принцу кровь, но хотелось большего. – Вы сможете продиктовать его моим слугам прямо у меня в усадьбе, – махнул рукой принц Юй. – Впрочем, в соседней с Се Юем камере сановник Ань по моей просьбе посадил писца с чутким слухом, чтобы тот записывал все, о чем вы беседовали. Так что в общих чертах я знаю о происшедшем, и вам не придется трудить память подробностями. Ваш вечер будет приятен, обещаю. – Вот как? Ваше высочество предусмотрительны. – Господин Су посмотрел на него в упор своим мягким, но непроницаемым взглядом и шагнул в повозку. От его соседства большего захотелось уже сейчас, немедленно. Желание внезапно оказалось острым, точно тот использовал благовония с дунхайской амброй, и теперь этот пряный соблазнительный запах, наплывая, взывал к самому естеству, напоминал Юю, как Су Чжэ впускал его в свое тело, как был покорен, насколько жаден до ласк… И все же он сдержался, понимая, что приличия требуют сначала похвалить несомненные достижения господина Су как советника и лишь потом превозносить его достоинства как любовника. – Предусмотрительность – лишь первая из добродетелей, без которых мне не сравняться с вашей проницательностью хоть ненамного. Вы бьете в цель, как слепой лучник, господин Су, прямо на звук. Я восхищаюсь вашей точностью. Предложить мне из списка давних имен, названных Чжо Динфэном, именно то, что связывало Се Юя с главой Ся, и одним упоминанием разрушить их союз... Это было все равно как ударить по ключевому камню в сплошной стене, и вот она уже рушится. Жаль, конечно, что это имя и это одолжение оказалось связано с давним и неприятным делом об измене. Эти сведения горячи, однако не будут мне полезны еще долго. – Вы не считаете полезным знание о том, что глава Управления Сюаньцзин некогда попрал доверие государя и тайно совершил подлог? – удивился советник Су. Воистину, он – небесный талант, и все же для человека из цзянху какие-то течения придворной политики остаются непознанными и скрытыми под гладью вод. – Упаси вас боги, господин Су, ссориться с Управлением Сюаньцзин из-за такой покрытой плесенью древности, – сказал принц Юй весело. – Мне пока достаточно знать, что глава Ся остается в стороне от нынешней борьбы и не поддерживает Восточный дворец. Когда-нибудь в отдаленном будущем мне это обвинение пригодится, чтобы отправить его на покой. Но сейчас заговаривать о той давней измене – все равно что разрывать могильник, где покоятся жертвы черного мора. Признаться, Юй предпочел бы забыть о той истории вовсе. Жестокость отца-государя была общеизвестна, и самого его всякий раз пробирало холодной дрожью, когда он вспоминал стремительное низвержение бывшего наследника и казни, скосившие, точно серп – пшеницу, всех имевших отношение к тому и к семейству Линь. Но признаваться милому советнику в этой слабости не хотелось. Да и советник отнесся к его брезгливости с пониманием, сказав только: – Ваше высочество несомненно мудры. Он сел поудобнее, разгладил подол своего серого халата, помял в пальцах край ткани, словно чувствовал себя неловко. Потом покосился и спросил: – Тогда что вы желаете обсудить сегодня вечером? Боюсь, прочий мой улов нынче непозволительно скуден. В основном это слово «нет», услышанное мною в ответ на разные вопросы. Нет, Се Юй больше никогда не будет силой, поддерживающей вашего соперника, даже если милосердием государя ему сохранят жизнь. Нет, Ся Цзян никак не противодействует вашим стремлениям и не поддерживает наследного принца… Я чувствую себя нерадивым рыбаком, который выловил своими сетями одну лишь речную траву. И, признаться, устал сегодня не меньше, чем тот самый рыбак, тянувший из пучины настоящие сети. Ну вот, так-то лучше. Можно перейти к истинной цели предстоящего визита. – Будьте покойны, вечер не станет для вас обременительным. – Принц Юй приобнял своего советника за плечи. Видно, откровенная нескромность этого жеста практически на виду, когда лишь тонкая занавесь отделяла их обоих от многолюдной улицы, заставила Су Чжэ сладко вздрогнуть и застыть. Юй же добавил вполголоса: – Я лишь попрошу от вас то немногое, после чего особо крепко спится. Затворюсь с вами в моих покоях, налью вам лучшего вина и все тяготы на ложе возьму на себя. Вам останется только покрепче обнимать меня. Это-то вам по силам? – Ваше высочество, – произнес советник Су чопорно, – все, о чем я сейчас мечтаю, – это лечь одному в собственную постель. Ничтожный, увы, слаб здоровьем, и полному сил драконьему сыну мое общество несомненно будет отвратительно. Юй нежно взял двумя пальцами его подбородок и приподнял. – Вы нарочно распаяете меня этими речами? – Я не… – Забудьте слово «нет» и все, что на него похоже, прелестный Су Чжэ. Вам не следует перечить мне; не в этих делах. Смиритесь собственной волей, или я немедля усажу вас на свой нефритовый пик и спрошу вашего согласия еще раз – и уверяю, вы с радостью ответите мне «да» на любое требование, а тем более на то, о котором втайне сами мечтаете. – Вы намерены добиваться от меня близости прямо сейчас?! Неужели ваши желания определяют ваши действия сильнее, чем правила? – Су Чжэ отшатнулся было к самому краю сиденья, но места для отступления у него там практически не осталось. Принц Юй улыбнулся: – Почему бы нам и не предаться любви? Правил мы не нарушим. Занавеси повозки плотно задернуты, и я уверен, что ваши стоны мы сможем заглушить обоюдными усилиями. Но к моей усадьбе вы приедете уже мягким и податливым, наполненным удовольствием, – и, уверен, тогда не откажетесь и от вина. – Пылкость вашего высочества преступает границы приличий. И неужели я недостаточно потрудился для вас нынче, что вы угрожаете мне наказанием за непокорность? – Полно, вы же знаете: моя благосклонность – награда, а не угроза. Но я же вижу, вы хотите поиграть в строптивость, прекрасный господин Су. Кто я такой, чтобы отказывать вам в этой малости, если она горячит вам кровь? Все равно я знаю, что ваше «нет» будет так же мимолетно, как отказ красавицы. – Вы!.. – господин Су вспыхнул, точно девица, и смолк. – Но вы можете не тревожиться. Рассматривайте обещанное, конечно же, не как грядущее наказание, а как наставление, милый советник. Мудрое и полезное наставление. Я ведь исполнительно следую вашим наставлениям в делах политики, вы же должны принимать мои в том, как наилучшим образом служить мне за закрытыми дверьми. Мне кажется, это справедливо. – Много ли справедливости в том, что вы не слушаете моих протестов и не щадите мое самолюбие? – спросил Су Чжэ с горечью в голосе. Несомненно, эта горечь была наигранной. Юй склонился еще ближе и легчайшим прикосновением скользнул губами по шее над белым шелком шарфа. Советник судорожно втянул воздух. – Разумеется, это справедливо – вы же не щадите мое сердце. – Юй улыбнулся щедро и довольно. – Полно, полно. Вы уже проделали все должные церемонии – пришло время объявить о полной сдаче. Су Чжэ вздохнул и взглянул принцу Юю в лицо. Глаза его были серьезны. – Ваше высочество, смею вам напомнить, я – скромный ученый далеко уже не персиковых лет, ничтожный простолюдин, и даже здоровьем – и тем обделен. Мои познания в весенних искусствах определенно невелики, мои манеры родились в цзянху, а моя привычка к самостоятельной жизни наверняка не соответствует представлениям имперского принца о должном поведении прелестника. Отчего же такая настойчивость? Вы даже благосклонности барышни Цинь, чьи труды в Хунсю-Чжао привили ей гораздо большую вольность нравов, добивались не так ревностно. – При чем здесь Цинь Баньжо? – Принц Юй недовольно поморщился. Вот уж неуместным оказалось напоминание! – Но вы же звали ее на ложе? Боги десяти небес, насколько же щепетилен господин Су! Как он очаровательно ревнует! – Мудрому советнику ведомо все. Но ревность вам не к лицу, да она и не имеет оснований. Это было давно. Теперь вы – драгоценная орхидея моего сада, милый Су Чжэ. Я непреложно знаю, что вы желаете мне принадлежать, – и знаю, что желаю обладать вами. Обещаю обойтись с вами со всей бережностью. – Я… – Скажите «да». Прямо сейчас. Немедленно! Должно быть, глаза принца Юя сверкнули сейчас драконьим огнем, несмотря на все его намерения быть изысканным, сердечным и милосердным, потому что господин Су не произнес «нет». «Да» он тоже не сказал, но склонил голову так, что это определенно выглядело кивком согласия. Благословенна будь роскошь повозки. Она не была так громадна и пышно разукрашена, как настоящая карета, но внутри с легкостью хватило места, чтобы Юй одним рывком пересадил Су Чжэ к себе на колени, дав ему себя оседлать. Тот едва уперся руками в спинку сиденья, но Юй уже смял его губы жадным поцелуем, как смял и полы его халатов, задрав их к пояснице. – Эта мысль… – выдохнул он, отрываясь от сладкого рта и снова штурмуя его, – весьма неожиданна… но разумна. Вы… подарите мне облегчение… прямо сейчас. Облегчение было необходимо. Рядом с Су Чжэ желание пекло его, точно голод в животе. Не стоило длить эту необходимость весь вечер; не стоило и тратить нынче все силы хрупкого любовника, доводя его до предела и заставляя беспомощно кричать снова и снова. Последняя мысль была порождением милосердия, и Юй довольно ей улыбнулся, прежде чем открыть коробочку с душистым маслом. Драгоценное ароматическое притирание, за которое платят по весу серебром – но миг близости казался сейчас много драгоценнее. Он набрал на пальцы сколько мог, нажал и почувствовал, как охотно растворяются ворота к сокровищнице и как смазанные ножны уже готовы принять в себя его меч. Су Чжэ оказался пронзен одним решительным выпадом. Это вышло бы грубо и неласково – обойдись принц так с кем-то другим. Но Су Чжэ был оснащен и слажен для того, чтобы сочетаться телами с ним, Сяо Цзинхуанем, так же, как приспособлен замок для ключа. Его нутро сжимало янское орудие при каждом толчке, он весь при этом пах сладко и похотливо, и этот запах, смешанный с благовонием, заставлял терять голову. Он выгибал спину, ерзал, но молчал, уткнувшись лбом в золотую вышивку на халате принца – однако в ту секунду, когда Юй понял, что тот прихватил богатый шелк зубами, чтобы исполнить его повеление и не кричать, он чуть было не излился от одной мысли. Но все же нет, Юй сдержался и все длил и длил наслаждение, вбивался, поражал скрытую жемчужину раз за разом, и тело Су Чжэ уже зашлось неостановимой дрожью. Когда тот все же застонал и покорно принял в себя меру драконьего семени, торжество Юя оказалось таким острым, что у него надолго потемнело в глазах. Когда наслаждение его отпустило, сластолюбивый советник по-прежнему сидел на нем верхом, настолько счастливо опустошенный удачным соитием, что и подняться с нефритового жезла без помощи не смог. – Вы чудо девяти небес, – Юй покровительственно погладил его по щеке. Надо было бы приподнять хрупкого Су Чжэ за бедра и ссадить с себя, но сил никаких не осталось. Кто бы мог подумать, что сверкающий пик бывает таким острым? – Вы утолили мои самые неистовые желания и сами взлетели к небесам. Но по-прежнему остаетесь восхитительно пронзенным моим копьем. Так сильно не желаете со мною расставаться? Су Чжэ вздрогнул, точно очнувшись, завозился, приподнимаясь. Их тела расцепились с влажным непристойным звуком. – Я… – пробормотал он. – Ваше вы… – Он сделал несколько глубоких вдохов. – Немощный ученый почтительно просит прощения, но он того и гляди лишится чувств от пережитого. Ваше высочество одарены мощной ци, но даже вас сокрушило наслаждение, верно? Мне же ничего так сейчас не хочется, как оказаться в собственной постели и восстановить силы сном. Сном? Прозвучало для Юя странно привлекательно. Су Чжэ так или иначе придет к нему на ложе и будет приходить снова и снова. Так что он только слабо возразил: – Но не буду ли я худшим из хозяев, если отвезу вас к вам домой вместо того, чтобы предложить должное гостеприимство и помочь вам восстановить силы? – Домой! – повторил советник твердо. – Не сочтите за дерзость, ваше высочество, но удержитесь ли вы от повторения того, что было бы сейчас неразумно, окажись я рядом? *** Новое знание, вынесенное из Небесной тюрьмы, разъедало душу принца Цзина изнутри, подобно жгучему яду, и в немалой степени потому, что он ни с кем пока не мог им поделиться. Не сановнице Ся же ему было изливать душу: вдова генерала Не сама пока не оправилась от новости не менее ошеломительной, зато направившей ее жажду мести в совершенно иную сторону. Подслушанное из соседней камеры, выданное отчаявшимся Се Юем исключительно благодаря хитроумию советника Су знание и принадлежало советнику. И, не испросив его мнения о том, что делать с этим дальше, Цзинъянь никак не мог двигаться вперед. Он всегда верил, что принц Ци и командующий Линь не могли замыслить измену; но одно дело – верить, и другое – воочию узреть, что послужило к их очернению и гибели. Цзинъянь торопил коня до самой своей усадьбы, пересек двор быстрым маршевым шагом и сразу же затворился в своей спальне – той, откуда вел тайный подземный ход в поместье Су. И по туннелю он прошагал, впечатывая подошвы в твердый пол, как шагают в бой, чтобы нетерпеливо дернуть шнурок колокольчика – и обнаружить за дверью все того же управляющего Ли Гана. Да что ж за незадача! Что, вашего главы еще нет дома? Ждете его вскоре? Хорошо, тогда я тоже подожду! Ждать пришлось добрые полстражи. За которые Цзинъянь успел удивиться, зачем это господину Су понадобилось не иначе как прогуляться по городу пешком, выпить под эти размышления кувшин лимонной воды и последовательно отказаться от всего остального: ароматного супа – от резкого запаха бадьяна его на мгновение чуть не замутило, – вина и даже гибискусового отвара. Домашние господина Су казались слегка навязчивыми в своем гостеприимстве и не слишком умело наставленными в правилах поведения, но сейчас принцу было не до должного обращения. Ему было вообще ни до чего, только бы этот гуев советник добрался наконец домой! Когда советник все же шагнул на порог собственной гостиной, выглядел он неуверенно, а двигался неловко. Словно и вправду шел пешком, запыхался по дороге, стер ногу, а теперь вдобавок усомнился, не ошибся ли дверью. – Я не ждал ваше высочество так рано, – сообщил Су Чжэ почти нелюбезно. – Слишком рано? – Цзинъянь не смог скрыть удивления. – Мне кажется, за это время весь Цзиньлин можно суметь объехать и еще половину окрестностей. Господин Су продолжал маяться и переминаться в дверях, точно стеснялся присесть в собственном доме. Роста он при всей своей худобе был изрядного, и с подушки, на которой сидел Цзинъянь, это смотрелось еще более нелепо. Как нелепо звучало и его бормотание: – Не предполагал, что вы пожелаете меня увидеть непосредственно после сегодняшних событий. К стыду своему, должен сказать, что я сегодня немало утомился. И если у вашего высочества нет дела слишком срочного... Воздух в гостиной с появлением Су Чжэ постепенно пропитывался душным, пряным запахом, и принц Цзин наконец-то его опознал. Благовоние с амброй: считалось, что она пробуждает желание. Вещь это была настолько ценная и роскошная, что скромному советнику пользоваться ей бы совершенно не пристало, все равно что заткать свой серый халат золотом. Зато принц прекрасно знал, кто обычно щедро использовал дорогие пахучие смеси. В его душе всколыхнулось раздражение, и он уже хотел привычно высказать свое недовольство распущенностью господина Су, но, памятуя о прошлой стычке, решил пока сдержаться. И спросил только: – Разве наше сегодняшнее дело не нуждается в срочном обсуждении? – А разве именно сегодня что-либо произошло? – ответил господин Су вопросом на вопрос. – Нынешнее известие нельзя назвать новостью, ваше высочество: слишком давно оно остыло в снежной могиле. О да, советник несомненно явился сюда прямо с ложа пятого брата, и понятно, отчего его разум был занят совсем иным! И уж точно его не жгла сейчас, как уголь, мысль о том, как лучшие люди оказались коварно оболганы и преданы. – Господин Су, – процедил Цзинъянь сквозь зубы, – если вы сейчас не желаете удостоить меня беседой, если у вас есть более настоятельные дела, либо вы чересчур утомлены для нее, скажите прямо. Советник, кажется, понял, что и дальше стоять в дверях и мямлить будет просто невежливо. Он шагнул в комнату – и шаг его был определенно нетверд, – неглубоко поклонился. Сделал несколько медленных вдохов, точно и правда восстанавливался после спешной ходьбы, и посмотрел более ясно. – А ведь вам, похоже, пришлось меня дожидаться. Нижайше прошу прощения у вашего высочества. Мое дурное воспитание и недостаток гостеприимства и так непростительны, однако я рискну их усугубить. Дайте мне один кэ на то, чтобы переменить уличное платье и умыться, и я буду весь в вашем распоряжении. Да, определенно, с пятым братом Су Чжэ не просто чайник чая разделил и сейчас предпочел бы отлеживаться в постели, перебирая сладкие воспоминания. Но с чего принц Цзин должен к этому снисходить? Он ведь истомленного советника не по тренировочному полю в панцире и с оружием гонять намерен! Полученное удовольствие – не повод забросить дела, и слишком важен тот вопрос, с которым он пришел сегодня в усадьбу Су. И все же… Он-то сам – не Цзинхуань, который не знает жалости, когда речь идет о его желаниях! Советник слаб телом, и это никак не связано со слабостью его нравственности. – Вы уверены, господин Су, что будете в состоянии после поддержать разговор? – выдавил Цзинъянь неохотно. – Возможно, та встреча, с которой вы вернулись, забрала у вас слишком много сил? – А-а. – Советник улыбнулся. Нехорошая это была улыбка, одними губами. – Ваше высочество милосердны и к тому же твердо держите слово вовсе не упоминать о некоторых вещах. Но нет – в те минуты, когда мне отказывает даже язык, я, как правило, пребываю без сознания, а до такого сейчас не дошло. Вам же следует успокоить сердце разговором. Так что благодарю за заботу и умоляю лишь дозволить мне ненадолго откланяться, чтобы привести себя в пристойный для беседы вид. Знаете, смыть дорожную пыль, то да се... – Ну, если то да се, то тогда, советник, не смею вас удерживать дальше, – не удержался от шпильки Цзинъянь. – Несомненно, что обстоятельства требуют избавиться от любых проявлений хм... чужого внимания. Су Чжэ не ответил и прошел к дверям своей спальни; не так близко, чтобы задеть гостя полой халата, но запах амбры просто плыл за ним. Цзинъянь испытал острое желание отвернуться, а еще лучше – проветрить комнату. Однако тут же высокого гостя отвлекли слуги, внесшие и свежий чайник с кипятком, и блюдечко с мелко дроблеными сладостями; они наверняка внимательно слушали поодаль, а теперь трудились, чтобы своей суетой скрыть звуки и движения, которые могли бы донестись из смежной комнаты. От вернувшегося вскоре советника уже пахло только травами и лимонной горечью, но походка его оставалась все такой же скованной, и Цзинъянь, глядя на него, ощутил неловкость – будто заглянул туда, куда не следовало. Нет, не стоило ему представлять своего советника обнаженным и нанизанным на чей-то пик. Потому что на месте любовника он почему-то на долю мгновения вообразил себя и даже вздрогнул. И тут же рассердился: не хватало еще ему пополнить ряды поклонников распутного Су Чжэ! – Надеюсь, сейчас вы в порядке? – холодно поинтересовался он. – Вполне. – Опровергая свои слова, на подушку напротив Су Чжэ опустился с некоторой неловкостью. – Умоляю ваше высочество простить меня за заминку сейчас и за недогадливость прежде. Действительно, для вас сегодняшнее дело важно и нуждается в срочном обсуждении. Увы, я хорош в политических стратегиях, но плох в тонких движениях души. – Сегодня стала известна истина. Разве можно говорить, что это неважно? Су Чжэ пожал плечами. – Разве когда-то прежде у вас были сомнения в том, свидетельство чего вы нынче услышали? Или вы теперь сможете ненавидеть Се Юя сильнее, чем делали это раньше? Даже то, что второй ваш враг ныне вполне определился, тоже оказалось не совсем неожиданностью. – Возможно – для вас! – Цзин вскинулся на мгновение, но сумел сдержаться. Господин Су не из тех, кто руководствуется в своих поступках чувствами, это надо принять к сведению без должного негодования. Голубю не дано зарываться в землю, черепахе не дано летать, а Су Чжэ хорош именно силой своего разума, но не моралью, каким бы нравственным добродетельным мужем он ни казался со стороны. – Меня же все услышанное ошеломило: одно дело – подозревать, другое – услышать подтверждение своим подозрениям. Я никогда и помыслить не мог, что преступник, оговоривший семью Линь и старшего брата, признается сам и я услышу это признание. – Не зря говорят, что у Се Юя сердце волка – то давнее событие он и за преступление не считает, как видите. – Су Чжэ поджал губы и вздохнул. – Однако в этих обстоятельствах я настоятельно просил бы ваше высочество остаться в стороне от возмездия, которое неизбежно постигнет бывшего хоу за это и многое другое. Знаете, боги иногда удивительно точно сами роняют молнию с небес... – Я бы не удивился, узнав, что божественные луки на самом деле нацеливаете вы, – горько усмехнулся Цзинъянь. – Невозможно все время надеяться на Небеса. Мы должны и сами приложить усилия... – Я? Скромный ученый? Только если ваше высочество выразит такое пожелание. Я ведь пообещал привести вас к трону. Будьте покойны: даже если на этом пути потребуется что-нибудь... необычное, вас никакой сомнительный поступок такого рода не затронет. Вот уж действительно, прибедняется господин Су, он же – Мэй Чансу, глава крупнейшей в Поднебесной воинской гильдии. Но не показная скромность заставила Цзинъяня поморщиться и выговорить ему: – Господину не стоит повторять мне свои уверения в том, что он будет от меня скрывать собственные сомнительные поступки. Или вам не терпится похвастаться очередным из них? К его удивлению, Су Чжэ только вздохнул: – Вы превратно истолковали эти слова, мой принц, хотя я сознаю, что причина тому – я сам. Сейчас я всего лишь прошу вас располагать мною без колебаний. Я... разделяю ваше негодование и горе, и не сочтите это за дерзость. Вот так-то лучше! Это Цзинъяню было куда больше по душе. – Я не могу счесть за дерзость искреннее сочувствие, – ответил он горячо. – Рад, что вы понимаете: прошлое я поменять не в силах, но мертвые должны получить свое поминовение. – Вы произнесли это так, будто вернуть покой душам воинов Чиянь для вас важнее, чем занять драконий трон, – произнес советник медленно. Цзинъяню показалось, что тот даже замер, сохраняя нарочитую неподвижность: то ли как лис перед мышиной норой, то ли как статуя в храме, перед которой приносятся клятвы. Клятвы – дело важное. Так что он не стал спешить и тщательно подобрал слова, чтобы донести до Су Чжэ главное: – Трон – лишь средство... Будь любой другой из моих братьев заинтересован в оправдании невинно погубленных душ, я бы с легким сердцем уступил ему дорогу к вершине власти. Но прах семидесяти тысяч погибших стучит в мое сердце. Вы можете не верить мне, советник, но да... эти мертвецы для меня важнее трона. – Отчего же не верить? Ваше высочество – благородный человек, рядом с которым я лишь сильнее сознаю свою ничтожность. Однако я помогу вам, чем имею: состоянием, воинскими силами, умениями. Обещаю положить всего себя на то, чтобы вы достигли цели. И… постараюсь сделать так, чтобы вам не пришлось выбирать. – Благодарю, советник. Я принимаю вашу заботу о нашем общем деле. И ценю вашу самоотверженность. Однако… позвольте позаботиться и о вас тоже. – Цзинъянь хотел это сказать еще с начала разговора, но всякий раз его останавливала неуместность. Сейчас он помедлил немного, словно взвешивал на весах драгоценное сандаловое масло, и все-таки решился: – Я предупреждал вас о моем пятом брате и о том, что он не знает слова «нет». Кажется, мое предупреждение не возымело действия. Нет, – он поднял руку, – не примите мои слова за упрек. Лишь за напоминание, что Сяо Цзинхуань в утолении своих желаний способен на поступки непредсказуемые и оттого – еще более опасные. Вы, как и многие до вас, склонны недооценивать его. Не завлекайте его более, иначе в один прекрасный день вас похитят, словно девицу, и все ваше хитроумие не поможет вам обрести свободу. «До тех пор, пока Цзинхуань не насытится вами, а он жаден», – хотел договорить седьмой принц, но даже в предельно откровенной беседе такое было бы уже чересчур. – Даже так? Ваше высочество меня удивляет: вы заботитесь о недостойном там, где вам явно хочется отстраниться и не касаться предмета разговора даже длинной палкой. Я тронут. Цзинъянь прислушался, не звучала ли в этих словах насмешка, но она, если и была, оказалась слишком хорошо запрятана. Между тем Су Чжэ в затруднении умолк, очевидно, пытаясь решить, как ему донести до Цзинъяня свою точку зрения, не преступив приличий. – Ваше предупреждение я осознал с первого раза, и собственнические устремления вашего брата не были для меня секретом. Однако вплоть до сегодняшнего дня я полагал неразумным показывать ему мое истинное к ним отношение. И, как видите, его усилиями нам удалось низвергнуть Се Юя и заставить того сделать драгоценное для вас признание. Я считаю, что результат стоил риска. Хотя, знаете, даже сейчас принц Юй счел нелишним посадить подслушивать этот разговор своего человека. Он снова помолчал, точно выстраивая предложения в уме прежде, чем произнести: – Захватить врасплох главу воинского союза будет затруднительно даже для императорского сына. Ваше высочество не знает, но четвертый принц не раз пытался устранить меня. Однако если в дальнейших наших планах мы не будем рассчитывать на мое исключительное влияние на принца Юя, это облегчит мое дело. Безопасные способы воздействия на вашего брата скоро будут исчерпаны, и я намерен понемногу от него отстраняться. – Вам будет затруднительно теперь избавиться от его внимания. – Знаю, – сказал Су Чжэ просто. – Я же не слепой. И гм... не деревянный. Выражаясь грубо, ваш брат уже сейчас больше хочет меня, чем слушает, а это не отвечает моим целям. Я подумаю, что здесь можно сделать. Но прошу вас об одном: ни в коем случае не пытайтесь защитить меня от него! Цзинъянь недоуменно потряс головой. Он ожидал любого другого продолжения, но только не этого. Слугам положено просить у господина защиты, а не отказываться от нее, тем более когда речь шла о защите от драконьей крови. Хотя… это ведь скромный ученый Су Чжэ, который обладал достаточной дерзостью, чтобы спорить с принцами и даже обманывать их, и достаточной самоуверенностью, чтобы предлагать самому опальному из императорских сыновей возвести его на трон. – Я не оставляю своих людей без поддержки. Как бы ни были мне хм... неприятны некоторые ваши поступки, вы – мой человек. Значит, я должен защитить вас. – Ни в коем случае! – Су Чжэ решительно затряс головой с видом наставника, услышавшего от ученика очевидную глупость. – Осмелюсь напомнить генералу Сяо, что на войне солдат защищает полководца, но никак не наоборот. И это относится и к рядовым, и к членам военного совета, каковым я тщусь себя считать при вас. Я, безусловно, выгляжу хилым и беспомощным в сравнении с любым из ваших воинов, но моя сила отнюдь не в крепости рук. Цзинъянь с сомнением оглядел своего советника, который еще не до конца пришел в себя после простой весенней схватки. – Вам придется очень постараться, чтобы доказать мне свою силу, господин Мэй, – учтиво согласился он, хотя больше всего ему хотелось рявкнуть на строптивого подданного и, стукнув кулаком по столу, запереть его в усадьбе на пару дней. Или подольше, пока Цзинхуань не остынет. – Будучи опасным для вас, принц Юй представляет опасность и для всего нашего дела. Убрать эту фигуру будет крайне сложно. – Все же положимся на помощь богов и постараемся все опасности преодолеть. Наследный принц был для меня еще большей угрозой, однако посмотрите, где мы теперь и где он. Ваше высочество, обещаю, рано или поздно вы вознесетесь, а ваши старшие братья-соперники окажутся устранены с вашего пути – но имейте терпение. – Мне только и остается, что терпеть и следовать вашим советам, – мрачно кивнул Цзинъянь. – Не буду более занимать ваше внимание, советник. – Я всегда к услугам моего принца. – Су Чжэ встал и поклонился. *15* Жизнь по природе своей полосатая, как шкура свирепого тигра. Это правило применимо и к последнему нищему, и к имперскому принцу. Только недавно принц Юй наслаждался упавшим ему в руки спелым персиком – и вот уже был обязан в знак траура по прабабушке надеть одежды из некрашеного льна и надолго позабыть плотские утехи. Горе, павшее на правящую семью Сяо, полагалось встретить как должно, без единой оплошности. Недаром матушка-императрица вбивала в своего приемного сына знание ритуалов с самого детства, со свирепой тщательностью, а наставники множество раз повторяли ему слова Кун-цзы: «Соблюдение траурной церемонии, связанной с похоронами родителей, увеличивает добродетель народа!» Принц Юй знал эти правила наизусть. Относился с почтением – как почитают могучий механизм, между зубцов которого не приведи боги попасть руке. Знал, что за их нарушение кара придет не с небес – а от Сына Неба, просто потому, что отец-государь не упустит подходящего повода. ...Может, поэтому с таким запретным наслаждением он на траурном стоянии втихую принял печенье из рук ненавистного четвертого брата. И пусть себе что-то бурчит за спиной недалекий солдафон Цзин, но ирония момента была слишком велика, чтобы ею не воспользоваться. Жизнь ведь не просто чередует темные и светлые полосы, но и заставляет путать черное с белым. Например, дарит ему возможность на мгновение умилиться братом-соперником Цзинсюанем... Или почувствовать раздражение к своему прелестному возлюбленному Су Чжэ. Принц Юй еще раз разгладил короткое, выписанное изящным почерком письмо: «В дни, предназначенные для скорби, ничтожный размышлял о должном и правилах и сокрушался, что Небеса наказывают неудачей тех, кто пренебрежет долгом ради удовольствия и сдержанностью ради распущенности. Недаром говорил Учитель: “У сдержанного человека меньше промахов”. Путь пятого принца к высочайшему посту опасен и полон случайностей. Если на этом пути ваше высочество окажет мне честь и дальше выслушивать мои непритязательные советы, мое время и мой разум к вашим услугам, однако я не посмею оказать Великое Непочтение и разделить с вами что-либо иное, кроме ученых бесед. Смиренно прошу не гневаться и придерживаться благоразумия. Ваш покорный слуга Су Чжэ». Почтительность сочилась из письма, как мед из сот. И придраться-то не к чему – кроме того, что там был выписан явный отказ делить с Юем ложе сейчас и не содержалось никаких обещаний, когда же все вернется к былому положению дел. «Что этому премудрому цилиню не так?» – проворчал принц Юй. Нет, он сам – не беспутный Сянь; он не настолько лишился разума от весенних радостей, чтобы помыслить о таком явном нарушении поста. Ведь вокруг того, кто стремится к вершине горы, чужих глаз и ушей, охочих до неблаговидного, – как муравьев вокруг пролитой сладости. Раз пленительный господин Су сам говорит о необходимости воздержания, тем лучше. Просто он мог бы написать это… любовнее, что ли? Вложить в свои слова больше ласкового обещания и меньше наставления. Юй ни минуты не сомневался, что Су Чжэ сам желает ему принадлежать. Его тело говорило об этом явственно, а человек, так обильно одаренный способностью к телесной страсти, никак не сможет ее игнорировать, если он только не святой отшельник. Но соблюдать почтительный траур никто из простолюдинов не был обязан. Тогда что? Его кто-то напугал? Гений цилиня не в силах сохранить так необходимый в его делах ясный разум, когда поддается страсти? Или он просто усомнился в своей способности сдержаться, однако не пожелал создавать сложности своему господину? Как неучтиво со стороны Су Чжэ было не пояснить все это как должно, а ограничиться коротким, сухим, церемонным письмом! Следовало прояснить это недоразумение, но когда у принца Юя истек срок первого, самого строгого, траура, слабый здоровьем Су Чжэ как раз слег. Юй передал ему приличествующие случаю подарки с пожеланием выздоровления и приготовился ждать. Ему пока нашлось чем заняться самостоятельно. Впервые за многие годы противостояния он осознал, что ощутимо теснит наследного принца. Тот больше не имел могущественной поддержки в армии и в цзянху, потерял министерство податей и свои тайные источники дохода, потерпел поражение в придворной дискуссии и, в конце концов, вынужден был сидеть безвылазно во дворце Гуйцзя, где трое его наставников пытались донести до великовозрастного ученика начатки должного поведения. Безуспешно, ведь ума Цзинсюаню всегда недоставало! А его пронырливая мать, хоть и вернулась из наложниц обратно в супруги, больше не владела всецело вниманием императора – тихая Цзин-фэй, забытая в дальних покоях Внутреннего дворца на годы, нынче оказалась неожиданно полезной. Принц Юй предвкушал, как с гордостью выложит свои успехи перед господином Су – и как тот склонит увенчанную нефритом голову, в очередной раз признавая, что выбрал себе господина сразу по уму и по сердцу. Ожидаемая встреча состоялась только в шестой месяц и, к легкой досаде Юя, не в доме, а в садах Чжаньян. Конечно, прохлада среди лета была желанна, и дорожка, выложенная разноцветными камешками, красиво вела вдоль берега озера. Хотя господин Су все равно кутался в шерстяной плащ. Да еще зачем-то взял с собою маленького телохранителя! Принц Юй подумал, не счесть ли это за обиду, но Су Чжэ объяснил как ни в чем не бывало: – Фэйлю перепугался за меня, пока я болел. Нечеловеколюбиво было бы уйти и оставить его дома. К тому же его не интересуют сложные разговоры, зато он не позволит никому другому приблизиться к нам и подслушать или причинить какой-либо вред. Якобы перепуганный мальчишка мельтешил вокруг них как проворный пес, порыкивая и не давая даже толком взять Су Чжэ под руку. На большее принц Юй и не рассчитывал, разумеется, – в садах, где тропинки просматриваются со всех сторон. Но хоть запястья-то коснуться было бы можно!.. Между тем Су Чжэ со всем вежеством читал ему наставление, гласящее, что добродетель – в умеренности и что всякое явное притеснение сторонников наследного принца может иметь свою оборотную сторону. Принц Юй слушал его прекрасно поставленный голос – и почти не вдавался в смысл объяснений хитроумного советника. – Боюсь, сказанное мною не находит отклика у вашего высочества, – недовольно заметил тот. – В этом виновата только ваша неизъяснимая прелесть и то, насколько я истомился по вашему телу, – ответил Юй искренне. – Я ведь знаю, что, будь обстоятельства иными, ваши мудрые речи скоро сменились бы страстными стонами и просьбами не останавливаться. Он ждал улыбки или стыдливого румянца, но, увы, не дождался. – Даже ивовую девушку слушают, когда она играет на пипе, – поморщился Су Чжэ. – А я, к моему стыду, стремительно теряю для вас всякую ценность как советник. Ваше высочество желает с моей помощью получить Восточный дворец или примитивное плотское удовольствие? С капризным мудрецом, ныне полагающим, что добродетель в умеренности, спорить не хотелось. Неоспоримый довод, который Юй держал в запасе, подходил только для закрытой спальни. Пришлось отделываться любезными заверениями. И день оказался окончательно испорчен. * Вскоре раздражение принца Юя по поводу неласкового приема расточилось, как растворяется кипяток, вылитый в прохладную реку. Его несравненный гений-цилинь, разумеется, был простолюдином по происхождению и нежным юношей по своим телесным склонностям, но это не значило, что его гордость выросла соразмерно первому и второму. Пока приличия и обычай запрещали пятому принцу добиваться близости открыто, господин Су счел ниже своего достоинства оставаться его тайным грехом и воздвиг между ними преграду; возможно, именно по причине излишней слабости плоти. Это было досадно, немного трогательно, однако вполне преодолимо. С последующим ослаблением траура уже никто не помешает принцу Юю взять советника со всеми почестями в собственный дом. Если даже этот старый хрыч, советник Цзе, давно живет под его кровом со всеми своими домочадцами, то прелестному Су Чжэ он сможет оказать самое роскошное гостеприимство. И тогда все устроится как положено и не будет никакого поношения в том, чтобы хозяин дома навещал своего советника в его павильоне, предаваясь там нежным забавам. Как, по слухам, навещал своего почетного гостя Сяо Цзинжуй. (Господин Су ведь порвал с молодым Цзинжуем, верно? Не может такого быть, чтобы приязнь к давнему любовнику не позволяла Су Чжэ вполне отдаться благосклонности принца Юя). Кто владеет гением цилиня, тому покорится весь мир – но когда Великая Лян будет в его, Юя, руках, необходимость трудить слабого здоровьем Су Чжэ отпадет. Как и сама личина Су Чжэ, скромного ученого, поднимающегося к вершинам благосклонностью сильных мира сего. Господин Мэй Чансу будет возвышен так, как никто другой, и сможет посвятить свою жизнь наслаждению. «Драгоценный наложник Мэй», – покатал Юй на языке, и от одного этого дивного сочетания слов его плоть окрепла. Предвкушение горячило кровь Юя уже сейчас, однако до поры он решил не докучать советнику выражением своего желания и надеждами на будущее, рассчитывая, что тот среди прочего оценит деликатность, особо ценную в человеке могущественном. В конце концов, все это будет возможно лишь после того, как нынешний принц Юй воссядет на драконий трон. Но тут случилось неожиданное. Настолько неожиданное, что принц Юй нагрянул в поместье Су с визитом, даже не объявив о нем заранее. – Господин Су, вы слышали? Сын Неба поднял камень из пыли, чтобы позволить пролиться над ним живительному дождю. Седьмой младший брат заслужил его благоволение и внезапно получил в свои руки столичный гарнизон. Подумать только! – Принц Цзин? – уточнил господин Су. – Ваш союзник в армии взял под свое начало еще и городскую стражу? Радостное известие. Юй был ошеломлен. Радостное? Союзник? Как бы не так, братец Цзинъянь в одночасье стал ему досадным соперником! Неожиданным соперником, слишком стремительно поднимающимся из ничтожества. Однако, как ни пытался принц Юй донести до своего советника все неудобство и даже нелепость произошедшего, его попытки разбивались о ласковые, но неоспоримые возражения. Подготовленная им заранее блестящая аллегория «ворон украл добычу, из-за которой спорили два орла» так и осталась невысказанной. У советника на все были объяснения. Благоволение отца-государя? Всего лишь разумное соблюдение равновесия. Почтение сановников двора? Преходящее любопытство к чему-то новому, не более. Щедрые дары, пожалованные наложнице – ныне супруге – Цзин? Они щедры лишь в сравнении с ее прежним прозябанием, к чему беспокоиться! И вообще, нежеланное возвышение седьмого брата свидетельствует лишь о его, принца Юя, растущей силе и изощренности действий, которую он так неосторожно выказал перед отцом. Это прекрасное достижение, но теперь его высочеству показаны исключительно осторожность и умеренность… Пленительный голос советника обволакивал, убеждал, заставлял взглянуть на положение дел по-иному. При всей своей телесной слабости и трудностях с дыханием этот человек был несравненным оратором. Хриплым голосом, покашливая, то и дело запивая свои речи глотком горячего чая, он убеждал принца Юя – и за пол-стражи перевернул его воззрения вверх дном, точно пустую вазу. Гений цилиня, одно слово! Принц Юй с всем почтением прижал к своим губам холодные пальцы несравненного гения и поспешно покинул его дом, чтобы законное желание получить нечто большее (и прямо сейчас) не успело его одолеть. *** Небеса правильно установили секрет доброго правления: правитель да будет правителем, подданный – подданным, отец – отцом, а сын – сыном. Или, если рассуждать более приземленно за запертыми дверьми, то вправе ли сыновья сетовать на тяжелый и порой невыносимый характер отца? Принц Юй честно признавал: все они получили свою натуру именно от отца-государя. Точно каждый запустил руку в запертый сундук и на ощупь вытянул то, что попало под пальцы. Цзинсюань, чтобы ему пусто было, получил от отца жизнелюбие и редко используемое тем умение выглядеть обаятельным и добрым. Правителю великой империи нет нужды нарочно демонстрировать доброту на челе, народ и так склоняется перед его заботой, а вот четвертый брат любил то и дело изобразить из себя милое беззащитное дитя, зачастую не к месту. Ну, умным его никто и не называл. Цзинъяню не повезло унаследовать горячий нрав и вспыльчивость. То-то они с отцом-государем как два куска кремня, соприкоснутся – и только искры летят. Хорошо, что император, зная это, исправно отсылает Цзинъяня то в один, то в другой собачий угол для службы: сыновей у батюшки много, да каждый ценен, а попадись седьмой брат по своему обыкновению не вовремя под горячую руку, быть беде. Сам Юй тешил себя мыслью, что ему достались отцовская въедливая подозрительность и умение выжидательно терпеть, пока не сложатся благоприятные обстоятельства для достижения цели. Цель его была на удивление близка: нынче, с искусными советами гения цилиня, он выбил могучие опоры, поддерживавшие четвертого брата, и положение того пошатнулось так, как не случалось уже много лет. От Юя требовалось лишь обуздать такое естественное стремление подтолкнуть его в падении. То, что Сянь неизбежно споткнется и упадет, было в его природе. День рождения отца прошел еще на удивление ровно. Сянь не превратил свой подарок в похвальбу, Цзин смог вызвать на лице отца улыбку довольства, прочие братья не привлекли к себе особого внимания и, конечно, больше прочих потешил отцовское сердце тщательно подготовленный дар принца Юя. Еще один его маленький шажок вверх по высочайшей в мире лестнице. Показная благожелательность и терпение… Грянуло несколько дней спустя. – Заперт! Наследный принц заперт. Пока без объявления его проступка, но заточен, точно в тюрьме. Один из садовников своими ушами слышал, как государь изволил громко кричать: «Непутевый, непутевый!» – а с крыльца палат Вечной верности доносились рыдания непочтительного сына. Принц Юй возбужденно выпалил это, испытывая такую же радость, как ребенок, принесший в дом известие, что в саду расцвела старая слива, знаменуя новый год и приход весны. Господин Су улыбнулся ласково и учтиво. – Закрытие Восточного дворца, несомненно, радостная весть. Она говорит о том, что ваше высочество извлекли крупицу смысла из моих скромных речей и перестали открыто давить вашего брата так, чтобы это вызывало беспокойство Сына Неба. Не видя нужды отвлекаться на докуку вашего соперничества, император сам воздал четвертому принцу по заслугам. – Принц Сянь наказан отцом и практически повержен. Принц Цзин не имеет влияния при дворе и будет растоптан, если попытается сопротивляться. Остальные и вовсе не стоят упоминания. Восхитительно! – Да, это несомненный успех. – Отпразднуете со мной эту малую победу? – понизив голос, принц Юй склонился к Су Чжэ, спокойному, прохладному и благоухающему травами. – Я бы хотел, чтобы вы выпили чарку вина из моих рук. – Ваше высочество, это никак невозможно. Правила приличия в нынешнем положении… – Вам не нужно напоминать мне об этом, советник, – ответил Юй нетерпеливо. – Нет более почтительного потомка, чем я. Но если бы вы знали, как я отсчитываю луны до того дня, как ограничения траура будут сняты, и я смогу пригласить вас в свой дом, не оглядываясь ни на кого! Там для вас уже приготовлен павильон, многократно превосходящий изяществом тот, где вы поправляли здоровье. – Вот как? – медленно проговорил тот. Он больше не улыбался, и глаза его были темными и большими. От желания? От удивления? – Можете не сомневаться. Ваш разум несравненен, но недалек уже тот день, когда с его помощью я достигну желаемого, и с того времени ваши дни будут наполнены негой и праздностью, а вместо серого халата ученого вы наденете самый дорогой расшитый шелк. Я возвышу вас так, как человек вашего простого звания может только мечтать. Возвышу, – тут он невольно перешел на шепот, – и вознесу к вершинам удовольствия. – Судя по словам вашего высочества, который хочет лишить меня необходимости трудиться, намерен одарить негой, одеть в шелка и поселить в своей усадьбе, вы предлагаете мне положение наложника при вашей особе? За все мои старания? – произнес Су Чжэ глухо. – Вы заслужили эту награду, ведь равных вам нет, – заверил его Юй горячо. Слова лились с его языка свободно, и само их произнесение наполняло его удовольствием, словно желаемое сбывалось хотя бы в воображении. – Не только прелестью, но и благонравием. Я вижу, что вы мечтаете о соитии столь же сильно, как и я сам, и вы никак не одарены несгибаемой волей драконьих отпрысков, однако ухитряетесь почтительно сдержаться в дни моего траура. Я ценю это и после сполна воздам вам той благосклонностью, которой вы были лишены. Он на мгновение зажмурился, не в силах отогнать от себя сладостную картину: обнаженный, раскрытый, погруженный в удовольствие Су Чжэ, принимающий все, что он желает ему дать. Пьянящая слива в цвету. Просто удивительно, какие картины вызывало в его разуме одно присутствие советника! Принц Юй почти поверг соперника в борьбе за престол, он должен был сейчас мысленно видеть себя в облачении наследного принца, а то и на драконьем троне, а перед его глазами представала лишь жаркая полутьма тайных покоев и узкие белые ягодицы, на которых так по-хозяйски утвердились его ладони. Поразительно! Он заставил себя всмотреться в настоящее лицо советника Су и отметил, что его выражение сделалось отстраненным и замкнутым. И даже осуждение промелькнуло в его глазах, точно он читал мысли Юя и не одобрял их. – Ваше высочество размышляет не о том. Противостоящие вам недруги, пусть не наделены вашим великолепием, однако коварны и не оставили своих намерений. А вы думаете лишь о плотских радостях, совсем как злосчастный принц Сянь, который, по слухам, за то и пострадал, – выговорил тот. – Что до меня, я прошу ваше высочество не решать мою судьбу сгоряча и не оказывать ничтожному благодеяний, которые не пойдут ему впрок. «Он все же сомневается в моем воцарении, – подумай Юй с досадой. – Сколь прискорбны такие сомнения в этом искусном уме, будто он не понимает, кто из драконьих сыновей получил от отца лучшую долю нрава, а позже должен получить трон. Ничего. Величию нужны доказательства. Когда я прямо в тронном зале распахну на драгоценном наложнике Мэй шелк, алый, как цветы сливы, и заставлю его принять до последнего цуня жезл моей власти, с его уст не сорвется более ни одного возражения». *** Принц Юй явился в поместье Су стремительно, разгневанно, в своих движениях подобный порыву холодного зимнего ветра. Неудивительно – при таких-то новостях! – Советник Су – вы знаете? Ваш совет себя не оправдал. Пока я терпел и сдерживал себя, не притесняя ничем моего наглого седьмого братца, он прокрался отцу в милость. Взлетел стремительно, как горшок, начиненный порохом. Циньван Цзин! Вы когда-нибудь слышали подробную нелепость? Он опустился на предложенные подушки, все еще кипя от негодования. – Как я уже говорил вашему высочеству, – начал Су Чжэ, – возвышение одного из ваших братьев – несомненный признак скорого падения другого. И если ваш четвертый брат представлял собой опасного, опытного соперника, которого нам с трудом удалось обезвредить, то седьмой, новичок в политике, не имея поддержки при дворе… – Хотелось бы верить, но ваши слова меня не убеждают. Нет смысла радоваться появлению нового врага лишь потому, что он не так силен, как старый. Дать этому скорпиону вырасти – и его яд отравит нас всех. Гений цилиня! Решите для меня эту проблему. Необходимо придавить Сяо Цзинъяня, пока он не набрал силы. Мне нужен ваш совет, господин Су, и нужен будет ежечасно, пока ситуация до такой степени накалена. Он потянулся к Су Чжэ и взял его ладони в свои. – Су Чжэ. Переезжайте ко мне немедля, не дожидаясь срока окончания траура. Обещаю, что мое поместье уже сейчас покажется вам Западным Раем. Днем вы будете наставлять меня в политике, планируя каждый дальнейший шаг против выскочки Цзинъяня, а ночью я отплачу вам должной благодарностью. Не подумайте, мои слуги глухи и немы, и никто не посмеет даже пикнуть о том, что вас связывают со мной не только дела. – Принц Юй, – сумрачно отозвался тот и даже руки попытался отобрать, – не припомню, чтобы я давал согласие на ваши планы. Вот уж обидчивы эти великие мудрецы! Стоило допустить лишь слово упрека, и он уже готов затвориться в бамбуковой хижине. – Ну хватит, хватит, – сказал Юй нежно. – Мне вымолить у вас согласие поцелуями или вы желаете большего прямо сейчас? Обычай предписывает мне воздерживаться в дни траура от плотского удовольствия, но нигде не сказано, что я не могу доставить его вам. Вы так горячи, что способны достичь небес от одной ласки… – Принц Юй! – неподдельно рявкнул советник Су. – Довольно! Я требую, чтобы вы прекратили это немедля и не начинали впредь. В желающих согревать вам ложе изо дня в день и слушать любовные непристойности наверняка не будет недостатка, но я не из их числа. Юй удивился. Пожалуй, он не удивился бы больше, если бы заговорил поданный на стол жареный петух. – Какая муха вас укусила, господин Су, что вы вдруг отвергаете щедро предложенную вам честь? – Оставьте эту честь для того, кто ее оценит, ваше высочество. Я – ваш советник, если вы еще не забыли, и в понижении до наложника, знаете ли, усматриваю обиду! – А вы изрядный наглец для человека простого звания, – усмехнулся принц Юй. – Неужто для вас обида то, что я оказываю вам великую милость, когда просто приближаю к себе? Желаете непременно свадебной церемонии? – Да чтоб вас гуй подрал вместе со всеми свадебными церемониями, ваше похотливое высочество, – прошипел Су Чжэ, точно рассерженная змея. Уж в змеях Юй знал толк. – Вы не способны расслышать слово «нет»? У вас закладывает уши при всяком возражении? Я полагал вас более разумным человеком. По слухам, вы даже Цинь Баньжо в свое время не принудили согревать вам ложе, оставив за ней положение советницы, – а меня, выходит, ставите ниже и слушаете меньше, чем хозяйку парчового дома? Юй был возмущен. Он не понял, к чему это сравнение. Барышня Баньжо, конечно, изящная красавица, но он никогда не чувствовал к ней – и от нее – и отголоска того желания, которое накрепко связало его с Су Чжэ. – Принуждать? Господин Су, вы прямо как чопорная девица, охотно потерявшая невинность, а затем стремящаяся обвинить в этом кавалера. Посмейте сказать, что вы меня не желали, и я назову вас лжецом! – Как и я – вас, если вы станете утверждать, будто я говорил, что желаю служить вам на ложе! Или среди цзиньлинской знати принято приравнивать служилых людей к рабам, поэтому вы решили, что мое тело принадлежит вам заодно с разумом? Отличное он подобрал слово! Принц Юй довольно рассмеялся: – Ну конечно, принадлежит. Вы ведь были моим и с наслаждением станете вновь! – Может, вашему высочеству угодно вспомнить, как это произошло? Как вы отвезли меня к себе, практически заперли, обессиленного от ран, в гостевых покоях, и домогались до тех пор, пока я не решил, что проще дать вам желаемое, чем отказать? Юю было угодно вспомнить, еще бы. Сладкий, похотливый запах, стоны, мольбы «еще», то, как стискивался красавчик Су Чжэ на его стволе, как кричал, как выплескивал семя… От одного этого воспоминания его возбуждение достигло сейчас изрядной силы, и ограничения траура на мгновение показались не важными. Он бы взял Су Чжэ прямо здесь, в гостиной, не чинясь его слуг, загонял бы жаждущее орудие в самую глубину до тех пор, пока тот не всполошил бы блаженными криками весь дом… «Нет, нельзя. Тут еще и телохранитель где-то поблизости. А как жаль!» Юй приоткрыл мечтательно закрытые глаза, вздохнул и подтвердил: – Еще бы мне не помнить. Вы отдались мне с охотой, нежились в моих объятиях и так вскрикивали от страсти, что слышно было на половину поместья, а оно у меня немалое. Су Чжэ наконец-то залился краской, но голос его оставался тверд, когда он отрезал: – Будь в вас хоть капля благородства, вы бы меня этим не попрекнули. – Где же тут попреки? – искренне удивился Юй. – Вы еще скажите, что я попрекаю вас простым происхождением. Вам незачем стыдиться своей натуры и того, что боги создали вас, чтобы вы были младшим братом. – Не вам, принц Юй, судить о том, кто я такой, – ответил Су Чжэ неожиданно спокойно и… неужели в его голосе послышалось отвращение? Да не может быть! – Вообще-то боги равно создали мужчиной и вас, и меня. Или вас самого никогда не тянуло в случайные объятия? Но утро наступает – и страсть уходит, ведь мужское ян непостоянно. Можете считать, что я, как беспутный повеса, соблазнил вас и бросил. И тем паче оставьте все эти безумные мысли про наложников. – У вас между ног мужское орудие, но сами вы капризны, точно девица! – бросил Юй в сердцах. Он ощутил подспудное раздражение: как нелепо ведет себя сейчас этот умный и восхитительно тонкий человек! – Вы что, сами не понимаете – куда вы от меня денетесь? Су Чжэ оскалился в улыбке: – Где уж мне, ничтожному! Если вопрос стоит так, что для службы вашему блистательному высочеству необходимо еще и согревать вам постель, мне придется выбирать. Может, с позором вернусь в цзянху – меня там людишки заждались, воинский союз, знаете ли. А может, попытаюсь отыскать себе благородного господина, который не станет сопрягать службу разумом с угождением телом. Вот тут раздражение Юя внезапно занялось гневом. И кого же собирается себе отыскать в мутных политических водах столицы неверный, как водяная черепаха, советник? – Вы намерены мне изменить? – выговорил он тяжело. Пальцы сами стиснулись в кулаки. – Я не советую вам этого делать, господин Су. Господин Су неловко поднялся на ноги. На его щеках полыхали два красных пятна, и это уже не был нежный румянец смущения. – Ваше высочество не бросали мне подобного упрека, пока имели надежду побаловаться в тайной пещерке. А теперь я внезапно сделался нехорош и почти уже стал предателем? Признаюсь, ваша чрезмерная настойчивость в весенних радостях пугает меня, и я предпочту держаться подальше, пока вы не вернете себе ясность ума. Надеюсь, если то, что ничтожный уже успел сделать для вас, заслуживает благодарности драконьего сына, вы еще сможете взглянуть на меня беспристрастно. Но, очевидно, не сегодня. Каков наглец! *16* Вокруг Янь Цюэ, сиятельного хоу, в последнее время творилось много занимательного. . С тех пор, как господин Су встряхнул бытие хоу Яня, точно ребенок встряхивает погремушку или боги – землю, когда трясут горами, взор последнего начал примечать вещи, на которых раньше вовсе не останавливался. Даосы учатся искать и сплавлять воедино семь драгоценностей в человеческом теле, но человек проницательный обязан уметь видеть бесценное и в человеческих душах. Хоу Янь вернул своим глазам это умение, и его собственный сын, которого он так долго почитал пустым бездельником, зазвучал точно колокольчик чистого серебра, а молодой Су Чжэ, которого сам его род занятий и прилюдный выбор покровителя просто обязывал быть сплавом свинца с мышьяком, оказался и вовсе кристаллом из редких, даже волшебных. Сказать, что первое явление Су Чжэ накануне Нового года в дом Яней удивило главу семьи – все равно, что упомянуть, будто «Баопу цзы» – занятый труд для чтения на досуге. Разумеется, достоин уважения разум ученого мужа, распознавшего заговор в вещах, на любой взгляд невинных. Но уж спасать мятежного хоу от последствий его собственного решения того никто не обязывал; а бескорыстная помощь была в Цзиньлине зверем редким – куда реже, чем мифический цилинь. Тогда даже закаленный дипломат Янь Цюэ, ненадолго смутившись, опустил взгляд – и увидел, как по глади воды в его чашке с чаем скользнула мимолетная звериная тень. Это могла быть игра света или ошибка растревоженного воображения. Чудеса в жизни встречаются значительно реже, чем это подозревает склонный к суевериям простой люд, а многие из случившихся на самом деле вовсе не имеют видимого воплощения. И все же по прошествии нескольких дней рука хоу Яня сама потянулась снять с дальней полки «Искусство лисьих наваждений». Любопытство никому не приносит вреда, если помнить пословицу: «Нет друга лучше, чем молчание». – Господин Су ведь близкий друг Цзинжуя? – уточнил Янь-старший у сына как-то за ужином. – Очень, – ответил тот без воодушевления в голосе. – По крайней мере, если глядеть на это со стороны моего несносного приятеля. Два года он говорил мне о нем то и дело, а сейчас и вовсе больше никого не видит. Сам же господин Су – непроницаемое зеркало вод, и вся его мягкость и учтивость ничего не говорит о том, что у него на самом деле на сердце и есть ли на белом свете хоть кто-нибудь, кто ему близок. – Ты как будто недоволен этим, Цзинь-эр. Разве дружба имеет право на ревность? – хоу Янь улыбнулся, смягчая строгость слов. – Что бы ни связывало твоего Сяо Цзинжуя с новым другом. Он прекрасно знал, что для его сына эта дружба тянется чуть ли не с младенчества, а подобная близость душ объединяет судьбы людей на несколько жизней вперед. С кем там при этом сплетает рукава молодой господин Сяо, было совершенно неважно – если только случайная догадка Янь Цюэ не окажется правдой. Почтительный сын, конечно же, не осмелился пересказывать отцу свои недостойные предположения о досуге своего друга и друга своего друга за закрытыми дверями, однако иносказательно и между делом обрисовал ситуацию настолько понятно, что и вопросов не потребовалось. Сяо Цзинжуй был влюблен слепо – и случилось это сразу после того, как завершилась неудачей его предыдущая любовь к красавице из дома Юнь. И, хотя его нынешнее чувство явно не осталось безответным, молодой человек по-прежнему томился и хотел большего. Юйцзинь, разумеется, оказался проницателен (отчего хоу Янь испытал невольно отцовскую гордость) – и потрясение, постигшее его друга ровно в день рождения, не оказалось неожиданностью для хитроумного господина Су. Самого же Су Чжэ, – который, возможно, и стоял за случившимся, – самолично вынес из усадьбы на руках торжествующий принц Юй. Это хоу Янь видел своими глазами. Господин Су был всегда худ, слаб здоровьем, одевался просто, держался скромно и не выказывал открыто никаких знаков расположения, однако его обаяния хватало, чтобы привлекать к нему взгляды самых искушенных мужчин столицы? Родившееся ранее подозрение окрепло и пустило парочку молодых побегов. Затем расцвело во всей красе противостояние при дворе принца Юя и новой, восходящей звезды – принца Цзина, и господин Су лично явился к хоу Яню, обозначив стороны и свою поддержку. Тогда виденная ранее картина предстала перед глазами хоу в новом свете. Уже второй раз на его глазах блестящий и знатный молодой человек, не имеющий недостатка во внимании красавиц, страстно увлекался тихим и невзрачным (но таким обаятельным!) ученым – и вроде бы добивался взаимности, но потом оказывался внезапно предан им, исходя из сугубо политических интересов. Притом Су Чжэ ничем не походил на красавицу Си Ши, любовь которой покоряла правителей и заставляла их терять разум. Как бы то ни было, хоу Янь не колебался. Он ответил согласием на предложение вступить в борьбу рука об руку с принцем Цзином и господином Су – хоть и звучало оно, по словам самого советника господина Су, «неразумно и безнадежно». Они говорили наедине долго, свеча прогорела, хоу Янь затеплил новую, приготовленную заранее. Воск свечи был сплавлен с девятой перегонкой масла шалфея, выращенного на священном красном песке, и от нее поплыл ароматный запах. Шалфей, иначе дань шэн, известен как трава, приносящая ясность взору, и, как говорилось в трактатах, правильно приготовленная шалфейная свеча позволяла увидеть сокровенное. По правде говоря, Янь Цюэ не слишком верил в средство, используемое столь прямо и бесхитростно, и решил попробовать наугад. Когда же на стене за спиной господина Су у тени выросли несколько пушистых хвостов, то лишь выдержка опытного посланника не дала хоу перемениться в лице или запнуться посреди речи. И ему даже удалось ответить плавно на восхваление собственной проницательности: – Вы преувеличиваете. Господин сидит прямо передо мной, и все-таки его мне не разгадать. А все, что не понимаешь, кажется опасным. Если не глядеть на многохвостую тень, советник вовсе не казался опасным. Милое, доброжелательное лицо, аккуратно уложенная прическа, изысканные манеры на грани лести: – Ваше сиятельство шутит. Чтобы показаться опасным вам, даже главнокомандующему Великой Юй пришлось бы постараться. Моя же загадочность – лишь следствие усилий выглядеть приметно рядом со всеми блистательными лицами двора. – Наедине со мной вы можете не прилагать усилий для создания репутации, господин Су, – нажал хоу. – Всегда лучше идти в бой, имея за спиной не загадку, а проверенного друга. Советник склонил увенчанную нефритовой заколкой голову и произнес с той же смесью дерзости и почтительности, которая отмечала все его речи и поступки: – Правду говорить легко и приятно – так, кажется, звучит изречение древних, ваше сиятельство? Рискую разочаровать вас незначительностью своей персоны, но... спрашивайте, чтобы между нами не осталось недопонимания. – Я не настолько просвещен, чтобы ручаться, что вопросом не нанесу вам нечаянную обиду, поэтому заранее прошу меня простить. Но если вы будете со мной откровенны, я постараюсь ответить вам тем же. Ответ за ответ, советник Су. – Никогда бы не подумал, что два таких хитроумных человека, как вы и я, будут сидеть друг против друга и забавляться детской игрой в вопросы... – Зато и пользы от этой игры куда больше, чем от многословного мудрствования. Что ж, позвольте мне начать. Вы обладаете особенным даром легко привлекать сердца, верно? Су Чжэ развел руками. – Ваше сиятельство, принц Цзин уже отчитывал меня за то, что для ученого советника я веду себя чересчур легкомысленно. Неужели и вы, с вашим непревзойденным знанием людей, присоединитесь к этим упрекам? – О, нет, советник Су, не сочтите это за упрек. Лишь за желание узнать… – хоу Янь сделал паузу, чтобы то, что он собирался сказать, прозвучало значительней, – …не окажется ли умение хули-цзин особым образом очаровывать людские сердца во вред вашим же союзникам? Су Чжэ замер, застыл лицом, но глаза смотрели спокойно и непроницаемо. – Просвещенному хоу должно быть известно, что создания, имеющие человеческий облик и разум, способны и на человеческие деяния, и на свойственное людям нравственным воздержание, если они того пожелают. Что вы еще хотели бы узнать? Я ведь сам согласился отвечать – хотя, признаться, не подозревал, что ваши вопросы будут бить прямо в щель доспеха. – Многие знатные юноши столицы побывали в ваших покоях. Вы должны понять мое беспокойство. – Тогда прошу ваше сиятельство ответить мне в свой черед. Вы желаете говорить со мной как отец молодого сына – с его приятелем, в опасении, что молодой господин Янь связался с неподходящей компанией? Или как ученый даос – с источником новых знаний? – Мэй Чансу усмехнулся уголком рта. Ответ на этот вопрос Янь Цюэ продумал давно. Он узнавал городские сплетни, читал ученые трактаты, говорил втайне с лекарями и заклинателями и, наконец, прислушался к тому, что говорило ему его собственное сердце. – Как отец, господин Су. Прошу вас с тщанием выслушать то, что я скажу. Я буду против, если вы сойдетесь с Юйцзинем. Не потому, что у вас иная природа и вы можете его обессилить, нет. Я нарочно узнавал: никто из осчастливленных вами не зачах позже в приступе неведомой болезни. Гораздо больше меня волнует дружба Юйцзиня с сыном двух семейств. Прознай о вашей встрече на ложе Сяо Цзинжуй – а он непременно узнает, – и нежной дружбе, что тянется с самого детства, придет конец. Слишком уж привязан к вам этот юноша. На мой взгляд, характер его свидетельствует о ласковой преданности, но никак не об уме. Впрочем, это забота его родителей, неважно которых, но никак не моя. Однако я бы не хотел, чтобы Юйцзинь потерял близкого ему человека. Может, я и не слишком заботливый отец, но... Таково мое условие. Вы согласны с ним? Су Чжэ посмотрел на него с недоумением, словно хоу только что потребовал с него дать слово не ходить на голове, а пользоваться ногами, как все. – Это я могу вам точно обещать. Даже если этот глоток ци окажется для меня жизненно важен – я найду, у кого еще его попросить. Предвосхищая ваш вопрос, более одного глотка я не беру ни у кого. И, раз уж теперь я получил право спросить: откуда?! Откуда вы узнали? Хоу Янь улыбнулся с тем же торжеством, с каким ставил последнюю победительную точку на переговорах. – Сложить вместе все странности вашего поведения, припомнить несколько даосских трактатов и, главное, довериться народной примете. Ваши хвосты так же отчетливо видны на вашей тени, как если бы они выросли у вас на самом деле. Я бы не советовал вам, господин Су садиться против света шалфейной свечи, иначе ваш секрет станет известен многим. Что до меня, то вашу тайну я сохраню. – Ум светлейшего хоу недаром прославлен, – вздохнул Мэй Чансу. – Кто бы подумал, еще и свечи, благодарю великодушно за предупреждение. Что ж, ваша очередь. Хоу остро взглянул на Су Чжэ. – Вы голодны? Вопрос был с подвохом и требовал правильного ответа. Но советник Су, тоже не обделенный умом, понял его правильно. – Не знаю, как бы я жил, терзай меня недостаток ци, как терзает голод, – по тому, что советник опустил титулование, было ясно, что речь идет о вещах сокровенных. – Но, к счастью, я не голоден, а болен. Недужный облик, который вы видите, не лжет ничем, мое тело не запасает ци – даже заемную; впрочем, это тоже ни для кого не секрет. Вы ведь именно об этом спрашивали? – Почти что. И да, разумеется, вопрос за вами. – Ваше отношение к союзу, который предложил вам принц Цзин, изменилось сегодня из-за меня? Хоу Янь с мудростью истинного дипломата не торопился отвечать. Неспешно попивая чай, он казалось, обдумывал заданный ему вопрос со всех сторон. – Пожалуй, нет, – наконец, ответил он. – Даже принимая во внимание вашу природу... Она никак не влияет на причины, по которым я пошел на союз с седьмым принцем. И я далек от осуждения вашего образа жизни, раз он восполняет ваши силы. Поэтому повторюсь, хоть и иными словами: сейчас вам нужна ци? Ваша слабость не может не беспокоить меня, ибо она подвергает опасности все дело. Потому я вынужден настаивать на ясном ответе. – Да. Сейчас. Или всегда. – Мэй Чансу посмотрел на него искоса. – Это глоток жизни, ваше сиятельство, нужно иметь веские причины, чтобы ответить «нет» на подобный вопрос, и у меня таких причин не найдется. А у моего тела, знаете ли, свои резоны, только оно приветствует весенние удовольствия… И я уж точно не намерен лишиться чувств в неподходящий момент из-за того, что не удосужился кому-то раскрыть объятия. Вам нет нужды считать меня камнем в слабой позиции на общей доске. – Хорошо, – кивнул хоу, – потому что мы вступаем в тяжелую схватку, где каждый неверный шаг может закончиться гибелью. – Он помолчал и добавил: – Я не услышал вашего вопроса, господин Су. – Что ж. Вы хотите меня? – Мэй Чансу чуть склонил голову и смотрел на него прямо, не отводя глаз. – Помните, что отказ не нанесет мне обиды. – Подобная откровенность требует достойного ответа. – Янь Цюэ улыбнулся и протянул ладонь. – Мой ответ – да. Я хочу вас, Су Чжэ. – Тогда, – ответил тот чуть чопорно, но пальцы сжал крепко, – я полагаю, ваше сиятельство сейчас покажет мне шедевры каллиграфии, развешанные в его личных покоях? Я готов последовать вашему наставлению в этом деле. Хоу Янь гостеприимно повел рукой: – Прошу, господин. Он прошел в спальню – Су Чжэ следовал за ним мягким, неслышным шагом, как будто и вправду по дому крался лис. Затылок щекотало мягкое тепло его взгляда, вскипая желанием в крови. Очевидно, до этой минуты хули-цзин сдерживал себя – что он там говорил, «способен на воздержание, как любой нравственный человек»? – а теперь отпустил. Забывалось с каждым мгновением, что он худ, бледен, невзрачен; Янь Цюэ почти казалось, что, обернувшись, он увидит преображение строгого советника в красавца, спустившегося с небес на цветочном облаке. Вот каков лисий дурман, подумал он с жадным любопытством, какого не испытывал уже давно. Янь Цюэ в жизни своей пережил многое: побывал при дворах окрестных государств, стоял под острием ножа разбойника, изучал труды даосских мудрецов, участвовал в нескольких заговорах и даже чуть не взорвал его императорское величество, но никогда, пожалуй, он не испытывал столь острого предвкушения. Он был готов совсем «бросить вожжи», но давняя привычка – все запоминать, обдумывать и лишь потом решать – и тут пришла на помощь. Лисьи чары – лисьими чарами, но умения опытного посланника способны успешно им противостоять. Он отодвинул створку дверей своих спальных покоев и обернулся: – Не передумали, господин Су? – Это жестокий вопрос, – ответил Су Чжэ тихо. Лицо у него было таким же бледным, но глаза горели. – Не верю, что в намерения вашего сиятельства входило поддразнить, а потом отказать в обещанном. Хоу Янь переступил порог своей спальни и молча протянул руку советнику. Там, в гостиной, этот жест выглядел данью вежливости, сейчас же он был несомненным приглашением на ложе. Су Чжэ без колебаний вложил в предложенную ладонь свою, и Янь Цюэ не раздумывая привлек его к себе. Хули-цзин ничем не отличался от обычного человека: гибкая спина, острые лопатки под ладонью, прикушенная губа. И… напряженное тело, вытянувшееся стрелой, и румянец, заливающий бледную кожу так, словно лис, опытный во всяких соблазнах, был невинной девой в объятиях жениха. – Что такое, прелестнейший Су Чжэ? – Наверное, застенчивость мне не к лицу, – пробормотал тот, не поднимая глаз. – Но как быть? Мне еще не случалось увлекать на ложе человека одновременно старше, опытнее, знатнее, хладнокровнее и, гуй меня подери, еще и умнее меня самого. Я даже по имени обратиться к вам не рискну, а тем более с теми словами, которые пристали в весенних радостях… Смущение смущением, а язык у господина Су оставался боек, и именно за эту ниточку стояло тянуть. – Ведь и я не знаю, как верно называть вас, – пожаловался Янь Цюэ, продолжая держать его в ласковых объятиях. Ни смущение, ни вожделение не затуманивали быстрый разум Су Чжэ. Тот понял, улыбнулся: – У меня нет других имен, кроме тех, под которыми я вам известен. Или ваше сиятельство намекает, что в другое время я живу в норе под корнями старого дерева? Увы, это не так. – А вы несомненно правы. Пожалуй, «сиятельствам» на ложе нет места. Мне приятна ваша неизменная учтивость, но позвольте предложить вам иное. Раз уж вы близкий друг моего сына, то «дядюшка Янь» подойдет, если вы того пожелаете. Советник Су вздрогнул всем телом и закаменел в его объятиях, затаив дыхание. Хоу Янь приостановился в удивлении. – Вы испугались? Вам… Он проглотил вопрос, прежде чем успел его задать. Нет, дурно тому определенно не было. Приоткрытые губы и мелкое, неровное дыхание прекрасного Су Чжэ говорили отнюдь не о недуге, но любому, даже слепому и неопытному в весенних утехах, подсказывали одно: прильнуть к ним поцелуем. Сладкая роса наполняла этот рот, уста молодого Су Чжэ были нежны, как у девицы, тело в объятиях сделалось льнущим и покорным, откровенно говоря о той радости, которую желает подарить. Если такова натура хули-цзин – подстраиваться под всякого, чтобы удовольствие на ложе было наибольшим, – то Янь Цюэ будет счастлив заплатить за него полной мерой, поделившись своими силами. – Прелестнейший Су Чжэ?.. – выговорил он, принудив себя оторваться от этого источника. – Позднерожденный слушает ваши наставления, дядюшка, – проговорил тот, не поднимая глаз. Что ж, если Су Чжэ по нраву такая игра, Янь Цюэ ничего не имел против. – Тогда будет не лишним поделиться с вами крохами мудрости, вынесенными из моего прежнего рода занятий. Слушайте и учитесь. Первое: обоюдная помощь служит к тому, чтобы растопить снег неловкости и сблизить неравные стороны. – Он дернул узел верхнего пояса, стягивающего скромный серый халат, и пальцы Су Чжэ тут же потянулись к его собственному, тоненько звякнув подвесками. Стекли на пол волной шелка верхние одежды, белым облачком соскользнул шарф, открывая длинную шею и ключицы. – Второе: откровенность с врагом – путь к поражению, открытость с другом – путь к обретению силы. Откройтесь передо мной; вы в моих покоях, как редкая драгоценность, которую нужно развернуть из слоев шелка… Распахнув полы оставшегося, нательного халата Су Чжэ, он обнажил изящное тело и говорил, говорил, сопровождая каждое слово поцелуем, а то и двумя. Одни из них были легкими, точно прикосновения крыльев бабочки, другими – глубокими, оставляющими на коже пламенеющие следы. – Третье: тридцать первая стратагема не зря предлагает теснить неприятеля мягко, не вызывая у того желания противодействовать, пока тот внезапно не поймет, что ему остается лишь сдаться, – подобно тому, как красавица постепенно обольщает мужчину. Он подтолкнул Су Чжэ, колени которого и так были готовы подогнуться, к краю постели. Ахнув, тот упал навзничь в ворох шелковых покрывал. Его щеки розовели, дыхание сделалось частым. Юности свойственен телесный жар, быстро прогорающий, как хворост в костре, – но был ли тот, кто раскинулся перед ним, действительно юным или лишь накинул на себя это обличие ради того, чтобы ласкать и принимать, раскрываться и дарить удовольствие? Хули-цзин, желая соития с мужчиной, обычно берет себе женский облик, но если тот, кто называл себя Су Чжэ, воплотился в мужчину, значит, он вольно и сознательно предпочитал на ложе игры двух ян, а не просто подпитывался там человеческой силой. Эта мысль уколола Янь Цюэ возбуждением, точно острым шипом. Он торопливо скинул собственные халаты, прильнул к Су Чжэ на ложе, тело к телу, и зашептал ему на ухо: – Четвертое: слабое и уступчивое торжествует над крепким и сильным, таков закон Дао. Смотрите же, как он справедлив: вы нежны и податливы, и моя плоть крепнет. Вы улыбаетесь ласково – и я теряю разум, мою главную силу… Господин Су… глава Мэй… Изящный юноша, который мог носить любое имя, красавец с подернутыми поволокой желания изящными глазами и гибким стройным телом весь сейчас ему принадлежал. Умом Янь Цюэ прозревал сквозь морок и помнил за стройностью болезненную худобу, а за безукоризненным лицом – годы человека, в жизни которого большое колесо небес скоро провернется до конца третий раз. Это вряд ли что-то меняло. Нефритовый стебель почтенного хоу, отца взрослого сына, ныне поднялся крепко и ровно, словно шпиль пагоды, пронзающий небеса. И до небес сейчас было рукой подать, и пронзать было что, и единственное, что его придерживало, это опасение повредить поспешностью. Янь Цюэ сдерживался сколько мог, для сохранения последних крох спокойствия повторяя про себя отдельные строки трактатов, давным-давно затверженных до того, что их смысл сделался для него отдельно, а звуки слов – отдельно. Тем временем он поцелуями и касаниями разогревал распростертое под ним слабое, но отзывчивое тело, чтобы его «вода почек поднималась вверх, а огонь сердца снисходил вниз». Тело это, казалось, состояло из чистого мускуса и утонченной яшмы, и ничего в нем не оскорбляло ни единого из пяти чувств, когда Янь Цюэ исследовал его с тщанием, точно невиданную алхимическую диковину. Соски у его нежданного любовника были чувствительные, как у юной девицы; его задние ворота охотно приоткрылись под увлаженными слюной пальцами, готовившими путь копейному войску; а когда Янь Цюэ обхватил его нефритовый стебель губами, драгоценный Су Чжэ застонал невыразимо сладко. – И пятое: не всякую истину можно выразить словами, это верно. Но то, на поиски чего отправимся сейчас мы с вами, вовсе не истинное дао, и оно не приветствует молчания. Звуки вашего любовного томления будут звучать для меня, как лучшая песня, – и вы помните, как я просил меня называть? – Не смею ослушаться, – выдохнул Су Чжэ, – дядюшка Янь… Янь Цюэ встал на колени между раскинутых длинных ног, согнул их и приподнял зад лежащего, складывая тело мало не пополам, чтобы колени коснулись груди, спина выгнулась, а южные врата, увлаженные и податливые, открылись нескромному взору. Взявшись крепко за бедра, он потянул Су Чжэ к себе, и тот, проскользив лопатками по шелковым покрывалам, оказался разом нанизан на нефритовый ствол, как колечко на палец. Послушный словам старшего, он тут же вскрикнул в голос и уже не смыкал губ после того мига, как принял в себя орудие. Недаром говорили трактаты, «восемь раз введи поверхностно и два раза глубоко», и ради наслаждения прелестного младшего брата Янь Цюэ старался удержаться в рассудке, отсчитывая, пронзая, дразня, ритмично уменьшая и добавляя глубину введения, а Су Чжэ, дрожащий от неподдельной страсти, в ответ напрягался всем телом, подаваясь вперед, точно стараясь добрать еще малость, еще хоть четверть цуня проникновения. Каждый раз, когда Янь Цюэ менял мелкое на глубокое и обратно, выводя меч из ножен и снова проталкивая его до рукояти, он проскальзывал по скрытой жемчужине, что сполна вознаграждалось стоном. Подрагивая, младший брат вжимался в него, чтобы достичь все более сильного удовольствия, его тело покрывала испарина, зрачки расширились. Янь Цюэ подхватил того за спину, перекатывая, приподнимая и опуская на себя, и теперь Су Чжэ сидел у него на коленях, обхватив длинными ногами за пояс и вцепившись в плечи, насаженный до предела на живое копье, точно засахаренное яблочко на тростинку. Уже не «черепаха подпрыгивает», но «журавли сплетаются шеями». Утвердив ладони у него под ягодицами, Янь Цюэ помогал ему покачиваться вверх-вниз, шепча на ухо: – Позаботиться о тебе, мальчик? Дальше? – Еще, дядюшка! – практически ныл Су Чжэ, всхлипывая. Видно, удовольствие его сделалось велико. – Принадлежать вам... хочу... еще, еще! Сиятельный хоу не был так уж немолод, чтобы до того вовсе забыть о весенних утехах, но все же нечасто ему случалось пронзать настолько жаркое и слышать такое бесстыдное. Хоть и должен мужчина удерживать семя в себе, чтобы копить силу, однако сила лисьих чар размывает любую плотину. – Даже когда пролью в тебя живую ртуть и силу, мальчик, не думай, что так просто отпущу, – пообещал он решительно. – Твои стоны волнуют кровь, а твое тело – ох! – ненасытно не только до ци. – Как дядюшка Янь захочет... отметьте меня... собой... а-а! Невозможно было удержаться и не прихватить того зубами за ухо, и в ответ хули-цзин выгнулся в его объятиях, достигая сверкающего пика. Тут же Янь Цюэ собрал свое внутреннее дыхание и ци в плотный сгусток и протолкнул его по каналам тела вместе с семенем, в содрогании всего своего существа делясь и подпитывая хрупкое, такое желанное тело. Его не испугало изнеможение, сменившее удовольствие, – к этому он был готов. Лишь захотелось немного полежать недвижно, зажмурившись, перекатывая одно за другим свежие воспоминания о соитии на языке, как ароматную сладость. Но вот звука легкого, счастливого смеха, сменившего любовные стоны, он не ожидал. – Дядюшка Янь, вы чудесны! Будь я девицей, то правдами и неправдами добился бы, чтобы вы взяли меня в жены. Он открыл глаза. Су Чжэ, в еще распахнутом нижнем халате, растрепанный, раскрасневшийся, сидел на постели у него в ногах и улыбался во весь рот: – Эх, как я сейчас сожалею о моей гуйской натуре, не позволяющей длить любовное увлечение дольше одной встречи! – А как же Сяо Цзинжуй? – спросил хоу Янь неожиданно для себя. Он, разумеется, не ревновал к юноше и не намеревался уличить Су Чжэ в обмане – просто само вырвалось. С тех недавних пор, как хоу Янь в полной мере прочувствовал, что у него есть единственный сын, а у сына – заветный друг, судьба непутевого молодого господина Сяо стала ему тоже не безразлична. – Я обольщал его, но не тянул из него сил. – А ты и так можешь?.. – Не с вами. – Су Чжэ горестно вздохнул. – Свыше всяких сил человеческих и лисьих было бы подарить вам искусную игру на флейте и сохранить при этом хладнокровие. Вы меня просто покорили. Хоу Янь всмотрелся пристальнее. Глаза Су Чжэ блестели, черты лица смазались то ли пережитым удовольствием, то ли… казалось, будто тот был во хмелю. И не иначе как зловредный гуй дернул хоу за язык именно сейчас: – Раз тебе понравилось, ты не находишь, мальчик, что должен мне чуть больше, чем просто благодарность? Лицо Су Чжэ отвердело, сделалось строже, он прищурился: – А что же тогда, ваше сиятельство? Неужто мы не квиты? Вы заплатили мне за то, что я даже не посмотрю в сторону Юйцзиня; я вам – за то, что вы сохраните мой секрет. Чего еще желает высокородный хоу от бедного простолюдина? – О твой язык, прелестный младший брат, можно порезаться, – сказал Янь Цюэ беззлобно. – Ничего я такого не хочу. Давай оставим пока титулы лежать на полу вместе с расшитыми халатами. Если ты мне что и должен, то пару правдивых ответов. Готов заплатить поцелуями. – Дядюшка Янь! – воскликнул тот, качая головой, хотя губы облизнул выразительно. – Не подтачивайте мою решимость своим красноречием. Я ведь сказал вам: беру с человека не более одного глотка. И больше я этого правила не нарушу, пусть хоть небо упадет на землю, хоть я сам сойду с ума от вожделения. – Больше? Ты уже успел обнаружить, что лисьи чары так опасны для тех, кто им поддался? – И такое случается, – признался Су Чжэ неохотно. – Не хочу наслать это сумасшествие еще хоть на кого-то. – Мне грозит потерять рассудок? – приподнял бровь ученый даос Янь Цюэ, одновременно прислушиваясь к своим ощущениям. Нет, на сумасшествие эта сытая расслабленность не походила, но безумцы могут и не осознавать собственного безумия. – Нет, что вы, я бы не стал!.. Всех, с кем я разделил ложе всего раз, я наградил лишь спокойной приязнью. Но не обессудьте, если ваш собеседник знает о собственной природе не слишком много... – Значит, один раз и не более? Хоу Янь тоже сел, одернул нижний халат, чтобы не задирался нелепо, и поднялся с кровати. Усмехнувшись в усы (сиятельный хоу прислуживает простолюдину?), принес и поставил у кровати умывальный таз, ткань, резной гребень. Су Чжэ покосился смущенно и благодарно и взялся за гребень. Янь Цюэ кивнул и продолжил словно между делом: – Это добродетельный подход. Но отчего же тогда вы, советник Су, поддерживаете принца Цзина? Если он вам не возлюбленный, а именно это в точности следует из ваших слов. Что за дело хули-цзин, живущим тысячу лет, до людской суеты? Даже если лису так сильно хочется занять должность при дворе, для этого есть более легкие пути, чем принимать сторону того, кто был в опале, и спасать того, кто сам удалился в изгнание. Су Чжэ замер, опустил глаза. – Еще раз склоняю голову перед вашей проницательностью, почтенный Янь Цюэ. Простите, что не могу рассказать вам все – это не моя тайна, – но может, ваши опасения умерит известие, что всего дюжину лет назад я не был лисом? Мои намерения и нравственные качества вполне человеческие, и я встал на сторону принца Цзина только потому, что желаю подержать верные и честные сердца и способствовать справедливому правлению. Когда эта цель окажется достигнута, я растворюсь в цзянху, откуда пришел. Будьте покойны, придворная должность не входит в круг моих чаяний. Даже так? Одно случайно услышанное слово для опытного посланника – как целый трактат для иного простеца. Признание, брошенное разомлевшим, потерявшим бдительность после его ласк господином Су, хоу Яню требовалось теперь обдумать спокойно и без небрежения. *17* Цинь Баньжо не понимала, что происходит. Ее девушки, ловкие и вышколенные, исчезали из важных домов одна за одной, иные – и вовсе пропадая в безвестности, другие – бежали из столицы, напуганные, а третьи – в слезах являлись к ней с повинной. Ее принц сделался враз подозрителен и недоверчив, так, словно и не было десятка лет ее преданной службы. Увлекся новым советником, как иные юнцы бегут за новым шелковым подолом, бросая прежнюю любовь, чьи прелести им уже известны? Вот уж чего она не ждала. Конечно, потом и юнцы испытывают горечь разочарования, осознав, что покинули преданную возлюбленную ради ветреной красавицы, но ведь то потом! Цинь Баньжо была безусловно верна, ее преданность зиждилась на основании, которое невозможно было пошатнуть, – на последнем приказе ее наставницы, хотя юный Сяо Цзинхуань этого не знал в ту пору, когда она пришла к нему и предложила свои услуги, и не ведал до сих пор. Ну что ж, хотя бы сейчас, негодуя на ее промахи, он не попытался отослать ее от себя. Требовалось только подождать. Советник Су, расхваленный гением цилиня, был по сути ничтожный человек из тех, кто не гнушается никаким средствами, чтобы завлечь высокого покровителя. В этом Баньжо убедилась сама, когда он гостил в Павильоне камелий. Явился мудрецом – так и веди себя как ученый, благородный муж, склонный к умеренности. А не стреляй из-под ресниц томными взглядами в надежде прельстить его высочество. Баньжо, когда была на десять лет моложе, этим оружием владела безупречно, но у нее и тогда хватило выдержки и ума остаться для своего господина советницей, а не обольщать его на ложе. Хотя что бы молодой принц мог противопоставить ее чарам? А вот Су Чжэ оказался падок до легких путей, и хорошего из этого для него выйти не могло. Да и вообще, кто он такой, этот Су Чжэ, он же Мэй Чансу? Явился в столицу из вольного и дикого цзянху, расхваленный, точно наилучшая красавица. Умом господин и вправду ловок, плетет интриги, будто шелковые сети, но только вместе с ним словно дух невезения пристал к пятому принцу. Два важных министра и большой военачальник были на его стороне – где они теперь? Пусть наследный принц, вечный соперник принца Юя, и поплатился еще более жестоко, но, как говорится в простонародье, «от соседского неурожая у тебя просо не вырастет». Баньжо прикусывала язычок, чтобы не произнести этого не вовремя, и вот – дождалась. Су Чжэ – хитрый скорпион – играл своей благосклонностью, точно приманкой на крючке. Дал себя распробовать, во всех смыслах, прежде чем осмелился отказать. Но и скорпионов отлично ловят; главное – найти момент и ударить. Цинь Баньжо и ударила. К сладкому вину – горькие мысли, к горьким мыслям – едкие замечания. Когда принц Юй страдал наедине с кувшинчиком рисового вина после поражения от рук братца Цзина, Баньжо подсела к нему и нашептала на ухо очевидное: – Подумайте только, ваше высочество. Вроде бы случайность, но в каждом деле, что имело место за последний год и затрагивало ваши интересы, ваш ничтожный седьмой брат получал выгоду, кто бы при том ни побеждал в вашем с наследным принцем противостоянии. В деле гуна Цина он получил благоволение его величества. После падения министра податей – поставил на освободившееся место своего ставленника Шэн Чжуя. С арестом Се Юя – прибрал к рукам городской гарнизон. И сейчас снова он выхваляется перед государем успехами в помощи пострадавшим, а вы неповинно страдаете за глупость губернатора Юйчжоу, который не приставил к своим посланцам должной охраны. – И никому не ведомо, не липкие ли пальцы у самого Сяо Цзинъяня и его людей, чтобы к ним пристала толика золотых монет, – подтвердил принц Юй мрачно. – Святые идут в отшельники, а не возносятся при дворе. Хорошо. Теперь повернуть огорченный взор принца в нужную сторону… – Архив Ланъя не промахнулся ни на цунь: «Кто получит гения-цилиня, получит весь мир». Чем еще, как не поддержкой Мэй Чансу, можно объяснить удивительные успехи принца Цзина, всегда пребывавшего в безвестности и немилости? – Мэй Чансу? – глаза Юя вспыхнули, точно угли. – Советник Су переметнулся к принцу Цзину? Ах, предатель, он же предупреждал меня… – В нынешних обстоятельствах какие вам еще нужны доказательства? – улыбнулась Баньжо и на мгновение потупила глаза. – Разве господин Су не порвал с вами, пользуясь исключительно надуманным предлогом? Ваше высочество не могли не заметить неладного. Чем оказаться брошенной за свою неверность, ветреная красавица может расстаться с поклонником сама – не то ли сделал и советник Су? Впрочем, я неправа. Господин Су не был ветреным, если судить по тому, что принц Цзин начал возвышаться с самого его явления в столицу. Он держал руку вашего седьмого брата с первых же дней. Ваше высочество оказались им изначально обмануты. – Он меня обманывал и использовал! – выкрикнул Юй, ударив кулаком по столику. Кувшинчик с вином покатился – уже пустой. Его высочество успел изрядно захмелеть. – Пользуясь моим к нему благоволением. Спутался с моим презренным братцем… – Неужели ваше высочество стерпит обиду? – поинтересовалась Баньжо вкрадчиво. Сердце у нее пело. – Я… его… да я его за косу сюда приволоку! – рыкнул Юй. – Принца Цзина? – неподдельно удивилась советница. – Цзинъяня я просто разорву на части, чтобы неповадно было тянуть руки к чужому! Мне удалось опрокинуть наследного принца, неужто не одолею простого циньвана? – Он поднялся и принялся расхаживать по покоям. – Су… Мэй Чансу всего лишь советник, и он слаб телом. Когда я разделаюсь с его хозяином, его никто не защитит, и я поставлю его на должное место. Место, на котором он долго и изысканно будет извиняться за нанесенную мне обиду… – Принц Юй глубоко вздохнул, точно одолеваемый сладострастными мыслями, но тут же опомнился. – Мое торжество будет полным. – Я хотела бы отпраздновать это торжество вместе с вашим высочеством, и не только из моей вам преданности: ведь советник Су и со мной оказался во вражде, безжалостно преследуя девушек из Хунсю-Чжао. Но ничтожная хотела бы поинтересоваться – как? – Очень просто. Ранее я противодействовал принцу Цзину, теперь же стану бороться с Сяо Цзинъянем, ничем не чинясь. Мой младший брат прозрачен, как вода в горной реке, и все его слабости как на ладони. Одна – это мертвые: принц Ци, Линь Шу и армия Чиянь. Вторая – живые: его мать. Умело дергая за две эти нити, можно заставить его совершить множество необдуманных поступков и рассорить его с кем пожелаешь. Довольно умно было придумано, хотя это, несомненно, потребует больше знаний и больше сил, чем находилось в подчинении у пятого принца. Принц Юй преуспел в придворных интригах, но и у его возможностей были пределы. Что ж, у Цинь Баньжо еще оставались в рукаве монеты, которыми она была обязана своей наставнице. – Я не настолько проницательна, чтобы помочь вашему высочеству отыскать нужный способ ударить в таком деликатном деле. Но я знаю человека, которому ведомо много больше тайных событий, и который стал бы вам превосходным помощником. – И кто же? – поинтересовался Юй. – Глава Управления Сюаньцзин, Ся Цзян. *18* Воздух комом стоял в горле, жгучий, плотный, того и глядишь – вырвется настоящим драконьим дыханием. В таком бешенстве принц Цзин уже давно себя не ощущал. О нет, он не был человеком сдержанным – сам знал за собой этот порок и воспитывал в себе терпение в те минуты, когда дать себе волю было непозволительно. И все равно прорывалось, раз и навсегда закрепив при дворе мнение о его «дурном нраве»: должно быть, ровного голоса, опущенных глаз и полной неподвижности с царственной родней недоставало. Дракон дракона всегда учует. И все же, как ни бывали с ним невыносимы братья, как ни гневался и ни назначал ему наказания отец, в одном его сердце всегда было спокойно: от его дурного поведения матушка не страдала. Пусть он не тот почтительный сын, что, как говорится в пословице, огорчает мать и отца только своим нездоровьем, но не нашлось бы в мире таких сокровищ, какие он бы поставил выше ее благополучия. А теперь гуев Су Чжэ, не имеющий ни сердца, ни памяти, осмелился использовать ее страдания, точно разменный камень на доске! Едва он примирялся с одним пороком этого немыслимого человека, вроде бы радеющего за одно с ним дело, как тут же обнаруживался другой, больше и страшнее. Точно углубляешься в горы, и за одной, едва преодоленной, пропастью показывается другая. Две вещи сплелись в немыслимый, язвящий сердце клубок. Вэй Чжэн в темнице Ся Цзяна – и матушка в неласковых руках императрицы. Одно накладывалось на другое, и казалось, что муки, которые претерпел при пленении и допросах заместитель Линь Шу, усиливали матушкины страдания, а то, что советник Су отказал ей в помощи, делало немыслимым и спасение арестованного. В груди уже пекло, точно угли. Цзинъянь закрывал глаза – и словно наяву слышал ровный, красивый голос господина Су: «Ваше высочество, это давнее дело, бесполезное для текущей борьбы за власть, наиболее разумным будет забыть о нем…» – …господин Су! – Что?! – он очнулся и увидел перед собой верного Ле Чжаньина. – Я говорю, ваше высочество, колокольчик! Господин Су ищет вас. Всколыхнулось надежда – и тут же угасла: быть может, Су Чжэ спешит к нему с извинениями? Хотя какие извинения могли бы быть соразмерны этому ужасному… нет, даже не проступку. Нельзя назвать проступком совершенное хладнокровно, спланированное, переданное как приказ. И все же – невзгоды матушки уже миновали, а Вэй Чжэну по-прежнему угрожала скорая смерть. Принц Цзин стиснул зубы и пообещал себе не начинать разговор с упреков, хотя, видят боги, тут бы и святой аскет не сдержался. Но пусть советнику Су не хватало сердца, его ум в нынешней безнадежной ситуации мог оказаться спасением. Боги, только бы он сейчас нашел выход! Увы, моление и обещание не помогли. Умница Су Чжэ, как слепой крот, не замечал очевидного, вовсе не видел своей вины, а только все плел речь про то, что принц никак не может утратить сейчас доверие отца-государя, что нельзя ни ухудшать нынешнее, несомненно выгодное, положение, ни ступать в чужую ловушку, ни тем более руководствоваться чувством привязанности там, где надобно рассчитывать всякий шаг… Он зудел и зудел, точно кусачая муха над ухом, говорил про осмотрительность и пользу, и в сердце Цзинъяня внезапно поднялось такое отвращение, что он понял: с этим ясным разумом ему дальше не по пути, пусть хоть тот пообещает ему трон, справедливость для всех сразу и небесную фею в жены. – Довольно! – оборвал он разглагольствования советника, вцепившись в рукоять меча, чтобы не появилось искушения поднять руку и ударить. – Вы все уже сказали. Я был глупцом, решив, что вижу в вас друга и соратника. Вы же, господин Су, являете собой образец человека бездушного и безнравственного, и я рискую стать таким же, идя с вами по одной дороге. С этого дня оставьте меня моим привязанностям и намерениям и больше не утруждайте себя заботами о моих делах. Нет, он все-таки не ударил Су Чжэ, не стал даже отвечать криком на его беспомощное лепетание: «Ваше высочество!..» Всего лишь зарубил безвинный колокольчик и скрылся за дверью так, словно за ним демоны гнались. *** В армии, когда командир в таком гневе, то летят головы, а уж сколько палок достается всем за малейшую провинность – и не сосчитать. Стоило ли происшедшее такого гнева и отчего, Ле Чжаньин сказать не мог. Все же при разговорах его высочества с советником он не свечку держал, а сторожил дверь в тайный ход, и о чем там говорилось, какие слова были даны и какие обещания потом нарушены – его не касалось. Вот только у господина Су, человека обычно бесстрастного, стало нехорошее лицо в ту минуту, как принц срубил колокольчик. Словно у солдата, которому стрела вошла ниже нагрудника по самые перья, и тот еще не знает, ранен или уже убит. Бесстрастность генерал Ле одобрял, а к жалости был обычно не склонен, но тут и его резануло, когда Су Чжэ упал на колени. На мгновение захотелось даже шагнуть к нему и помочь подняться. Генерал неуместное желание подавил и переживания господина Су из головы выбросил – до того, как через час Су Чжэ объявился у ворот усадьбы принца самолично. Не походил он на виновного. Не падал на колени, не вел покаянных речей, не просил заверить принца ни в чем – стоял под снегом молча и сумрачно и раз за разом заявлял о своем желании видеть его высочество. И тем представлял собою зрелище гордое и жалостное (и наверняка знал об этом, подсказал Чжаньину рассудок, когда он уже всерьез начал задумываться, не накинуть ли на господина Су еще один плащ, с капюшоном). Упорство его вызывало уважение, но недугам чихать на любое упорство, и в этом году господин Су болел уже не раз. Отказ его высочества выдать нежеланному гостю хотя бы жаровню сильно смахивал на детскую обиду. Ле Чжаньин пытался убедить своего принца и так, и эдак. Намекал, что человеку невоенному не понять обязанностей воинского братства. Напоминал, что на прямой вопрос, отказывается ли советник помочь в спасении Вэй Чжэна, тот все же не ответил ничего определенного. Уговаривал выйти к советнику, ссылаясь его на возможную полезность и несомненный ум. Он успел заслужить злой окрик (принц Цзин крайне редко повышал голос на своих генералов, если только не в бою) и был готов распорядиться о жаровне сам, когда командующий наконец-то раздраженно встал и зашагал к выходу с такой кислой миной, словно у него острые камешки в сапогах. Господин Су не подвел. Сперва вещал рассудительно, потом спрашивал испытующе, потом давал обещания, которых бы уже и так хватило, чтобы согласиться… А потом рявкнул таким голосом, каким бы в бою командовать: «Сяо Цзинъянь, стой! Ты что, совсем болван? Всех своих положить хочешь?» Нет, учтивость советнику не изменила, и слова он подобрал не совсем такие. Ученый человек, что говорить, такой тонкости выражений армейским не достичь. Но глаза отвели сразу все – и домочадцы принца Цзина, и подчиненные главы Мэй. Потому что так выпороть словесно императорского сына, который несравненно выше тебя по положению и которому ты должен кланяться в пол, – это надо уметь. И принц Цзин не возразил ни словом. Стоял, глядел пристально и молча, даже не покраснел от гнева – уж эту его манеру Ле Чжаньин за столько лет узнал хорошо. Выслушал все как положено, кивнул и повел советника в дом – договариваться о подробностях, которые во дворе выкрикивать не след. Чуть ли не за плечи его придерживая. Чжаньин с восхищением смотрел им в спину. *** Сначала братец Су спал. Совсем не двигался, не ел и не пил, не разговаривал даже. Болел! Рядом с ним сидел старый лекарь, поил его отварами, втыкал иголки – блестящие, страшно! – но братец Су все равно не просыпался. Такое уже бывало много раз, и Фэйлю научился не бояться – а вот Ли Ган, глупый, ходил и все время охал. Будто не знал – все будет хорошо. Если бы случилось нехорошо, тогда в доме непременно бы объявился брат Чэнь. Тот умел выпрыгнуть прямо из воздуха, накричать на всех, сделать что-нибудь обидное, потом сидеть у постели брата Су долго-долго и хмуриться, словно его рассердили. И выставлять всех вон. А потом все исправлялось. Фэйлю нарочно спросил: это ядовитая змеюка брата Су укусила, что он болеет? И нечего было смеяться! Но пока братец Су спал, в доме командовал глупый Ли Ган. На кухне, конечно, всем заправляла тетушка Цзи, ух, и тяжелая у нее скалка! А в тренировочном дворике – Чжэнь Пин. У Чжэнь Пина смешная шляпа, и его удавалось погонять по двору и по крышам, он был не такой скучный, как все. А когда он предложил интересную игру, сказал – будет весело, Фэйлю ему поверил. Он вообще добрый и верит всем, а некоторые, с серьгой в ухе, этим, между прочим, пользуются… Игру здорово придумали: завязать лица платками и спасти друга братца Су, которого заперли в большую клетку. Хорошо – да не очень хорошо. И друга этого они из клетки не спасли, и неуклюжего Чжэнь Пина еще ранили, и братца Су они вовсе не порадовали, когда он проснулся. А еще Буйвол потом приходил, кричал. Внизу кричал, за дверью, а Фэйлю все равно слышал. Невесело, одним словом. Вот когда поиграть еще раз предложил братец Су, вышло другое дело. Братец Су плохого не посоветует! Скверных дядек в высоких шапках оказалась не целая толпа, а всего двое. И Фэйлю достался такой злобный старый дед со скрипучим голосом, который даже драться немного умел, красота! Весело было. И все у них получилось. А тем же днем братец Су отвел его в сторону и строго-настрого запретил нос из дому высовывать, кто бы сегодня ни пришел. Что бы ему ни показалось. Чего бы ни испугался. Даже если придут плохие люди. «Даже если ты подумаешь, что они хотят обидеть меня, ты все равно спрячешься дома и ни за что не выйдешь. Понял, Фэйлю? Это очень важно!» Потом Фэйлю слышал от ворот злой скрипучий голос дрянного старика и кусал кулак, чтобы не закричать. А потом они ушли и увели братца Су. И Ли Ган сделался такой мрачный – жуть, и Чжэнь Пин, и тетушка Цзи, ни на кого без слез не взглянешь. А Фэйлю сел в спальне братца Су, поставил рядом короб с игрушками и принялся терпеливо ждать. *19* Много лет глава Ся Цзян ждал настолько удобного случая. Сяо Цзинъянь, выкормыш принца Ци, терзал его своей недосягаемостью. Незаметный опальный принц – но все-таки императорский сын. И кривую миску не выбрасывают, пока не побьется, а драконья кровь – отнюдь не глиняная посуда. Седьмой принц был строптив, но бесхитростен, груб нравом, но полезен государю в армии, а уж честолюбия в нем – не больше, чем воды в камне. Для своих старших братьев при дворе седьмой принц оставался вечным чучелом для битья. Что еще ждать от рожденного захудалой простолюдинкой, которая ухватила за хвост редкостную удачу? Точно клок ваты из бедного халата – ни раскатать, ни придавить, да и взглянуть не на что. Кто бы сказал, что главу Управления Сюаньцзин его благополучие терзает, как камешек в башмаке? Однако Ся Цзян – не нетерпеливый мальчишка, желающий всего сейчас и сразу. Он выжидал много лет, собирал сведения о слабых местах злокозненного седьмого принца, откладывал их в тайный ящичек на будущее и наконец-то получил, что хотел. Он даже позволил принцу Юю – тому самому нетерпеливому мальчишке, все они таковы, пусть и драконьи сыновья! – поуговаривать себя. Принц был готов пообещать ему награду, рассыпаться в благодарностях, заранее обеспечить будущность главы Ся, когда ритуальная шапка-мянь сменит своего носителя. Неплохо! Девица Баньжо прекрасно поработала, приведя принца Юя к нему. О, Цинь Баньжо! Ценнейшее наследство, которое оставила своему возлюбленному другу хитроумная принцесса Сюаньцзы, покидая этот мир, чтобы лелеять свою месть с небес. Никогда ни прежде, ни потом Ся Цзян не знал женщины, равной ему – страстной, умной и жестокой. И нет, конечно он это не про красотку Баньжо, за искусно накрашенным лицом и ловкими манерами которой мало кто замечал, что за прошедшую дюжину лет она почти не изменилась. «Она будет тебе полезна, – сказала тогда Сюаньцзы, стиснув его руку худеющими пальцами. – Беспрекословно послушная тебе и только тебе, чудесно обаятельная, выносливая, сообразительная. Но будь так добр, не расспрашивай ее о прошлом. Девица Баньжо расстроится, что не сможет тебе ответить как должно». Он опешил на мгновение, не понимая, с чего его должно волновать расстройство этой ничтожной, и его подруга рассмеялась: «Просто сделай, как я скажу». Ся Цзян больше не стал расспрашивать. Чары хуа, клятва на крови, долг жизни, мало ли что; причина его не интересовала. Не раз и не два за прошедшие годы он серьезно испытывал Цинь Баньжо с ее шпионской сетью, незаметно проверял, устраивал подвохи. Она же была неизменно ему послушна. Основывалась ли ее нынешняя неприязнь к хитрецу Су Чжэ на чем-то личном, он не спрашивал. Возможно; почему иначе в ее глазах вспыхивал огонь всякий раз, когда она заговаривала о гении-цилине? Разумеется, это чувство не равнялось и малой толике того, что испытывал при звуке этого имени Ся Цзян. Кто, как не этот мерзкий человечишка, подсказал неистовому Се Юю возможность нанести кистью на бумагу гарантии своей неприкосновенности? Кто, как не он, смущал слух ученицы Ся Дун разлагающими стойкость речами и заставил ее думать о вещах и предметах, вредных для офицера Управления? Кто еще мог вложить хитрость и знание интриг в прямой, как копье, разум седьмого принца? Чьими происками, наконец, сам Ся Цзян – мастер боевых искусств, – был жестоко повергнут каким-то неизвестным воином и унижен зрелищем, как на его глазах освободили презренного мятежника? Ничего. Недолго этому ничтожному оставалось бахвалиться. В подвалах Управления Сюаньцзин ломался кое-кто покрепче, чем хрупкий, как тростник, ученый муж. И этот его гордый выход между двух рядов отборных воинов – пусть и смотрелся впечатляюще, но был настоящей глупостью. Су Чжэ следовало бы сразу прибегнуть к смирению, а дергать тигра за усы. Ся Цзяну случалось не раз встречать людей, говорящих, что они ничего не боятся. Чушь, разумеется, глупое бахвальство. В его стенах голосистыми пташками пели все, давая в точности те показания, которые глава желал от них получить. И, слыша дерзости из уст очередного дурака, Ся Цзян обычно испытывал приятное теплое чувство, понимая, как быстро похвальба сменится криками боли, а наглость – униженными мольбами. Умный господин Су должен был это сразу учесть. Сейчас в первый раз Ся Цзян увидел сейчас этого человека вблизи – и переменил прежнее представление о нем. Он ждал умника, всего лишь хилого от книжных занятий, – а увидел юношу, бледного и хрупкого до того, что эта болезненность казалась нарочитой. Такому если и направлять пути владетельных князей, то из внутренних покоев. А уж каким способом такой утонченный красавчик мог бы командовать буйными молодцами из цзянху – непристойный ответ сам просился на язык. Он посмотрел в узкую спину уводимого вглубь тюрьмы пленника и неожиданно распорядился: – В Солнечную камеру его! И охрану из двоих человек. Солнечной та была названа в качестве изысканной насмешки – ни один луч никогда не проникал в эти глубокие, сырые подвалы – и еще за абсолютно круглую форму. Арестант, обычно – опасный, неустанно находился под чужими взглядами со всех сторон открытой галереи. Мятежника Вэй Чжэна – чтобы черви пожрали его нутро! – содержали именно там. – Но, разве он так опасен… – робко заикнулся Ся Цю и сник под хмурым взглядом главы. – Будет исполнено, наставник. Вот только пленник слаб здоровьем, а там холодно. – Так дай ему два лишних одеяла, – рыкнул Ся Цзян. Он не намеревался растолковывать ученику очевидное. Конечно, Су Чжэ слаб и неопасен – но все же лучше будет, чтобы никто не мог остаться с ним наедине, без чужих глаз. *** Предосторожность себя оправдала. Принц Юй («нетерпеливый мальчишка, не имеющий представления о том, как именно добивается результатов Управление Сюаньцзин, – и не надо, без нервных обойдемся») явился к нему назавтра. Привычно посетовал, что глава Ся не ценит хорошего чая, высказал удовлетворение тем, что его седьмой брат уже заперт в своем дворце, и это только начало его падения, а потом изъявил желание увидеть Су Чжэ. – Я предпочел бы, чтобы арестованный пару суток поразмышлял над своими грехами в одиночестве, приближаясь к должному раскаянию, – возразил Ся Цзян. – Одиночество губительно для предприимчивых натур. Пусть он в тишине подумает о своем будущем и хорошенько распробует воздух под этими сводами. Не стоит вашему высочеству развлекать его своим визитом. – Я желаю не развлечь изменника Су Чжэ, а видеть, что он не потерпел телесного ущерба! – заявил принц Юй. – Он принадлежит мне. «Подумать только! Интересно, а господин Су об этой принадлежности знает?» Ся Цзян вдруг ощутил, что одна мысль о том, что Су Чжэ тебе принадлежит, уже дарует определенное чувство приятности. Каков гений-цилинь! Недаром он заподозрил в том склонность к южным утехам. Но неужто он настолько хорош, что не только речные бандиты, но и принц им не брезгует? – Ваше высочество интересуется, не познакомили ли мы уже арестованного с дыбой, батогами, тисками для пальцев и горящим веником? – улыбнулся Ся Цзян со всей приятностью. – Не извольте беспокоиться. Господин Су – жемчужина в наших руках, и обращаться с нею надо бережно, чтобы не рассыпалась в пыль… до нужного часа. – Глава Ся, не вижу причин для смеха, – нахмурил принц Юй красивые брови. – Проводите меня к нему. «Ладно. Попробуем и из этого камня выжать воду». – Вы, ваше высочество, веревки вьете из скромного сановника, – вздохнул Ся Цзян, поднимаясь. – Будь по-вашему. У вас будет одна колба песочных часов, чтобы убедиться, что все в порядке. *** Если наставник приказал – так надо; можно удивляться про себя, но исполнять приказ следует в точности. Брат Цю разъезжал по поручениям в городе, провинившаяся сестра была заперта, кому еще присмотреть за сделанным? Один охранник легко вздернул пленника на ноги, другой в пару движений намотал на него шелковые ленты. Ся Чунь заранее и строго-настрого наказал им быть осторожными. Завязать глаза и связать руки, не повредить, не произносить ни слова; точные слова главы Ся. Сам Чунь предусмотрительно не приближался к пленнику – не хватало еще, чтобы он выдал себя, когда пальцы дрогнут при прикосновении. Волной, точно тошнота при путешествии на корабле, на него наплывало желание коснуться. Наплывало – и проходило. Воистину, господин Су оставил ему зарубку на сердце – и ведь взглянуть не на что, по правде говоря, и держится с безупречной скромностью, а влечение нет-нет, да и поднимет голову. Интересно, разглядел ли господин Су его в тенях на галерее до того, как ему завязали глаза? Вряд ли ученый, портящий глаза над свитками, наделен особой зоркостью. Принц Юй прошагал – нет, прошествовал! – к Солнечной камере, шелестя тканью богатых одежд, густо затканных золотом. Вот уж действительно, змея прошуршала. На лице его читалось нетерпение, и на стоявшего в стороне Ся Чуня он и внимания не обратил. А ведь пятый принц славился тем, что не бывал груб даже с ничтожными и запоминал лица всех, с кем ему приходилось иметь дело. Видно, срочной была надобность, с которой он стремился к пленнику. Любопытство Ся Чуня поднялось еще на одну ступеньку. Принц дернулся к арестованному с возмущенным возгласом – и осекся на половине слова. Словно не мог решить, то ли выразить заботу о прискорбном состоянии Су Чжэ (хотя Ся Чунь точно знал, тому не причинили ни малейшего телесного неудобства), то ли позлорадствовать над его жалким положением. Но и Су Чжэ, похоже, не изменила острота языка. Ся Чунь не вслушивался в их слова – его они не касались, а писец с чутким слухом все равно сидел в невидном месте, записывая все, что бы ни прозвучало в камере. Но старший офицер Управления все же смотрел, настороженно и внимательно, и не пропустил мига, когда принц Юй качнулся вперед, вздернул пленника на ноги, ухватив за плечи, и впился поцелуем в губы. Так, будто он был не драконий сын, а пьяный молодец в харчевне. И тут же, вскрикнув, отшатнулся, занес руку явно для хорошей затрещины… За спиной у принца Юя молчаливой тенью вырос младший офицер Ван, мягко перехватил сиятельного гостя за запястье. Приказ наставника – никакого телесного ущерба пленнику без его особого приказа. «Этот мерзавец кусается!» – расслышал Ся Чунь возмущенный рык принца. О, господин Су, бледный и немощный, со связанными руками, определенно сумел постоять за себя. Не то Ся Чунь сам бы окоротил принца, возомнившего, что в этих стенах что-то решает его воля. Принц Юй все же сумел овладеть собой и, обернувшись к пленнику, произнес веско и звучно – хотя должный тон голоса никак не соответствовал вопиющей непристойности слов: – Что ж, я люблю страстных. Скоро я освобожу вас из этих стен и предоставлю все возможности кусаться и кричать на моем ложе. Ждите, прелестный Су Чжэ. Проходя по коридору мимо Ся Чуня, принц Юй коротко ему кивнул. Чунь со злорадством разглядел, что губа у того и вправду кровоточила от укуса. *** Тем же вечером раздраженный Ся Цзян потребовал от Цинь Баньжо явиться. – Вот что, красавица, – потребовал он брезгливо, – держи в узде своего принца. Драконья кровь горяча, и ничтожный всегда готов перед ней склониться, но если Сяо Цзинхуань того младшего братца, что у него между ног, укротить не может, куда ему с настоящими братьями за небесный трон соперничать! Баньжо, опытная хозяйка ивового дома, была привычна к любой грубости, так что и ухом не повела. Только присела в поклоне: – Глава соизволит рассказать недостойной, что случилось? – Расскажу, а как же! Сюда заявился принц Юй, настаивал, чтобы Су Чжэ, взятого мною с императорского соизволения для допроса, передали ему немедленно. Дескать, жемчуг под жернова мельницы не кладут. Утверждал, что и сам знает способы сломить его волю и принудить к любым признаниям. Самонадеянный юнец! Еле выставил его, пообещав этого гуева заговорщика ему на ложе. Образумь побыстрей своего господина, девочка, и заставь его думать головой, а не «черепашьей головкой»! Если он пожелал моей помощи, пусть хотя бы сам мне не мешает. У меня на Су Чжэ свои планы, и раз этот негодный приложил руку к освобождению мятежника, просто так ему не отделаться. – Но я не… – тихо начала Цинь Баньжо. Однако нынче Ся Цзян был не склонен потакать ее женским капризам. Что за незадача с этими женщинами! В одно и то же время и вышколенная ученица взбрыкнула, как норовистая лошадь, и проверенная подчиненная сделалась тупа, как овца, и еще младший офицер Цзю опростоволосилась, не сумев отнять письма у принцессы Лиян… – Наложницу ему новую приведи, или мальчика, или сама перед ним расстелись – что мне, учить тебя? – рыкнул он. – Пусть он и думать забудет тащить на ложе этого злокозненного Су Чжэ. Мне нет дела, как ты добьешься, чтобы он не лез мне под руку, но это приказ. Лицо барышни Баньжо застыло. Она опустила глаза в пол и выговорила шелестящим голосом: – Ничтожная приложит все усилия. *** Одиночество и неизвестность терзают душу вернее, чем клещи – тело. И неожиданное явление принца Юя к пленнику, которого Ся Цзян намеренно выдерживал в кислом уксусе неведения и страха, тоже должно было пойти в дело. Правильно Ся Цзян решил его связать и лишить возможности видеть, чтобы Су Чжэ нагляднее прочувствовал свою беспомощность. Поэтому голос главы Ся звучал издевательски мягко, когда он спросил: – Господин Су? Как вы почивали? Неужели вы боялись, что я забыл про вас? Пленник, просидевший в Солнечной камере два дня, моргал на свету, как ночная птица, а его пальцы, протянутые к чашке, дрожали. И хоть остатки дерзости его еще не покинули, скоро это случится. Су Чжэ не имел выбора, кроме как смирно идти по предназначенному ему пути, конец которого обозначало раскаяние преступной души. Пока же было по-настоящему забавно смотреть, как этот гордец кривится при вкусе чая – самого худшего, того, который глава специально держал для нежеланных гостей. А уж сравнение вверенного ему, Ся Цзяну, Управления с преисподней даже льстило. Пусть он не владыка Янь-ван, но кое-что в смысле мучительства тоже может. – Преисподняя, демоны, неужто у вас не хватает воображения на большее? Вот вам дивное неизбитое сравнение, дарю. Я опускаюсь в глубины преступных душ, чтобы вырвать из упорствующих утаенную ими правду, как извлекают на дне моря жемчужину из плоти моллюска. Они ведь внутри такие мягкие, беспомощные, ничего не в силах противопоставить хорошему ножу – верно, господин Су?.. Разговор должен был оказаться долгим и приятным. Для Ся Цзяна, разумеется. *20* Принц Юй сидел у себя с кувшином вина, с раздраженным видом уперев руку в бок. Цинь Баньжо порхала вокруг него, точно взволнованная голубая бабочка. – Ваше высочество, умоляю вас, смирите гнев! Глава Ся подозрителен, такова его суть, но тем он и силен. Разве не вы сами пожелали вступить с ним в союз ради достижения ваших целей? – Как вступил, так могу и порвать. И вообще, кому принадлежит твоя верность, нерадивая? Почему ты отстаиваешь передо мной желания Ся Цзяна? Он всего лишь слуга, который взыскует моего расположения. – Мы все служим драконьему престолу. Но Ся Цзян – слуга могущественный, опасный, отмеченный изощренным умом и собравший у себя тайные сведения о всей Поднебесной. Разумно ли противодействовать ему ради ничтожного пленника? – Ничтожного? – Принц Юй вскинул голову. – Презренного, быть может, но уж ничтожеством Су Чжэ не отмечен. И я должен его получить! – Ваше высочество, несомненно, помнит, что перед ним стоит цель по-настоящему великая – окончательно повергнуть вашего недостойного брата и занять приличествующее вам положение. Су Чжэ для этой цели – лишь камень на доске, стоит ли думать о его судьбе? Увы, не помогло. Принц Юй стукнул опустевшей чашкой о стол: – Что с тобой случилось, Баньжо? Всегдашняя умница, ты нынче – глупа и забывчива. Или ты просто притворяешься, что не понимаешь моих слов, а сама тем временем держишь сторону Ся Цзяна, а не мою? – Нет, нет! Не напомнит ли господин скудоумной, но верной ему служанке, что же ускользнуло от нее? – То, что поражение моего седьмого брата и Су Чжэ в моих руках связаны! Предрек же Архив Ланъя: «Кто получит гения-цилиня, получит весь мир». Ах, это. Сам же говорил, что слова Архива Ланъя – не пророчества, а выводы. Господин Мэй станцевал красивейший танец в Северной Янь всем напоказ и тем привлек внимание всякого, кто пожелал бы поставить его себе на службу. Вот только у него, как видно, в отношении Великой Лян были с самого начала свои планы. Интересно, почему это? Надо бы попросить Ся Цзяна вызнать у него правду: глава Ся превосходно умеет извлекать из людей их самые сокровенные тайны. – Ваше высочество совершенно правы в том, что Архив не ошибается и что помощь советника Су в вашем деле была бы неоценимой, пожелай он ее вам искренне оказать... Однако в своей слепоте он этого не желает. Ваше высочество же одарены несомненными достоинствами и сможете достичь высот и без поддержки этого человека. Достаточно, чтобы он не сумел поддержать ваших противников. – Вот! Слепота! Су Чжэ ошибся. И я докажу ему глубину его ошибки, – принц Юй выпил дорогое вино залпом, не чувствуя вкуса. – По тому, что соизволили рассказать о прошлой встрече ваше высочество, глупой Баньжо показалось, что этот коварный человек совершил свой выбор с открытыми глазами и упорствует в нем. – Это все ерунда! – Сяо Цзинхуань махнул рукой, смел рукавом со стола кувшинчик – к счастью, почти пустой. – Союзы распадаются, привязанности меняются. Я точно знаю, что могу управлять Су Чжэ. Его тело создано для меня. В моих руках он всякий раз покоряется, не в силах противиться страсти, и смеет отвечать лишь «да» и дарить удовольствие, острое и изысканное. – Нездоровый, хилый книжник, старше вас годами? – искренне удивилась она. – Не верю, что ваше высочество, прекрасный собой, искушенный в весенних утехах и одаряемый любовью самых прелестных юношей и дев столицы, находит его тощие прелести привлекательными. К чему он вам? Господин Су был бледным ночным мотыльком, не одаренным ни красотой, ни силой. Очевидно, что вся его привлекательность состояла в распутстве, ловком языке и той раздутой славе, которой он пользовался. – Ты ревнуешь к нему, Цинь Баньжо! – Юй неприятно расхохотался. – Смешно и жалко. Смирись: как советник он на голову превосходит тебя, не говоря про прочее. Скорее я откажусь от твоих услуг, чем порву с Су Чжэ. – Только в воле вашего высочества выбирать, чьих советов слушать, – проговорила Цинь Баньжо тихо, как прошипела. Обида кольнула ее в сердце отравленной иглой. – Господин Су привел вас в западню, низкая Баньжо привела к вам главу Управления Сюаньцзин. Вам решать, чьи заслуги выше. Если ничтожная не удостоилась вашего доверия за десять лет преданной службы, тогда как мудрый господин Су получил его за полгода сомнительных советов, что она может сейчас? – Повиноваться! Вот что ты можешь! Давай, отправляйся к главе Ся и привези мне Су Чжэ в добром здравии. Или ты мне и вовсе мне не нужна, убирайся, – раздраженно рыкнул принц Юй. Цинь Баньжо ахнула, грациозно присела, всплеснув голубыми, отороченными дорогим мехом, рукавами, припала к полу. – Ничтожная простирается перед вами, выказывает повиновение и почтительно молит не отсылать ее от сиятельной персоны вашего высочества... Принц Юй посмотрел подозрительно, но все же его старые привычки возобладали. Десять лет он приближал советницу Цинь к себе, держался с ней близко и почти дружелюбно, слушал ее советы, как слушают мужчин, и даже проявлял уважение к ее желаниям. Так что после легкого колебания он склонился к ней и поднял за руки… …И в самую секунду прикосновения Баньжо решилась. Приказ главы Ся «образумить принца» жег ее как огнем, и повиновение, запечатленное в самом ее существе с тех пор, как она начала служить принцессе Сюаньцзы, не оставляло иного выбора. Она отлично знала, что сейчас от самых пальцев принца Юя, коснувшихся ее кожи, побежала щекочущая волна, будоражащая кровь. Увидела по тому, как расширились его зрачки, что он не остался равнодушным к наплывающему облаку чар. Испытала мягкое, радостное облегчение от того, как просто оказалось сделать то, что она запрещала себе много лет подряд. Пока все эти годы пятого принца можно было убедить кротостью и разумными суждениями, она не пыталась рисковать и соблазнять его, но теперь что-то поломалось, и ей требовалось поправить дело. Приказ! Она не могла противиться приказу и в то же время не знала иных способов добиться желаемого. Человеческий мужчина, будь он хоть принц, хоть император, не в силах устоять против дурмана опытной, давно уже разменявшей столетний рубеж хули-цзин, сочетаемого с глубоким знанием женских чар, которое обрела за столько лет хозяйка дома удовольствий. Достойное место, где Цинь Баньжо свободно могла проявлять свою природу, пряча свой истинный возраст, не подвергая себя опасности разоблачения и пополняя от ничего не сведущих посетителей свой запас ци, чтобы все дальше продвигаться по пути совершенствования. Да будет благословенна ее мудрая госпожа принцесса Сюаньцзы, наставница и покровительница, позаботившаяся о ней в обмен на ее верность! Да утешится душа наставницы на небесах, когда исполнится ее главное чаяние, ныне единственная цель преданной Баньжо: гибель Великой Лян и ее правящего дома. Нет, молодой Цзинхуань не потерпит никакого ущерба, пусть и происходит от ненавистного драконьего семени. Ни потом, когда вся мощь империи будет рушиться в пыль, ни сейчас, когда она увлечет его в объятия. Забота о благополучии Сяо Цзинхуаня и повиновение Ся Цзяну были равно сильными законами ее существования. Она не станет пить его силу и принимать его семя, не станет сокращать срок его драгоценной жизни, в этом нет необходимости. Она всего лишь подарит ему наслаждение, чтобы он и думать забыл про этого отвратительного Су Чжэ. Чтобы позволил ей, как и прежде, склоняться к его уху и нашептать мудрый совет. *** Пальцы Цинь Баньжо обжигали как огнем. Она подняла голову – и в первый раз за все эти годы поглядела на него так, что он захлебнулся сгустившимся в глотке воздухом. Томное желание плескалось в этих глазах, и откровенная похоть, и обещание, и он притянул ее к себе, впившись жадным поцелуем в губы. Ее пояса распустились, как цветы в саду. Цветы с дурманящим, тяжелым запахом, порождение влажных южных лесов. Боги и демоны, если эта женщина всегда так одуряюще пахла, как он мог оставаться к ней равнодушным все эти годы? Как он мог стерпеть ее отказ взойти к нему на ложе? Он – Сяо Цзинхуань, драконий отпрыск, пятый принц Великой Лян. Получает то, что желает, любая была бы счастлива принадлежать ему. Но предвкушение переполняло его самого, как пенящаяся брага – кувшин, когда он завалил барышню Баньжо на мягкий ковер. Он зарылся лицом в обнажившуюся грудь, пьянея от душного аромата кожи под своими губами. Поспешно подхватил ее под нежным коленом, поднимая и разводя ей ноги, раскрывая ее цветок – влажный, набухший, уже готовый его принять. Баньжо обняла его ногами, совершенно молча, – и нанизалась на него, стиснула лоном и бедрами, точно поймала его плоть в капкан. Наслаждение оказалось острым до боли, но и дурманящий запах сделался невыносимым, словно Цзинхуаня заваливали сейчас с головой охапками тигровых лилий. Ядом лилий отравили легендарного императора Пин-ди, вспомнил он вдруг; от него не существует противоядия. Он хотел высвободиться, но тело не слушалось: бедра ходили словно сами по себе, копье мощно пронзало нежное женское нутро, а ему казалось, что это не он берет податливую женщину – она его насилует. – Милый… – промурлыкала Баньжо, обвив его руками, довершая плен. – Прекрати! – выдавил Юй. Его замутило. Бесполезно. Цинь Баньжо улыбалась, обнажив острые, неожиданно звериные зубы. На мгновение лилии перебил горький запах трав. Цзинхуань с трудом приподнял голову – и внезапно ему показалось, что у стены, в полутьме, стоит советник Су и молча качает головой. Он – Сяо Цзинхуань, сын дракона, и никто не смеет его принуждать! Гнев затопил его взгляд, окрашивая мир в алый. – Ты… кто тебя подослал? Вопрос сорвался с языка словно сам по себе, и в тот же момент в слепящем озарении Юй понял, что да, все именно так. Что Цинь Баньжо подослана к нему врагами, что она желает уничтожить Су Чжэ именно затем, чтобы привести его, Сяо Цзинхуаня, к бесславному падению, и что он обязан выдавить сейчас из нее правдивый ответ. Баньжо дернулась и вскрикнула, когда широкие ладони сомкнулись на ее шее. – Отвечай! Она попыталась выдавить что-то пережатым горлом, но лишь захрипела, побледнев от ужаса. Определенно такие вещи были не в ее обыкновении. Сам Юй считал их не менее отвратительными, и искренне считал, что бывшего министра податей Лоу, любителя душить девушек на ложе, настигла справедливая казнь. Но сейчас даже стрела в спину не заставила бы его прекратить, а судороги перепуганной, отбивающейся женщины обернулись изысканной лаской. Ее счастье, что он был уже близок к сверкающему пику, и когда она сжалась на его плоти, вся выгнувшись, как натянутый лук, он излился в нее. Казалось, напряжение покинуло его тело вместе с семенем. Слабость немедля охватила его, слабость и отвращение к себе и к женщине, всегда преданной ему, а теперь безотчетно будившей в нем темную подозрительность и жестокость, наследие его отца. Он разжал пальцы и вытянулся на ней, обмякнув, придавив стройное тело так, что она и шевельнуться не могла. Баньжо то ли всхлипывала, то ли быстро дышала, но, хвала всем богам, была жива. – Кто тебя подослал? – повторил он. – Ты служишь Ся Цзяну? – Я… да… господин, пощадите! – взмолилась Баньжо. Не лежи она навзничь, распласталась бы по полу в земном поклоне, а так лишь замерла. – Наставница, да будет покойна ее душа на небесах, повелела ничтожной слушаться главу Ся! И оберегать ваш покой – тоже! Она попыталась отвернуться, но он обхватил ее голову обеими руками, поворачивая к себе. Баньжо смотрела на него в упор темными, затуманенными страхом или страстью глазами. Нахлынуло желание впиться губами в ее – накрашенные, сочные, яркие, как ягоды шелковицы, – и тут же отпустило. Слишком яркие. Слишком пухлые. Он на долю мгновения припомнил податливый рот Су Чжэ, свежий, как родниковая вода с соком апельсина в жаркий день, и этот дурман развеялся вовсе. Он скатился с Баньжо и сел. Тут же села и она, торопливо отползла вне пределов его досягаемости, сминая полы халатов. – Что он тебе приказал? – потребовал Юй ответа. – Я… – пробормотала она, одной рукой стягивая халаты на груди. – Что?! Что – ты? – рявкнул принц Юй в полную силу. – Глава Ся велел мне сделать так, чтобы вы не препятствовали ему возводить обвинения в измене против принца Цзина и его людей. Все, кто приложил руку к освобождению мятежника, должны понести наказание. – Юй лишь молча скривился, и она заторопилась: – Глупая Баньжо всегда верно служила вашему высочеству. Она повинна смерти, но не оставьте ее своей милостью и теперь… – Откуда мне знать, кому ты служила. Если, чтобы доподлинно узнать от тебя правду, тебе нужно пригрозить смертью, то что же мне тебя, в Управление наказаний отправить? Ступай прочь. – Он помолчал и все же добавил честно: – Явишься, когда я позову. *21* Н-на! Вот тебе в злобную перекошенную морду – золотой императорский знак. Кончилась твоя власть, Ся Цзян. Боги, сколько лет он ждал этого дня! Чтобы швырнуть мерзавца через всю комнату, скрутить и вывести в цепях. И бросить ему в лицо: «Бунтовщик!» – как плюнуть. За все хорошее. За казненного принца Ци, за уничтоженный дом Линь, за муки сяо Шу, прошлые и нынешние, за избитого до полусмерти Вэй Чжэна. Н-на, получай, от души! И в темницу его. Мэн Чжи был человеком простым, и чувства его были бесхитростны. Когда он услышал от Мэй Чансу весь план, в подробностях, то бросился его отговаривать так, как и самоубийцу не отговаривают вынуть голову из петли. «Без сопротивления и попыток скрыться сдаться на милость главы Управления Сюаньцзин? Да не лишился ли ты рассудка, дружище сяо Шу?» Куда там! «Три дня, – ответил Мэй Чансу безмятежно. – Мне нужно протянуть три дня. Я все просчитал. Если сдамся сам, внушу ему ложное чувство победы, и он не станет спешить. Если не буду запираться, он не подвергнет меня строгому допросу, которого моего тело не выдержит. Если окажусь дерзок, он пожелает одолеть меня в поединке воли. Все просто». Просто, как же! Трое суток простоять на одной ноге на качающемся камушке на вершине горы, вот что это был за план. Кто попадает в Управление Сюаньцзин, отдает себя на милость Ся Цзяна, а в этом скорпионе милости – как воды в сухом песке. Но если сяо Шу что решил, его бы и указ Сына Неба с места не сдвинул. Что прежде, что теперь. Три дня главнокомандующий Мэн мерил свой дом шагами из угла в угол, не ел толком, считал стражу за стражей. Когда государь вызвал его в тронный зал – он в спешке чуть ножны с мечом не уронил, цепляя к поясу. Дальше все разыгралось как по писаному: свидетельство великого князя, признание Ся Дун, гнев императора, бешеная скачка по столичным улицам. Сяо Шу все предсказал в точности; даже в нынешнем тщедушном теле у него остался ум гениального стратега. Вместе с невыносимой привычкой лезть на рожон, конечно. Когда малыш Фэйлю вывел Мэй Чансу из глубоких подвалов, того трясло мелкой дрожью. От холода, от напряженного ожидания, от прорвавшегося наконец-то страха, от… «Цел?» – бросился к нему Мэн Чжи, ощупывая, со страхом ожидая, что под пальцами тот вскрикнет от боли. Выкрученные суставы, пережатые нервные узлы, ожоги, сломанные кости – вся та корзина гуевых подарков, которую вынес с собою из темницы Управления Вэй Чжэн… Нет, ничего, только безостановочно трясущееся тело и посиневшие губы с ироничной усмешкой: «Заботами главы Ся я все еще жив!» И больше он даже не глянул на Ся Цзяна, как бы ни орал тот ему в спину, мол, желаю тебе сдохнуть в семь дней, гуй подгорный! Мэй Чансу эту партию в вэйци выиграл с разгромным счетом, а его противник слетел с доски. Жаль, конечно, что со своим злокозненным наставником пострадала и Ся Дун. С суровой сановницей Мэн Чжи чувствовал определенное сродство: оба служили верно, дрались во всю силу, равнялись летами, в придворную политику не впутывались и поблажек молодежи не давали. На этом фоне то, что сестра Дун была женщиной, казалось незначительной мелочью. Так что навестил он ее в темнице не только по просьбе занемогшего от переживаний сяо Шу, но и по давней дружбе. …Мороз по коже пробирал от того, что бы случилось, если бы он этого не сделал. *** С принцем Цзином Мэн Чжи столкнулся на бегу у самых ворот поместья Су. Говорят, бегущий главнокомандующий в мирное время вызывает смех, а в бою – панику. Мэн Чжи в ту минуту пребывал в чистом, незамутненном ужасе, хуже, чем во время внезапной атаки вражеской кавалерии на твой лагерь. И орал громче, чем когда поднимал в бой войска: «Лекарь Янь? Вы где?!» – Главнокомандующий Мэн, что случилось? Кто-то ранен? – удивился принц Цзин. – Господин Су… отравлен. – Мэн Чжи так гнал жеребца по узким улицам Цзиньлина, что только чудом никого не зашиб, а сердце сейчас колотилось в горле. – Пока он был в тюрьме… Ся Цзян заставил его проглотить ядовитую пилюлю Уцзинь. Отсроченная смерть… и противоядия я не нашел… Может, принц Цзин и ворчал на своего советника за неподобающее поведение и неподходящий характер, но стоять он за Су Чжэ собирался насмерть. То, что яд приводит к смерти на седьмой день, один из которых уже прошел, и что в поисках спасения Мэн Чжи безрезультатно перерыл все Управление Сюаньцзин сверху донизу, ему пришлось досказывать принцу уже на ходу. Коня тот погонял изо всех сил, а в камере Небесной тюрьмы выказал такое живое стремление тщательно переломать Ся Цзяну все кости по одной, пока тот не откроет рецепт противоядия, что просто сердце радовалось. Но этот навозный жук, пусть и полупридушенный, так и не сообщил им ничего полезного. Возможно, он и не солгал в том, что не знал спасения от пилюли Уцзинь. Как, должно быть, этот злокозненный мерзавец торжествовал, обманывая отравленных надеждой на спасение и получая от них желаемое, при том что заранее и непреложно знал – они обречены! Лицо Цзина, когда они вышли из тюрьмы, было таким же белым, как снег, падающий ему на плечи, а голос глухим: – Если с господином Су что-нибудь случится, я своими руками предам этого мерзавца казни «тысячи порезов». – Я надеюсь на лекаря Яня, – протянул Мэн Чжи безнадежно. – А я попробую попросить помощи у матушки, – принц решительно мотнул головой и послал коня рысью. Губа у него была закушена, а гнев, пылавший в глазах, не уступал той ненависти, что они видели на лице арестованного Ся Цзяна. За союзника по придворным интригам так не беспокоятся, определенно. Зря все же сяо Шу ему не открылся: вряд ли Сяо Цзинъянь, зная правду, заботился бы о нем больше, чем сейчас. Зато сам Шу перестал бы надрывать себе сердце еще и этим огорчением. Мэн Чжи, конечно, не самый проницательный человек на свете и порой может сболтнуть то, что говорить не стоит, но уж не заметить того, что бросается в глаза – он не слепой. Ради своего Цзинъяня сяо Шу был и сейчас готов умереть, убить, солгать, порваться на тысячу лоскутков, и уж не ему бы говорить о политической необходимости и долге советника. Только бы он сейчас выжил! Уж тогда Мэн заставит этих двоих упрямцев поговорить друг с другом начистоту. Только бы выжил... Мэн Чжи проведал поместье Су, убедился, что изменений в состоянии больного не случилось никаких – ни к доброму, ни к дурному, – и поехал домой в самом мрачном настроении. Ближе к утру его вместе с домочадцами переполошил стук в ворота. За воротами обнаружился цзинъяневский генерал Ле с флаконом чего-то бурого, как болотгная вода, и набросанной скорописью запиской: «Два-три цяня в горячую еду. Лучше в острую похлебку, чтобы отбить привкус. Пол-стражи спустя можно будет допрашивать. Не мешкайте». *22* Просветленный даос все знает о ценности недеяния, об отказе от сильных чувств, о пути текущей воды. Хозяин Архива в силах оценивать человеческие свершения в сравнении с вечностью. Целитель может и должен осознавать, что люди смертны и что ему неизбежно придется пережить некоторых своих пациентов. А умный человек понимает, что следует уходить, когда тебя гонят, чтобы потом не вышло больнее. Плевать! Трижды плевать с высочайшей горной кручи. В ворота столичного поместья Мэй Чансу Линь Чэнь вступил, словно завоеватель – в только что взятую крепость. Поместье было так себе, скромным, смотреть не на что – ни сада приличного, ни водопада, ни лаковых красных столбов у входа, и всего три двора, – зато его обитатели уже встречали гостя с явной готовностью пасть ниц перед ним, великим. Даже юный Фэйлю маялся поодаль, сам не зная, удирать ли ему со всех ног на крышу или бежать через двор с криком: «Чэнь-гэгэ, помоги!» Линь Чэнь взял под локоток седовласого лекаря Яня, грозно зыркнул на всех остальных и скрылся в доме. Янь суетился, что было ему совсем не свойственно, и рассказывал. Что генерал Мэн принес ему вчера четыре зловещие пилюли Уцзинь, сказав, что противоядия не нашёл, но уж запас яда из злокозненного Ся Цзяна вытряс, потому что под дурманным настоем даже самые упрямые злодеи откровенны. И что одну старый лекарь уже истратил в безрезультатных попытках понять ее состав. Что у главы за сутки опасно ухудшилось сердцебиение, сделалось совсем рваным, с частыми пропусками, и он выпаивает больного настоем с экстрактом шапочки духов, однако с осторожностью, потому что известно, что духи ревнивы и легко обращают это снадобье в яд… Линь Чэнь тем временем разминал пальцы, как музыкант, который собирается сесть за драгоценный гуцинь. Впрочем, ни один инструмент, будь он даже сделан из древесины священного персика прямиком с небес, не был ему так дорог и так хорошо знаком, как это костлявое, обессиленное, бессознательное тело в сбитых простынях. Хотя кое-что оказалось новенькое. Биение крови отравленного ядом Огня-Стужи и так неровное, словно шаг хромца, но тут пульс под пальцами лекаря сошел с ума – то еле трепыхался, как раненая птица, то замирал, то принимался бешено частить. Слабому сердцу такого долго было не выдержать. – Давно он так? Лекарь Янь удрученно кивнул. Линь Чэнь выругался по-черному и рывком перевернул больного на живот, сдергивая с его плеч халат. – Я его приведу в себя! Хотя бы только затем, чтобы как следует наорать на этого безумца, который себя не бережет! – бормотал он, примериваясь первой иглой в точку лин-тай на ужасающе худой спине. Все позвонки хребта можно было пересчитать на глаз один за другим, и игла входила как раз между ними. – Но… это же опасно! – дернулся лекарь Янь. Не без причины дернулся, но Линь Чэню сейчас на это было наплевать. – Знаю! – рявкнул он в ответ, не поворачиваясь. – Не опасней, чем эта гуева пилюля, которую в него впихнули! Знаете, как еще защитить оболочкой силы центр сердца – поделитесь, а нет – так не лезьте под руку, почтенный! Погодите, потом я его вытяжкой тянь-сян напою. – Но это же страшный яд, – слабо пробормотал лекарь. – Им стрелы смазывают… – Когда в теле в избытке содержится начало «инь», а «ян» недостает, необходимо применять тянь-сян, – проговорил Линь Чэнь нараспев, вгоняя следующую иглу, тончайшую, как волос. – Вы опытны в лечении человека, я же пытаюсь обратиться прямо к сущности хули-цзин. Нельзя лечить от того, чего не знаешь, а чтобы узнать – нужно время. Пока я даю отравленному день или два, на протяжении которых он будет способен справиться собственными силами. Ясно? – Никакой в тебе почтительности ни к годам, ни к ученым трактатам, молодой мастер Линь, – беззлобно вздохнул старый лекарь. Линь Чэнь даже кивать не стал – к чему подтверждать очевидное? – Но я лучше помолчу, чтобы не спугнуть чудо. Оно нам понадобится. Какой помощи ты от меня ждешь? – Присмотрите за Чансу, – ответил он без промедления. – Его состояние должно оставаться неизменным по меньшей мере еще два дня, но пара опытных глаз не помешает. И крикните Ли Гана, что они от меня все тут попрятались, как гуй от персиковой метелки? Явился Ли Ган, передал в его распоряжение двух крепких молодцев с бандитскими рожами (значит, надежные!) и привел Фэйлю. Тут, с помощником, дело пошло живей. Может, Фэйлю не был так умен, как ученики в Архиве, зато терпения с вниманием у него хватало с избытком. Чансу хоть и гуй подгорный, самоубийца неблагодарный, язва и головная боль бедного мастера Линь Чэня, но в одном ему стоит отдать должное – за ребенком он хорошо приглядывал. Тому потихоньку начали даваться мелкие движения рук, и, скажем, задачу «перемешать варево два раза, когда всплывет столько пузырьков, сколько пальцев на одной руке, и так повторять пол-стражи» он тоже понимал. Дуболомов на подхвате Линь Чэнь послал по аптекам с запиской и дальше успешно забыл обо всем творящемся вокруг, разлагая на составляющие зловещий черный шарик Уцзинь. Очнулся от сосредоточенности он в первый раз, когда у него – невиданное дело – затекли ноги и начало резать глаза при свете одинокой свечи. Позор для тренированного мастера. А все, несомненно, дурные эманации Чансу, этого безмозглого сына речной черепахи, который непонятно на что надеялся, шагая волку в пасть! И который сейчас дышал за стеной, неровно, то хрипло, то почти неслышно, надрывая не только свое хилое сердце, но и привычное ко всему сердце Линь Чэня. Вот поганец! Линь Чэнь встал и раздраженно прошелся вдоль полок. Нужный ему состав дозревал на водяной бане, уставший Фэйлю задремал в углу, но самому Чэню спать не полагалось никак. Только этому случайному совпадению он и был обязан тем, что принялся просматривать содержимое полок с книгами. И что привлекли его не рассчитанные на долгое хранение связки бамбуковых дощечек и не тщательно переписанные трактаты мудрецов – чего он, этого добра в Архиве не видел? – а шкатулки с бумагами. В конце концов, то, что составляет тайну, не оставляют в кабинете на видном месте, так что совесть Линь Чэня была чиста, как первый снег. Письма? Подумаешь, какие-то торговые записки. Подумаешь, вовсе это не торговые записки, а зашифрованные послания, так что же ему теперь, умереть от любопытства? Если бы его дорогой друг точно не желал, чтобы Хозяин Архива прочел им написанное, то мог бы не лениться и изобрести для сокрытия тайны собственный шифр. А не использовать тот, о котором они спорили вместе лет эдак семь назад. И уж точно ему не стоило начинать тайное послание с быстро распознанных Чэнем слов: «Это письмо, наверное, закончит свою жизнь на углях жаровни. Или в горе бумаг. Поэтому могу признаться без стеснения: мне не хватает разговоров с тобой, Чэнь, и твоего острого языка. Лучший способ избавиться от заноз в сердце и застрявших в разуме вопросов – выговориться тебе…» Он подхватил шкатулку обоими руками, как чашу с водой в жаркий день, и вывалил ее содержимое перед собой, полдюжины или около того сложенных листов, исписанных знакомым аккуратным почерком. Тот, с которого он начал, лежал крайним. «Ты был обижен, когда мы расставались, я помню. Ты превосходно скрываешь обиду и любые другие чувства, которые не желаешь показать, но тебя-то я обидел намеренно. Полагал, что тебе так будет проще уехать и оставить меня моим делам. Поделом мне». Вот зараза! Лис бесчувственный. А если бы Линь Чэнь не принялся без зазрения совести рыться в чужих бумагах, то так и не узнал бы. Тот вряд ли удосужился бы признаться. Чансу делался поразительно косноязычен, едва дело доходило до оправданий, признаний, извинений и прочего вежества. Зато ему хватило красноречия вот на такое восхваление: «В Цзиньлин меня тянуло, как тянет щепку половодье, и имя этого половодья тебе известно. Я и мечтал встретить Цзинъяня, и страшился; видно, боги услышали обе моих мольбы. Он за эти годы возмужал и покрыл себя славой за нас двоих и уже не тот стеснительный Буйвол, которого я помнил. Управлять им теперешним – все равно что дергать тигра за усы, к тому же он удивительным образом не питает ко мне приязни. Он терпит мою службу, но едва терпит меня самого и еще находит случай выговаривать мне за недолжные способы добиваться цели. Это настолько мне напоминает его манеры двенадцатилетней давности, что я испытываю не досаду, но умиление. В остальном, впрочем, сходства немного. Сумрачный молодой генерал, видящий врага во всяком, кроме очень немногих, кого можно пересчитать по пальцам одной руки. Смеется неприятно и резко, разговаривает властно, силен, хорош собой… Это я сказал, а? Вот зараза. Лис, кыш отсюда!» Кто-либо другой испытал бы ревность, но ревность – это не слово с языка Линь Чэня. Да и то, разве не знал он, на кого Мэй Чансу собирается положить так тщательно сбереженную им жизнь? Ради чьего душевного спокойствия и чистой совести позволил себя травить ядом в темнице? Не пришлось долго расспрашивать Чжэнь Пина, чтобы узнать всю недавнюю историю, от стояния под снегом до пребывания в застенках. Его надменное высочество воистину слеп и не ценит то, что ему досталось. «…представляешь, я напрямую высказал ему в лицо, что хочу его, а он и бровью не повел, только расхохотался обидно! Как будто своим упрямством он защищен от моей лисьей натуры, чего, конечно, быть не может, но иного объяснения я придумать не в состоянии. С другими людьми мой проклятый дар осечки не дает, подробности чего, полагаю, тебе не интересны...» Очень, очень интересны! Как часто и кого допускает лис к себе на ложе, сколько длится подъем сил после этого и прочие мелочи. Но этого застенчивый Чансу бумаге, к сожалению, не доверил, в отличие от своих вздохов по Сяо Цзинъяню и жалоб на его непреклонность. Линь Чэнь специально расшифровал несколько листов подряд, но там было лишь: «… стараюсь, употребляя все силы во благо и на процветание принца Цзина, однако мой друг считает меня не иначе как злокозненным цзянши, несущим неисчислимые бедствия. А что? Я и вправду – оживший мертвец, вовремя не погребенный в горах Мэйлин, к тому же питаюсь людской силой, да и в столицу меня привело желание устроить кое-кому такие неприятности, чтобы помнилось и через три перерождения! Но я увлекся красочным сравнением – а всего лишь хотел сказать, что Цзинъянь нынче на удивление терпеть меня не может и выговаривает за все, включая обильные осенние дожди». В отсутствие самого Линь Чэня – полезно для самомнения господина цилиня, гениального и непогрешимого во всем. Но вообще – возмутительное поведение! И нечего его оправдывать: «… хранит мой старый лук как сокровище на стене своего кабинета. Стольких лет хватило бы, чтобы и оплакать друга, и пережить скорбь, – а его душа до сих пор страдает от незакрывшейся раны, и это так больно, словно это мне в сердце ржавую иголку воткнули. Быть может, когда мы оправдаем погибших Армии Чиянь и их духи обретут покой, он тоже сможет отпустить от себя призрак Линь Шу? А может, именно призрак славного мальчика сяо Шу хранит его от гуйского лисьего соблазна господина Су… и тогда я должен быть благодарен за это всем богам». Так истово ищут оправдания лишь тому, кто тебе небезразличен, кто давно пробрался под кожу в самое сердце и утвердился там. Дюжины лет самому Чансу должно было хватить, чтобы забыть давнего друга и сделаться равнодушным, – но не хватило. Что интересно, имени его бывшей невесты в этих письмах Линь Чэнь не увидел вовсе. А «принц Цзин», «Цзинъянь», «Буйвол» так и светились в зашифрованных знаках, и сквозь издевку видна была беззащитная нежность. «…принц Цзин наконец-то утвердился в основной своей претензии к советнику Су, и этот ревностно бичуемый им порок – бессердечность! И то верно, откуда у советников взяться сердцу? Их лепят из глины те же мастера, что делали терракотовую армию для императора Цинь, затем в грудь кладут камень потверже и все раскрашивают наилучшими красками. Я, к сожалению, не успел изложить господину эту стройную версию, поскольку был изгнан с места нашей беседы, оно же – место взрыва мастерской, чуть ли не пинками. Так и не успел крикнуть ему вслед что-нибудь вроде: «Сяо Цзинъянь, у тебя и так большое чувствительное сердце – а вот я у тебя для мозгов!» Но нет, жить мне еще не надоело, а Буйвол и без того весь разговор хватался за рукоять меча, точно за грудь красивой ивовой девицы…» Стойкость Сяо Цзинъяня к лисьему дурману казалась Линь Чэню пока что совершенно непонятной – хотя несомненно благотворной. Иначе его Мэй Чансу порвал бы себе сердце в клочья самостоятельно, пытаясь сдерживать свою натуру. Мучить себя сам – это он превосходно умеет, едва ли не лучше, чем строить интриги. Может, это такое полезное свойство драконьей крови? Или скажем, кровного родства несносного лиса с предметом его симпатии? В большую любовь, хранящую влюбленного от соблазнов, Линь Чэнь ни гуя не верил; сказки это все. Впрочем, нет; из написанного дальше было ясно, что и предположение о благотворности родства чушь собачья. «…а вот Сяо Цзинхуань липнет ко мне, как смола к рукам, верит моим словам – поразительно для такого осторожного хитрого змея, каким я его помню. Пятый принц всегда был честолюбив, я для него нынче – и вправду благодетельный цилинь, которого он днем будет выгуливать перед всеми на золотом поводке, чтобы дивный зверь привел его к вершинам. А ночью – вероятно, приводить к себе домой и заправлять свое орудие ему под хвост? Хуже всего, что лис во мне, гуева скотина, ничего не имеет против последнего и намекает, что не прочь бы закусить ци драконьего сына, не слишком выбирая, которого именно». Чансу что, совсем спятил? Чем он тут занимался? За пару лет в столице он рассчитывал успеть невозможное: уничтожить опытного злобного зверя, переупрямить старого подозрительного дракона и оправдать десятки тысяч невинных душ. И это гению цилиня, может, пришлось бы и по плечу. В отличие от кокетства и хитрости в южных страстях. Любовная история с двумя принцами в борьбе за благосклонность красавца в исполнении Мэй Чансу должна была закончиться бедствием. Даже если не принимать во внимание, что есть еще лекарь, сердце которого этот несносный успел тронуть, и юный господин, в качестве гласного возлюбленного которого он явился в столицу. Хотя нет, хотя бы с последним Мэй Чансу отношения разорвал обдуманно, основательно и заранее подготовившись. «Бедолаге Цзинжую я разбил сердце тщательно, в мелкие осколки. Образцовое предательство. И все равно я не уверен, что сердечные пилюли лекаря Сюня помогли снять с него дурман приворота хоть отчасти, пусть они и сделаны на моей крови. Хотя я все эти месяцы не тянул из него ци, но привязал накрепко». Линь Чэнь решительно отодвинул свернутые листы. Мелькнула даже мысль – мимолетная и легкая, как падающее перышко, но такая же щекотная, – что Чансу намеренно оставил здесь эти бумаги, чтобы не утруждать себя объяснениями и спорами, и что он сейчас поддается на уловку хитроумного цилиня, отвлекаясь на любовный вздор от вещей действительно важных. Его дело – резать, соскребать, возгонять, улавливать пары, считать капли, а не наслаждаться чтением вольных строк о том, кто по кому вздыхает и кто кого желает на ложе. Вряд ли знание того, сумел ли пятый принц добиться от Мэй Чансу взаимности, полезно в деле определения состава ядовитой пилюли. Пары медленно понимались с поверхности жидкости, и капля стекала по посеребренной трубке змеевика, медленная, как улитка. Линь Чэнь выждал почти четверть стражи и все же развернул лист. «…стоило мне расстаться с Цзинжуем, как ласковая змеюка была тут как тут. Не будь пятый принц так отчаянно мне нужен для завершения дела с Се Юем, благоразумие бы заставило меня бежать из его дома раненым и в одном исподнем, но тут я взвесил все возможности и выбрал, как я подумал, наименьший ущерб. Увы, я ошибся. На ложе Цзинхуань – не Цзинжуй, этот куда искушеннее и заморочить себе голову не дает, а сладкую отраву хватает обеими горстями, меняясь на глазах. Зрелище пугающее, а мои ощущения – еще и более того. Меня до сих пор шатает и ноги как ватные. Не поверишь, не от недостатка ци – от избытка. Зверь внутри меня приветствовал пиршество с радостью. Разумный человек же в ужасе, что риск не стоил такого результата и что стоит кому-то догадаться о лисе-оборотне, околдовавшем имперского принца, смерть моя будет прежалкой. А главное – бессмысленной. И да, я еще раз благодарю небеса и твои советы, что в деле оправдания Армии Чиянь не поставил напрямую на лисье обаяние и не стал действовать через принца Юя. Да, на ложе я мог бы добиться от него любого обещания, но при таком обращении самый сильный мужчина иссякнет в несколько месяцев, и его недуг сделается заметен любому». Один лист, другой… Линь Чэнь не замечал, что пролистывает их нетерпеливо, как юнец – купленные на базаре весенние картинки. «Цзинъянь», «Цзинхуань», легко уже различимые знаки имен мелькали, как красные и желтые листья в быстром ручье, и, если судить по письмам, холодный разум Мэй Чансу понемногу затапливало злое отчаяние. «Я явно и очень сильно не люблю Цзинхуаня, равнодушен к его внешности, презираю как человека, его политические взгляды мне отвратительны, а от мысли пробыть с ним рядом хотя бы стражу начинает тошнить. К тому же мне вдвойне ненавистно, когда меня к чему-то принуждают, а случившееся в тот раз стало несомненным принуждением. Однако отклик моего тела меня неприятно поразил. Если возможно лишиться чувств от остроты весеннего удовольствия, я был вот настолько к этому близок в его карете, у него на коленях. Хотя после того, как я пришел в себя, мне хотелось лишь вымыться, принять двойную дозу снотворного и забыться. Мое тело плохо переносит сильную боль, я знаю, но неужели оно так же слабо и к проявлениям наслаждения?» Или вот: «Цзинъянь, хоть сам, слава всем богам, мною не увлечен, однако видит меня распутным. Ну где я, во имя всех богов, бываю распутен рядом с ним?! Советник Су на встречах с принцем Цзином кутается в свои одежды целомудреннее, чем блюдущая приличия верная жена, и так же тщательно избегает любых прикосновений. Не может же такого быть, чтобы Цзинъянь вовсе запретил себе думать о плотском на все эти годы? Это неполезно для здоровья и не отвечает положению принца, в конце концов. В юности он охотно велся на мои подначки насчет доступных девиц, как настоящий буйвол – на кусок подсоленной лепешки. Теперь же – так и не женился снова и не взял себе больше наложниц. Посещает для нужд тела ивовые дома, строго по расписанию? Утешается со своими друзьями в армии? Ох, не о том я думаю, честное слово…» Или даже: «Почему?! Почему, драть их восемью гуями поочередно через колено на нефритовом столбе, принцы дома Сяо все как один считают, что раз они пользуются моими советами, то и вправе решать, что мне делать на ложе? Да чтобы их всех петух-чаньфу всеми тремя головами в задницу клевал, да поглубже – втройне столько, сколько они сами клюют мой бедный мозг! Разъедрить твоего прадедушку в ребро через семь гробов!.. (Может, благородные молодые люди или там просвещенные ученые не должны уметь грязно ругаться, но когда ты с двенадцати лет по военным лагерям, а доверенные десятники отца-полководца тебе вместо дядек-воспитателей – еще и не такого наберешься!) Оба они меня нынче выбесили. И пятый, и, что характерно, седьмой. Скажи, я тоже был поначалу таким же невыносимым заносчивым засранцем, только в шерсти? Да, Чэнь? Нет, стой, этого я у тебя точно не спрашивал, даже мысленно. Потому что знаю твой ответ: “Таким и остался”». Линь Чэнь пообещал себе, что непременно спасет этого скудоумного, подлечит его сердце как можно тщательнее, а потом, уже обезопасив себя от возможности сердечного приступа у больного, будет зачитывать тому самые выразительные места из его тайных признаний. Вслух и с выражением! Может, даже в стихи переложит. Насмешка спасает от любовного томления вернее всякого сочувствия. Предпоследний лист оказался смят и после разглажен, а знаки – чуть крупнее обычного. «Да чтобы мне сдохнуть!.. Нет, Чэнь, ты этого не видел, а я – не писал, но точней выразиться у меня не получится». Линь Чэнь чуть не отшвырнул от себя лист в негодовании на беспечного, который не умеет держать язык за зубами и не понимает, как легко сглазить благополучие. Но любопытство все же возобладало. «…Что я натворил! Как же я ошибся! Мудрый цилинь? Гуя с два. Благодетельное животное, не способное причинить вреда иначе как защищаясь, – это точно не про меня. Злобный хули-цзин, демон и погубитель – вот это самое точное. Мое «ошибся» стоило бы выписать киноварью на листе лучшей фаньмантанской бумаги и повесить перед глазами одного слишком хитроумного типа. Нет, на лбу у него написать! Я говорил, что лисьи чары – самое мое мощное оружие? Нынче оно, как боевой цеп в неумелых руках, другим концом лупит по мне самому. Принц Юй и раньше не был образцом добродетели. Однако нынешняя его жадность и себялюбие сверх всяких пределов, неуемное сладострастие, слепота ко всему прочему, бесстыдные и безумные фантазии – это точно моих рук дело. И то, что я с ним порвал, не исправляет нанесенного вреда. Ни один из ученых трактатов не говорит о такого рода ущербе от хули-цзин, лишь о вреде телу и сокращении ци вместе со сроком жизни. Но, может, именно на душах людей, облеченных властью, тех, кто привык приказывать и видеть подчинение, лисий дурман сказывается особенно разрушительно? Припомнить хотя бы того дикого князька из Восточной Ин… А вдруг просто я сам меняюсь все дальше с каждым разом, когда напитываюсь чужой ци через соитие? Из человеческого облика – в обличие похотливого духа? Спросить не у кого, у всех на глазах невидимо лежит волшебная вуаль. Мог бы ответить ты, Линь Чэнь, могла бы твоя матушка... и все, пожалуй». Последний, напротив, был небольшим и аккуратным. «В смятении от случившегося я всеми силами стараюсь воздвигнуть между мною и Цзинъянем хоть какое-то отдаление, которое защитило бы его от дурмана. Однако мне неизбежно приходится видеться с ним каждый день, сидеть рядом, передавать бумаги из рук в руки. Да, пока что он избегает любых прикосновений, не пытается делать вежливых подарков, а, наорав в сердцах, извиняется церемонно и холодно. Он – идеальный господин для хитроумного советника, и все же, мне кажется, его отношение начало мягчеть. Единственное, что мне остается дальше, если я желаю на него полагаться и не навредить, – располагать его к себе не голосом и убеждением, а делами. В деле спасения Вэй Чжэна риск велик, но не чрезмерен, я тщательно рассчитал, и в Управлении Сюаньцзин не успеют причинить мне вреда. Боги девяти небес, большие и малые, обороните от зла! А если это зло – я, пусть мне прилетит сторицей, но его не тронет». Линь Чэнь зло выругался и уронил письмо на стол так, будто оно жгло ему руки. *23* Сладкое вино утоляет горести и осушает слезы. Но принц Юй не горевал – он был в тяжком бешенстве. Несокрушимая скала рассыпалась в песок – Ся Цзян оказался в темнице. Глава Ся, столько лет державший в своем кулаке Управление Сюаньцзин, а с ним – и души подданных Великой Лян. Наводивший страх на всякого, сумевший с легкостью в свое время одолеть первого принца, один из тех немногих, про которых отец-император мог бы сказать «я ему доверяю». О нет, государь У-ди не доверял до конца никому, но хотя бы прилюдно возгласить доверие – не каждый удостаивался такого отличия из его уст. А что теперь? Обвиняемый поменялся местами с обвинителем, проклятый Цзинъянь внезапно восторжествовал и был обласкан за якобы страдания, самому же Цзинхуаню отец повелел убираться с глаз долой и чуть ли не впрямую обвинил его в заговоре против седьмого брата вместе с главою Ся. Мыслимое ли дело! Никогда ранее батюшка не выказывал внимания к тому, как именно соревнуются за первенство его сыновья. Нож, яд, подстава, обвинение в непочтении – все средства были хороши; не можешь бороться за право на драконий престол – не берись, сиди в провинции, как этот недотепа Чжунь. «Видно, я и вправду набрал в руки слишком много силы, вот отец меня и окоротил», – с содроганием признался себе принц Юй. Нынешнее пагубное положение было необходимо исправлять мягко и точно, и что же? Советница Баньжо оказалась предательницей, и, несмотря на все ее заверения в верности, именно ее неосмотрительные советы и завели его в этот тупик. Советник Су оказался изменником, который по слабости своей позволил себя украсть мерзавцу Цзину. Советник Цзе... толку с него, старого болвана, который только и знает, что угодничать! Ум его, может, еще не затронула старческая расслабленность, но за текущим состоянием дел он решительно не поспевал полгода назад. Толковал ему про успехи братца Сяня, кому тот был нужен, дурачок. На Цзина стоило смотреть, на вот на кого! От Цзина ждать подлости! А теперь еще одно к одному – воистину набег кочевников во время пожара в городе после неурожая! Чжу Юэ схвачен за причастность к подрыву порохового склада, и все это – происками парочки сановников, которые только и глядят в рот набирающему власть седьмому брату. Неудача сидит на пороге дворца принца Юя, скалится ему в лицо, подтачивает его силы, грозится отобрать последние жемчужины с почетного убора… Кто обладает гением-цилинем – овладеет и всем миром, не так ли? Надо было не церемониться с господином Су, этим обещанным ему сокровищем. Он ведь знал, сам убедился, каким образом можно заставить Су Чжэ служить себе, как его подчинить. Но проявил ненужную мягкость там, где следовало спокойно и без разговоров настоять на своем, приказать, как и должен приказывать имперский принц простолюдину, пусть даже настолько очаровательному. А теперь тот, кто оказался наглее, украл принадлежащее Цзинхуаню и бесстыдно пользуется не ему предназначенной выгодой… и, главное, наслаждается этим чудесным телом. Невыносимо! Принц Юй заскрипел зубами. Упущение следовало исправлять, пока все не зашло слишком далеко. Уже сейчас Су Чжэ прятался от него за стенами своего поместья – и не то чтобы это была такая неприступная крепость, но его проклятые телохранители… Бандиты из цзянху не ведали никакого почтения к титулам, зато почитали хорошую драку, а глава Цзянцзо собрал на свою защиту лучших из лучших, включая мальчишку, который один стоил десятерых. Окажись он где-нибудь за городом, поехал бы на прогулку, на охоту, полюбоваться источниками, посетить гробницы почитаемых учителей – Юй не постеснялся бы напасть на его повозку, и немного шума не привлекло бы ничьего внимания. Но посреди столицы – увы, нет. А Су Чжэ давно уже никуда не выезжал, неизменно ссылаясь на недомогание, разве что почетные приглашения не в силах был отклонить, да вот аресту не сумел противиться… Почетные приглашения? Довольно советнику Цзе бездельничать и нагуливать бока на содержании у своего господина. Пусть поработает! Когда в результате суетливых розысков старого Цзе и нескольких продуманных слов, оброненных нужными людьми в разговоре с министром чинов, стало ясно, что славному своими знаниями кэцину Су будет направлено милостивое повеление посетить в будущем месяце ученый диспут при дворе, принц Юй почувствовал, что лихорадочная тревога понемногу разжимает свои тиски. Положение его все еще было прискорбно, и он пока не получил советника Су, однако очертания этого события уже вырисовывались на горизонте, подобно дальним горам, которые встают перед путником при путешествии по тракту. Хуэй Яо поклялся отобрать из своих людей самых ловких, скрытных и бесшумных, из рук которых господин Су не ускользнет. Все прочие знали достоверно лишь то, что ученый советник скоро переедет под гостеприимный кров пятого принца. Поэтому управляющий городской усадьбой порадовал господина, показав ему искусно подобранные нефритовые изделия, ткани и украшения для нового павильона, где советнику предстояло обосноваться, а лекарь почтительно осмелился порекомендовать принцу укрепляющие настои для сбережения хрупкого здоровья их будущего гостя. Принц Юй пропустил между пальцев тонкую ткань, подумал, как восхитительно будет выглядеть бледная кожа Су Чжэ в обрамлении темных, как киноварное вино, шелков, и на его лицо наползла мечтательная улыбка. В сущности, слуги – низкие люди, и совершенство им не присуще, зато этот недостаток они искупают старательностью. Разум любого из них ограничен, они неизбежно совершают ошибки, но, если слуга всем сердцем принимает поучение и проявляет должное усердие после, его наказание может быть мягким. Принц Юй постепенно остыл в своем гневе на Баньжо и был рад, что женщина не погибла от его руки. Следовало отныне с сомнением относиться к ее советам, но также и помнить, что ее раскаяние может быть искренним, и пользоваться этим обстоятельством. Когда некоторое время спустя Юй допустил ее к себе, Цинь Баньжо кутала шею в шелковый шарф, опускала глаза при всяком случае, была тиха и исполнительна и не подходила к господину слишком близко. И он посчитал полезным в разговорах предать забвению случившееся. Тем более удивительно стало, когда она сама заговорила с ним: – Почтительно прошу ваше высочество развеять сомнения недостойной. Я слышала от почтенного Вана, что поместье готовится принять в свои стены нового гостя? Евнух Ван был определен в услужение принцу Юю еще матушкой-императрицей в ту пору, когда он лишь осваивался в собственном дворце. Пожалуй, тот состоял при нем дольше, чем сама Баньжо, а ведь она сопровождала пятого принца многие годы и приложила руку ко многим его успехам, прежде чем так прискорбно ошибиться сейчас. – Да. Советник Су будет жить при мне и служить моим чаяниям. – И это должно случиться… – произнесла Цинь Баньжо шелестящим голосом и выжидательно похлопала длинными ресницами. – После ученого диспута при императорском дворе, назначенного на середину третьего месяца. Почему ты заговорила об этом? – Неразумная Баньжо, несомненно, не в силах постигнуть планов вашего высочества во всей их полноте, и ей по скудости ума на мгновение показалось, что в ваши намерения входит дерзко выкрасть недостойного Су Чжэ прямо с этого диспута. Женское сердце подвержено глупым страхам, отчего недостойная и осмелилась спросить, чтобы развеять их окончательно… – Ты красноречива, прямо как мудрецы при дворе! – Юй хохотнул. – Да, именно так. Я намерен выкрасть этого недотрогу, чтобы раз и навсегда определить ему место в моей свите и на моем ложе. Есть ли лучший способ привлечь к себе чудо, чем заставлять его каждую ночь стонать от счастья? Ты – женщина опытная в подобных делах и наверняка оценишь. Но Цинь Баньжо его поразила. Она упала на колени и прошептала сдавленным голосом: – Ваше высочество, нет! Не губите себя! Вы не можете… Юй, который сегодня ощущал себя на подъеме в предвкушении будущей удачи и чувствовал, что может все, и, возможно, не по одному разу, удивился: – Я? Почему это не могу? – Силой похитить императорского гостя из дворца? Когда вы уже в немилости у государя, когда он винит вас за два чужих изменнических проступка, дерзнуть и совершить свой собственный? – Строго говоря, здесь нет измены. Отец-государь, несомненно, примет это за размолвку влюбленных и не станет гневаться. Какой-то там кэцин… кого он волнует! «Меня, меня волнует!» – прибавил Юй мысленно. – Но как же, ваше высочество! Разве ваш недостойный брат, ныне принц Сянь, не был обвинен в непочтительности именно за то, что по слабости натуры предался утехам, когда стоило бы соблюсти воздержанность? Ваше высочество, опомнитесь! Презренный Су Чжэ того не стоит. А вот это было дерзостью! – Не тебе решать, что и чего стоит! – рявкнул Юй, и Цинь Баньжо припала лбом к земле. Он припомнил, как один раз уже поддался на уговоры советницы Баньжо и не пошел на риск, суливший ему несомненную выгоду, и что в результате? Он только сам оказался замаран в преступлении Ся Цзяна. А вот если бы решился на противодействие ему – какой бы довод у него появился бы перед гневом отца! «Спасал почтенного отцовского гостя из грязных рук изменника». Хотя, по правде говоря, у Ся Цзяна ведь не имелось никакой собственной причины чинить неприятности принцу Цзину и его советнику, значит, он действовал в интересах пятого принца, и потому этот довод тоже был шатким, как камень вэйци, положенный на вершину пирамиды из таких же. Но – неважно! Ся Цзян – забытое прошлое и скоро сгниет в земле, а Су Чжэ – его, принца Юя, будущее и обещание славы. – Не будь такой пугливой мышью, – проговорил принц Юй снисходительно. – Удача делает князем, и Су Чжэ – моя удача. Когда он будет снова на моей стороне, отец несомненно вернет мне свою благосклонность, вот увидишь, а подлый брат, сын худородной лекарки, падет и больше не поднимется. Цинь Баньжо тяжело дышала, не поднимая головы, словно и вправду боролась с внезапным приступом страха. Как это было непохоже на ловкую и бесстрашную женщину, которая поддерживала его столько лет. Принц Юй уже успел пожалеть, что поднял на нее руку и чуть не убил – но, с другой стороны, первой роковую ошибку совершила она. Не попытайся она распутно увлечь его на ложе и там преступным образом повлиять на его суждения, ничего бы не случилось… – Ваше высочество, – глухо произнесла барышня Цинь, подняв голову. На ее щеках Юй разглядел влажные дорожки. – Ваш седьмой брат, несомненно, произошел от матери-простолюдинки, но что вы знаете о той, что родила вас? – Не смеешь же ты сравнивать меня с этим чурбаном Цзином, – он поморщился. – Я сын благороднейшей из женщин этой страны, матушки-императрицы, из чьего бы чрева я не вышел. И вообще, не тебе об этом рассуждать. Цинь Баньжо выпрямилась, села ровно, пошарила под халатом и извлекла потрепанный парчовый мешочек. – Ваше высочество. Мой принц. Вы не можете так рисковать собой. Удача делает князем, но неудача – разбойником, а вы, ваше высочество, ходите по тонкой нити над пропастью. Взгляните сами. Буквы на куске шелка то ли расплылись от времени, то ли смазывались полумраком. «Цзинхуань… твой отец после воцарения отвернулся от меня… наше царство не вернуть… осталась преступницей навеки… отомсти… твоя мать, принцесса Линлун». – В ваших жилах течет кровь народа хуа, – он склонил голову над письмом и только слышал голос советницы, до странности ровный и настойчивый, и в нем не звучало слез. – Я – дочь хуа. Вы можете положиться только на мою безоговорочную верность, мой принц. Прошу вас, не рискуйте ради чужака, который уже предал и отказался от вас. Доверьтесь ничтожной Баньжо. Письмо… чудом сохранившееся письмо… письмо, отдающее его на милость советницы Цинь и навсегда закрывающее ему вожделенный путь к трону, потому что, если это правда, отец не потерпит сына мятежного народа в наследниках престола… Письмо, написанное рукой, которую он не знал. Буквы расплывались еще сильнее, слезы жгли глаза. Он зажмурился, и перед ним, как спасение, предстало спокойное лицо Су Чжэ, чьи губы шевелились, зачитывая строки из доклада: «… приказал изготовить поддельное письмо генерала Не Фэна, в котором тот якобы сообщал, что армия Чиянь готова восстать, и звал на помощь». Осознание расцвело в голове яростной пороховой вспышкой, настолько неистовой, что выжгло даже гнев. Принц Юй поднялся, развел плечи. Поглядел на сидевшую перед ним женщину. Поморщился. – А ты преданно служила главе Ся и усердно у него училась. Как я смог узнать совсем недавно, он был хорош в изготовлении поддельных писем, помогавших повернуть дело в нужную ему сторону. Одним клочком бумаги повергнуть наследного принца… Но я – не принц Ци, а тебе далеко до хитрости Ся Цзяна. Тебе стоило бы выдумать что-нибудь более изысканное, чем эта клевета. Прочь с глаз моих! – рявкнул он. Брезгливо скомкал клочок ткани и швырнул его на угли жаровни. Цинь Баньжо вскрикнула так, словно он затолкал ей горячий уголь в вырез платья. *24* Линь Чэню не требовалось оборачиваться, чтобы осознать, что его самый беспокойный больной очнулся – достаточно было услышать изменившееся дыхание. И то, как он закашлялся: – Ох ты... – Дыши медленно, на счет, как я тебя учил, – посоветовал Линь Чэнь, не сводя глаз с отмеряемых в ложку капель. – На этот раз тебя чуть не уморили не легкие, а сердце. А точнее – не ты сам, а злобный старикашка, который немножко умеет драться. Так, кажется, назвал вашего Ся Цзяна малыш Фэйлю. – Чэнь! Откуда?.. – Я сказал – дыши! И только. Если не хочешь, чтобы я одним тычком пальцев сделал тебя способным лишь дышать, но не разговаривать. Линь Чэнь скользнул к кровати и сжал пальцами тощее запястье. Пульс, конечно, частил, как нерадивый ученик при чтении вслух «Книги песен», но покинуть сей мир прямо сейчас Чансу не грозило. Чэнь влил в больного приготовленный настой, с удовольствием понаблюдал за его гримасой и пояснил: – Я попросил небесных фей подкинуть меня сюда на облаке, когда узнал, что пилюля Уцзинь вознамерилась разорвать тебе сердце в клочья. Вытащить тебя мне удалось, но надо бы посчитать, сколько месяцев жизни ты умудрился сжечь за эти несколько дней. Это позерство того стоило? – Чэнь! – Мэй Чансу покивал, поманил его к себе пальцем. – Спасибо. А теперь дай попить. Во рту после твоих отваров всегда горько, словно перца нажевался. – Он жадно выхлебал чашечку воды и договорил: – И еще это нечестно. Если задаешь вопросы... не запрещай мне отвечать. – Он вздохнул: – Да, стоило. Это же Цзинъянь! – «Это же Цзинъянь!» – передразнил его Линь Чэнь. – Или «это же я, воплощенное зло, заслуживающее кары»? Вот, пей горькое и острое в качестве наказания, стихии металла и дерева отлично врачуют легкие с сердцем. Беспамятство не притупило сообразительность Мэй Чансу. – Ты что же, прочитал… – Да. Я прочитал твои письма. Если бы ты не хотел, чтобы я их увидел, жаровня у тебя была прямо под рукой. И, надеюсь, не одна, а то твоему Ли Гану не поздоровится! Я, правда, сетую на твой слог: я так и не понял, что же ужасное ты сделал со своим нелюбимым кузеном и, главное, каким образом. Ты уже не неопытный лисенок, чтобы выпить человека. – Не знаю! – Мэй Чансу скривился. – Только после этого Сяо Цзинхуань спятил. Сам придумал невиданную милость, которую намерен пожаловать советнику Су – возвести его, так сказать, в драгоценные наложники с правом ношения шпильки с танцующими бабочками и перьями зимородка... И сам обиделся, что его щедрость не оценили. Советник же спит и видит, как бы бросить свои скучные ученые занятия, переодеться в наряд из парчового дома и дальше служить его змейскому высочеству только своим роскошным телом! Он же, понимаешь, самими богами предназначен, чтобы ему в задницу мужское орудие засаживали! Линь Чэнь прыснул: – Беру назад свои упреки твоему слогу. Смело можешь выступать сказителем в парчовом домике, разогревать публику перед выходом красавиц. Но твой Цзинхуань каждым словом прав. Твое тело как раз и предназначено для мужских ласк, это не твой порок и не твоя заслуга. Где же тут сумасшествие? Чансу поморщился. – Ты просто не видел всего своими глазами. – Так расскажи. – Линь Чэнь подпихнул ему под спину еще одну подушку. И сам уселся поудобнее на край постели. – Что рассказывать? Цзинхуань с самого начала вился вокруг меня, словно никого соблазнительнее в жизни не встречал, и уволок к себе, едва выдалась возможность. Я счел, что проще ему позволить, чем отказать, но он после этого сделался вовсе глух и озабочен одним лишь соитием, как самец лягушки в брачную пору. Обычно хитрый и подозрительный, нынче он почему-то уверен, что я разделяю его сумасшествие и планы на счастливую жизнь в любовном гнездышке, сколько бы раз я ни повторял ему в лицо «нет». Его не останавливают ни риск немилости у отца, ни спесь, ни приличия, ни здравый смысл. Если бы не моя немочь, я полез бы на него с кулаками – только вот не уверен, что и это помогло бы… – Гм... полагаю, он с тобой тоже драться не стал и вреда не причинил? Мэй Чансу тоскливо вздохнул. – Даже наоборот. Такой щедрой порцией ци меня на ложе не одаривал никто. Может, у безумцев жизненная сила скверно держится в теле, а может, он последние пять лет соблюдал воздержание и лишь теперь отыскал, куда ему заправить свой янский стебель! Линь Чэнь поцокал языком, покачал головой и вообще изобразил со всем тщанием пантомиму сомнения, последующего размышления и родившейся в результате острой зависти. – Такой хороший любовник, да? Лучше меня? – Ну… неплохой, да. А ты тут вообще ни при чем. Все, что ты, вернувшись после двухгодового отсутствия, вставил в меня, – сообщил Мэй Чансу неожиданно ядовито, – так это иголки. – Угу. И все, что всунул тебе в рот, – ложку с лекарственным зельем. Не ревнуй. У тебя губы до сих пор синеватые, знаешь, коварный обольститель? – Он зевнул. – Что до твоих тревог за Сяо Цзинхуаня, возможно, вы просто удачно сочетаетесь друг с другом телесно, вот он и размечтался. Люди ведь не так одинаковы, как наконечники стрел. Ты же помнишь, как однажды отравился чужой ци – так почему не случиться и обратному? Хотя, – он в задумчивости подергал себя за серьгу, – может, дело просто в том, что вы родня. Сродство вашей крови… Он замолчал на полуслове, увидев, как расширились глаза Чансу и темные провалы зрачков оттеснили радужку. – Что такое? – Все складывается! Если я свел с ума Цзинхуаня потому, что жрал слишком жадно и легко – а все из-за того, что мы двоюродные... То Цзинъянь в такой же опасности! Понимаешь?! – Нет, не понимаю. А у тебя, должно быть, от яда пострадало не только сердце, но и голова! Ты же не спишь со своим Цзинъянем, чем ты ему навредишь? – А если бы спал? – высказал Мэй Чансу самое глупое из возражений. – Если бы! Если бы ты еще отрастил копыта и хвост, был бы настоящим цилинем! – отрезал Линь Чэнь. – Или просто ослом. Где твой хваленый разум? Сам же говоришь, что твое обольщение на него не действует. – К счастью, да. То ли он слишком порядочен, то ли я успешно сдерживаю свои чары. – Чансу отвел глаза. – Но… вдруг не смогу сдержаться? Это же мой Цзинъянь. Я и не знал, что так до сих пор его люблю, пока не приехал в столицу. А гуев лис всякий раз, как его видит, просто воет и танцует на задних лапах. Линь Чэнь даже укола ревности не ощутил. Можно подумать, он раньше не знал, ради кого Чансу собирается положить свою жизнь. – Если любишь – то справишься, – отрезал он коротко. – А для верности лучше не держи лиса впроголодь, чтобы не ждать от него пакостей. Чем чаще ты стыдишься и сомневаешься, когда можешь просто взять и цапнуть интересного тебе мужчину, тем больше твоя сущность хули-цзин будет с тобой хитрить и тянуться к тому, что запретно. Понял? – Да понял я, давным-давно… Знал бы ты, как мне самому надоела эта вереница бравых молодцев, каждый хорош собой и ровно на один раз! – Предпочел бы глотать отвары и сносить прижигания? Не будь капризным. Любой другой бы возблагодарил богов за возможность вернуть телесные силы простым соитием. Еще император Вэнь-ди, говорят, в преклонных летах клал себе на ложе пригожих дев, желая тем самым вернуть молодость... – Сам же говорил мне, что эта легенда – порождение дремучего невежества. Вот зараза, всегда бы Мэй Чансу так хорошо помнил то, что говорит ему добрый лекарь! А то списки с древних свитков – это мы наизусть заучиваем, а простое правило «ни шагу на улицу без плаща» забываем сплошь и рядом. – Ладно, если у тебя такая хорошая память, перечислишь мне потом, сколько раз ты прибегал к этому доброму средству восстановить силы. И с кем. – Зачем это тебе? Намерен открыть новый список? Самые выдающиеся мужчины главы Мэй, взыскующего весенних утех по всей Поднебесной? Ну вот, так уже лучше. Линь Чэнь расхохотался: – Как-то лень вести список, в котором все равно никто не оспорит у меня заслуженного первого места! – Вы все обещаете, молодой хозяин, – вздохнул Чансу совершенно прельстительно. – А поцеловать? *25* «Слава переменчива – сегодня ты на коне, преследуешь бегущее вражеское войско, а завтра загнанной дичью, спешившийся, с трудом уходишь от погони», – так думал Сяо Цзинъянь, стоя перед отцом. Император же лучился от довольства, глядя на него. Еще год назад никто и помыслить не мог бы, что седьмой принц, влияние которого во дворце было ничтожно, обретет подобную власть. И матушка его, Цзин-гуйфэй, тоже вознеслась к самой вершине. Вот только с любой вершины больно падать. А потому Сяо Цзинъянь старался сохранить ясную голову и не поддаваться на лесть и славословия придворных. Надо сказать, что советник Су в том ему немало помогал. Раскрывал подоплеку иных на первый взгляд разумных докладов, рассказывал о скрытых связях двора (вот кто бы мог подумать, что военный министр через жену племянника связан с купцами, занимающимися военными поставками) и вообще был надежным лоцманом в мутных дворцовых водах. Конечно, прежняя неприязнь, связанная с, хм… с некоторой неразборчивостью советника, никуда не делась, но значительно смягчилась. Советник Су истово и несколько напоказ следовал приказаниям своего господина. И даже принц Юй получил от него прямой и решительный отказ. Подобную смелость нельзя было не уважать – Цзинъянь знал, каким жестким может быть его брат, как он умеет давить на людей, многие не выдерживали и ломались под его напором. А Су Чжэ, несмотря на свой болезненный вид, выстоял, словно тростник под ураганом. – ...диспут ученых мужей, – услышал он завершающие слова и чуть не охнул. Отец глянул на него выжидательно, и Цзинъяню ничего не оставалось делать, как склониться перед его величеством. – Подданный принял приказ, – произнес он, и император тут же засиял, как будто только и ждал его слов. – Прекрасно. Не сомневаюсь, что и эту задачу ты решишь с присущей тебе основательностью. Только не напугай ученых своим кавалерийским наскоком, – отец-государь погрозил ему пальцем и рассмеялся над собственной шуткой. Цзинъянь еще раз поклонился, и отец отпустил его взмахом руки. Подобные диспуты были делом хлопотным и беспокойным. Участники, собравшись вместе, превращались из достойных мужей в толпу неуправляемых разбойников. То тут, то там ученые споры заканчивались драками, в которых каждый норовил доказать лишь ему ведомую истину кулаком. Правильно говорит народная мудрость: «Умным словом и зуботычиной добьешься большего, чем просто умным словом». Следовало поддержать порядок, а еще разместить прибывших издалека, но прежде выбрать их и уведомить… Словом, дел было невпроворот. Цзинъянь, выходя из зала, подумал озабоченно, что нужно бы встретиться с господином советником. Стоило бы присмотреться к ученым, чтобы решить, кто из них сможет в будущем составить опору императорской власти. – Вознесение к подножию трона испортило твое зрение, брат? – в голосе Сяо Цзинхуаня скопилось столько яда, что хватило бы на целый выводок гадюк. Брат стоял у дверей, дожидаясь аудиенции. – Младший брат просит прощения за невнимательность. Я слишком задумался. – Цзинъянь попытался свести начинающуюся ссору к простому извинению. От него не убудет, а раздражение пятого принца может и смягчиться. Но, видно, богам сегодня был угоден разлад. – Думаешь о том, как негодный Су Чжэ будет сегодня принимать твои ласки на ложе? – в глазах принца Юя плескалась плохо скрываемая злость. – Вообразил, что можешь подчинить себе столь изящную вещь? – Опамятуйся, брат, – Цзинъянь совсем не ожидал подобных упреков. – С отцовского благословения господин Су – мой советник, но не более того. – Это теперь так называется? – ответный смех старшего брата как кинжалом вспорол тишину приемной. – Тише, – Цзинъянь схватил его за рукав, жалея, что вокруг слишком много чужих глаз и ушей. – Не стоит привлекать внимания больше, чем мы уже привлекли. Принц Юй резко замолк, оглянулся по сторонам и наклонился ближе. – Настанет день, – прошептал он, – и я уничтожу тебя. Ты скатишься с вершины, на которую забрался благодаря усилиям предателя. А Су Чжэ сам приползет ко мне на коленях. И знаешь что, брат?.. – Что? – послушно спросил Цзинъянь, завороженный глубиной открывшейся ему страсти. – Я его приму. Прекраснейший господин Су станет украшением моего гарема. Самым красивым и самым покорным… Цзинъянь отшатнулся. Влечение подобной силы могло только испугать. Так ли уж крепок оставался разум пятого принца, или пагубное увлечение свело его с ума? Пожалуй, советнику Су стоит узнать об этом немедля... – Принц Юй просит аудиенции у его величества! – высокий голос евнуха избавил его от необходимости отвечать. *** Приехав домой, он спросил Ле Чжаньина, но того не было. «Вышел куда-то по делу, связанному с советником Су», – отрапортовал молоденький адъютант генерала Ле. Принц, еще не отошедший от встречи с братом, совсем взволновался. С одной стороны, случись что-нибудь настолько серьезное, Ле Чжаньин нашел бы способ его известить, С другой стороны, если он сам занялся делами Су Чжэ, то это не рядовое происшествие. Надо было разобраться. Да и встреча с советником не помешала бы. Он запер двери в свои покои со строгим наказом его не беспокоить, повернул хитрый механизм скрытого замка и шагнул на каменные ступени тайного хода. Огонек масляного светильника заплясал в его руке. Странное дело, но то ли сказалась сегодняшняя встреча с Юем, то ли тревога за советника, но у Цзинъяня было маятно на душе. Через пять шагов от входа коридор изгибался, образуя нишу, в которой построили деревянный помост, застеленный толстым ковром и заваленный множеством подушек. Там же стояли две лампы и лежала пара книг, помогающих скрасить ожидание. Оказалась припасена даже жаровня, на которой настоял Ле Чжаньин. Сам Цзинъянь пользовался этим местом изредка, когда советник бывал занят, а вот Су Чжэ коротал здесь время довольно часто. С возвышением седьмого принца все реже удавалось застать в одиночестве. В приемной вечно толпился народ, слуги носились туда-сюда. Так что подобное место, где советник мог спокойно дождаться встречи со своим господином, было просто необходимо. Цзинъянь сделал еще шаг и увидел отблеск света на противоположной стене, а затем услышал низкий, дрожащий стон. В тайном месте несомненно кто-то был! Он осторожно двинулся вперед, уже зная, что увидит, но к открывшейся перед ним картине все-таки оказался не готов. Бесстыдно обнаженный советник щекой лежал на одной из подушек, а его зад был вздернут так высоко, что оставалось только удивляться, как его спина выдерживает такой изгиб. Ле Чжаньин, который только и расстегнул на себе верхний доспех, меж тем увлеченно ласкал губами бледные половинки. – Генерал! – простонал Су Чжэ, сжимая в кулаке край шелкового покрывала. Цзинъянь почувствовал, как его самого окатило жаром, и поспешно отступил в тень, боясь себя обнаружить. Но и оторвать взгляд от происходящего просто не мог: зрелище было завораживающе непристойным. Ле Чжаньин раздвинул ягодицы и нырнул языком между ними. Су Чжэ даже дернулся от неожиданности, но где уж слабому ученому вырваться из армейской хватки. Пришлось покорно принять ласку. Глаза у советника совсем закатились, лицо зарделось ярким румянцем, а вместо изысканных речей изо рта лились только стоны и вздохи. Цзинъянь все твердил себе, что надо бы тихо уйти, не принижая себя подглядыванием, но не мог и шага прочь сделать. Меж тем Чжаньин решил, что пора переходить к более решительным действиям. Перевернул советника на спину – тот был совсем расслаблен, только нефритовый стебель стоял крепко, словно мачта у речного корабля, – согнул его ноги и, примерившись, вошел в южные врата одним ударом. Су Чжэ даже вскрикнул от неожиданности. Но боли в этом возгласе не послышалось – только беспримесная радость, и Цзинъянь с удивлением почувствовал, как поднимает голову его собственное копье. А советник Су меж тем сам начал двигаться и встречал каждый удар на полпути. Вертелся под Ле Чжаньином, принимал его плоть так охотно и так жадно, что мог дать фору самой искусной певичке из парчового домика. Цзинъянь с трудом мог представить, как при такой жаркой постельной схватке пройти дорогой тысячи шагов и не излить семя, но генерал Ле не сдавался, пронзал нутро советника то короткими ударами, то длинными. – Обнимите меня! – Удивительно, что Су Чжэ был еще способен к ясной речи. Эти два слова дались ему с явным трудом. Ле Чжаньин вздернул его вверх, не вынимая копья, и обнял крепко. Бедра генерала мерно ходили вверх-вниз и Чансу уже даже не стонал, только скулил еле слышно. В какой-то момент он открыл глаза и посмотрел прямо на то место, где стоял принц. Глаза его расширились в удивлении, и Сяо Цзинъянь понял, что тот видит его, освещенного крошечным огоньком светильника. Он вспыхнул от стыда, но даже двинуться не мог, а Су Чжэ поймал его взгляд, вскрикнул и задрожал, изливаясь. Цзинъянь загасил двумя пальцами огонек и поспешно отступил в тень. Чуть ли не бегом он двинулся обратно к себе в полной темноте. Но на изнанке век словно отпечаталась картина, как советник с жадностью принимает в себя чужую плоть. Вот только вместо генерала Ле Цзинъянь видел себя. *26* Гао Чжань всегда знал, что происходит во дворце. Что бы это ни было: новая служанка у благородной супруги Юэ, наказание нерасторопного евнуха, скандал в покоях императрицы – все известия стекались к нему. А он уже решал, что делать с этими новостями. В его ведении находилось спокойствие Сына Неба, и евнух Гао прилагал усилия к тому, чтобы справляться со своей службой как можно лучше. Он был осведомлен о стычке, что произошла между пятым и седьмым принцами в приемной зале. И его крайне обеспокоило поведение принца Юя. Забыться настолько, чтобы во всеуслышанье объявить о своих намерениях в отношении некоего кэцина! Не стоило императорскому сыну быть таким невыдержанным. А вот седьмой принц в очередной раз продемонстрировал отменное воспитание и умение владеть собой, за что нужно благодарить его мать. Но, несомненно, лучше присмотреть за пятым принцем, ибо всем своим существом Гао Чжань чувствовал грядущие проблемы. Он строго-настрого наказал младшим евнухам, дежурящим в приемной зале, тотчас докладывать ему о припадках дурного настроения у Сяо Цзинхуаня. Он послал одного из них в дом принца Юя, чтобы тот доставил Чжу Ланцзинь персики с дворцовой кухни, а заодно бы исподволь выспросил ее о настроении мужа. Он даже подумывал намекнуть его императорскому величеству на возможный отъезд пятого сына с каким-либо важным поручением в провинцию. Но не успел. *** В день диспута, когда со всех уголков Великой Лян собрались ученые мужи, старшего евнуха Гао томила неясная тревога. А, прожив столько благополучных лет во дворце, он привык доверять своим ощущениям. – Смотрите в оба, – приказал он своим подчиненным в тронном зале. – Особенно смотрите за кэцином Су. – Вы думаете, господин Су может измыслить что-то непотребное? – спросил один из молодых евнухов. Гао Чжань неслышно вздохнул. Вот что такого непотребного был способен сотворить хилый ученый? Скинуть халаты и нагишом станцевать перед всеми участниками диспута? – Просто... – задавший вопрос понял свою оплошность и покраснел, – просто господин Су редкий гость во дворце, но когда появляется… От него так приятно пахнет, и кажется, что мой нефритовый стебель снова со мной. «Интересно, – подумал Гао Чжань, – скромный ученый даже евнухов способен поворотить на путь соблазна. Надо бы присмотреться к нему. Тем более что он мне кого-то напоминает». – У господина Су слабое здоровье, – покачал он головой. – Смотрите за тем, чтобы ему не подурнело от такого количества народу. Лучше особо позаботиться о советнике седьмого принца. Сяо Цзинъянь будет рад. Конечно, это большая тайна, что Су Чжэ, он же Мэй Чансу, стал приближенным принца Цзина. Тайна для всех, кроме старого евнуха. В полдень, когда Сын Неба объявил перерыв и отправился к Цзин-гуйфэй, дабы отдохнуть и набраться сил перед продолжением диспута, Гао Чжань со всем почтением осведомился, не может ли на четверть стражи покинуть своего царственного повелителя. Когда же соизволение было получено и император удалился, евнух Гао подошел к кэцину Су, только-только собиравшемуся покинуть зал, где проходил диспут. – Не соблаговолит ли господин Су уделить толику своего внимания ничтожному слуге? В ответ Су Чжэ поклонился ему с тем же вежеством и так же низко: – Лишь глупец может счесть почтенного Гао недостойным внимания. Я же смею надеяться, что к таким не принадлежу. Определенно, он где-то видел этого мудреца из цзянху. Уж больно знакомый взгляд был у Мэй Чансу, что ныне называл себя Су Чжэ. – Слухи о вашей несравненной мудрости донеслись не только до меня. Столько людей очарованы вашим умом… И каждый хотел бы близкого знакомства с гением, подобным цилиню. – Вот как? – Ни облачка не набежало на чистый лоб господина Су, но острый взгляд, брошенный им на старого евнуха, показал, слова были услышаны. – Счастлив тот, кто привлекает людей. – И вдвойне счастлив тот, кто, избежав настойчивого внимания, может размышлять о судьбах мира. Ну, что ж, старый евнух сделал,что мог – его предупреждение дошло до того, кто в нем нуждался. С легким сердцем Гао Чжань отправился во дворец Чжило, к своему повелителю. Только вот радость его оказалась преждевременной. С их величеством, который был в прекраснейшем настроении после визита к Цзин-гуйфэй, они уже следовали обратно – в зал, где проводился диспут, – как впереди вдруг раздались невнятные возгласы, крики, а главное, звон оружия. – Что происходит?! – В миг от императорского благодушия и следа не осталось. – Ваше величество, – евнух склонился перед государем, – ничтожный не знает, но я немедленно отправлюсь туда… – Нет! Мы пойдем вместе. Когда император говорил подобным тоном, возражать ему было бесполезно. Старому Гао только и оставалось спешить за царственным повелителем. Картина, открывшаяся им, оказалась до того невероятной, что Гао Чжань даже моргнул несколько раз – никак не мог поверить в происходящее. А его императорское величество и вовсе выглядел так, будто небеса разверзлись и Лэйгун-громовержец стукнул его прямо по темечку. Два сиятельных принца, два брата сошлись в поединке. И не в благородной забаве, когда звенят мечи (что тоже совсем невместно перед дворцом Янцзюй). Нет, это была самая настоящая драка, как будто сцепились простолюдины из цзянху. И никто из окружающих не осмелился вмешаться, прервав это неподобающее деяние. Даже командующий Мэн просто стоял рядом, в волнении то хватаясь за рукоять цзяня, то отпуская ее. И то сказать, один лишь самоубийца сунется разнимать принцев, когда они забылись настолько, что отринули всякое благочиние. На взгляд евнуха, верх одерживал седьмой принц. У Сяо Цзинхуаня его стараниями кровоточила губа и потихоньку заплывал левый глаз. Сказывалась армейская подготовка Сяо Цзинъяня. Хотя левый глаз у того тоже пострадал. – Прекратить! – отмер, наконец, его величество. Но увиденная картина начисто лишила его сил, так что вместо царственного рыка получилось лишь невнятное сипение, на которое никто и внимания не обратил. Все: слуги, чиновники, стражники – глазели на невиданное действо. И вправду сказать, когда еще подобное увидишь? Гао Чжань окинул взглядом площадь. Может хоть кто-то объяснить ему, что здесь происходит? Рано или поздно у его величества прорежется голос, и тогда понадобится вся деликатность старого евнуха, чтобы не полетели ничьи головы. По мнению Гао Чжаня, только дела сердечные могли сподвигнуть принцев на такое чудовищное нарушение правил дворца. – Пст! – подозвал он одного из младших евнухов, замеченного в толпе зевак. Тот подошел сбоку, так, чтобы его не видел император (наука не прошла даром), и принялся докладывать торопливым шепотом: – Кэцин Су вышел из зала заседаний освежиться и уже возвращался, как его схватили люди принца Юя. Запихали в рот шелковый платок, связали руки и уже собрались вязать ноги, но кэцин-то оказался не промах – пнул одного, потом другого и уже почти выдернул платок. Да где там… Их-то шестеро было… или семеро. На его счастье, мимо проходил седьмой принц и, увидев творящееся бесчинство, решил вмешаться. А тут и пятый принц подоспел, со стороны дворца Чжиньян. И пошла такая свара, такое безобразие… Гао Чжань поморщился – хоть и вышколенный евнух, а слова складывает совсем по-простонародному. – Дальше! – шикнул он и с тревогой покосился на наливающееся кровью лицо императора. – Прибежал командующий Мэн, велел своим стражникам принести два ведра холодной воды, да набросать в воду жасминовых и розовых лепестков – для уважения. Не просто драчунов будут разливать, а драконову кровь. – А господин Су? – Совсем сомлел. Командующий Мэн велел его внутрь внести и кликнуть лекаря. М-да. Гао Чжань как чувствовал – от кэцина Су сплошные неприятности! – Молча-а-ать! – невпопад взревел император, и от могучего рыка площадь перед дворцом Янцзюй моментально опустела. Все молча разлетелись, да так быстро, что старый евнух и глазом моргнуть не успел, пока причитал: – Ваше величество, ваше величество… А вот драчуны, кажется, совсем внимания не обратили на царственного родителя, так и кружили друг напротив друга, обмениваясь ударами. Командующий Мэн припал на одно колено: – Ваше величество. – Мэн Чжи!!! – Виноват, ваше величество. Но силой разнять их высочества не имею права. Без приказа вашего императорского величества. – Ну так считай, что приказ у тебя есть! На счастье командующего Мэна, прибежали солдаты с ведрами в руках, и в каждом ведре плавало, на взгляд евнуха, по несколько горстей лепестков. – Лей! – скомандовал командующий Мэн, который так и не встал с колена, лишь голову повернул к своим подчиненным. Гао Чжань много лет жил во дворце, но ни разу не видел столь восхитительного зрелища – мокрые, фыркающие принцы, облепленные жасминовыми лепестками. – Задержать и препроводить ко мне! Диспут перенести. Всем, кто хоть словом обмолвится о этом происшествии, – две дюжины палок! *** Оба принца, стоящие перед государем на коленях, не смирились, а так и полыхали негодованием. – Что на вас нашло? – кричал на них император. – Как смели вы так уронить свое достоинство? Биться на кулаках, словно вы худородные, а не сыны драконьего семени. – Ваше величество! Отец! – Гао Чжань и не сомневался, что первым попытается оправдаться принц Юй. – Седьмой брат был непочтителен. Высказывал крамольные мысли. Сердце мое вскипело. Оскорбление трона. Сомнение в истинности императорской власти. Стоило ему стать наследником, как… – Довольно! А ты что скажешь? – его величество оборвал Сяо Цзинхуаня и посмотрел на Сяо Цзинъяня. Сердце евнуха Гао пропустило удар. Столько трудов сейчас могло пойти насмарку. – Сын просит отца простить его за неподобающее. Но я не мог пройти мимо творящейся несправделивости. Господин Су подвергся нападению людей пятого брата. И поскольку его хотели увести из дворца против его воли… – Господин Су знает о моей сердечной привязанности. Его сопротивление – всего лишь игра. – Сердечная привязанность? – Его императорское величество поднял бровь. – Так все дело в весенних удовольствиях? В размолвке между влюбленными? – Будь так, я бы и не подумал вмешаться, – Цзинъянь почтительно наклонил голову, – но господина Су связали. На него напали сразу шестеро. Вряд ли бы он так сопротивлялся, если бы речь шла о простой ссоре. Советник Су… добродетелен. Заминка в речи седьмого принца показалась евнуху крайне любопытной. – Советник, – взревел Сяо Цзинхуань, – значит, он твой советник! И ты уже опробовал его добродетель. С тобой он тоже делит ложе? Принц Цзин покраснел. – Господин Су – мой советник и не более того. В отличие от некоторых, я умею разделять дела и утехи. – Ах, ты… Гао Чжань и ахнуть не успел, как принц Юй выхватил небольшой кинжал откуда-то из рукава и кинулся на наследного принца. Воистину, стены дворца могут и не выдержать, если наследные принцы так часто оказываются под острым лезвием! *27* Все, абсолютно все могло пойти прахом из-за того, что у пятого брата случилось помрачение рассудка. Как и почему это случилось, Цзинъянь решительно не понимал. Цзинхуань всегда был осторожен в своих действиях, медоточив в речах и уж никак не мог предпочесть весенние радости борьбе за трон. Или мог? Что такого было в советнике Су, что один из сыновей императора, воспитанный не кем-нибудь, а самой императрицей, решился на неслыханное деяние – похищение человека прямо в стенах дворца? Первая молодость советника давно прошла – так почему принц Юй при одной только мысли, что тот больше не будет ему принадлежать, совершил немыслимое деяние, обнажив оружие в присутствии государя?! А может, советник Су и не человек вовсе, а земное воплощение Яогуай – демона мести? Но за что он мстит пятому брату? Цзинъянь вспомнил, как бледен был Су Чжэ, когда он вырвал его из рук приближенных принца Юя. От испуга? Пожалуй, нет. Скорее, в бешенстве. Неукротимый дух и слабое тело... – Ваше высочество, – командующий Мэн склонился в почтительном приветствии. – Командующий! – сейчас Цзинъянь был как никогда рад человеку, который безусловно его поддерживал. – Какие новости? Он понимал, конечно, что за безобразную драку перед отцовским дворцом придется ответить, но наказание его не страшило, а вот неизвестность… – Я здесь, как официальное лицо, – сразу предупредил его Мэн Чжи. – Его величество император завтра, в начале часа лошади, приказывает собрать в малом тронном зале всех лиц, замешанных в этом деле. – Подданный принял указ, – Цзинъянь поклонился. Мэн отвесил ему такой же церемонный поклон. – Может быть, чаю, командующий? – спросил принц. Если Мэн Чжи были даны указания обращаться с ним как с преступником, то тот, несомненно, откажется. В ином случае… – Никогда не помешает промочить горло, – согласился Мэн Чжи, с удобством располагаясь у чайного столика. Цзинъянь дал указания слугам и присоединился к нему. – Его императорское величество крайне огорчен произошедшим и, пребывая в горе и смятении, хочет разобраться в его причинах. По его настоятельной просьбе ваша матушка Цзин-гуйфэй взяла на себя труд позаботиться о кэцине Су, – негромко сказал Мэн Чжи. – Его величество не хочет привлекать к рассмотрению этого дела лишних людей. А Цзин-гуйфэй славится своими лекарскими талантами. Цзинъянь перевел дух – значит, Су Чжэ во Внутреннем дворце и под надежным присмотром. Во дворце Чжило ему будут обеспечены и покой, и надлежащий уход. Матушка позаботится об этом. – ...его высочество до сих пор не в себе. Цзинъянь вздрогнул. Слишком уж глубоко он задумался. – Цзинхуань? – на всякий случай уточнил он. Мэн Чжи согласно наклонил голову и продолжил: – Принца Юя поместили в камеру караульного дома. В ту часть здания могут входить лишь немногие. Его императорское величество настаивал на соблюдении конфиденциальности. – Мэн Чжи сделал еще глоток чая и добавил: – Я распорядился выдать ему еще одно одеяло. По моей просьбе госпожа Чжу прислала сменный наряд. Его высочество завтра будет… выглядеть подобающе. «Все-таки ум командующего Мэна не всегда оценивается по достоинству», – подумал Цзинъянь. – Я благодарю вас, командующий, за заботу о пятом брате. И за добрые вести, что вы мне принесли. – Это мой долг, – просто ответил Мэн Чжи и, перевернув пустую чашку, поклонился. – Сколь ни была бы мне приятна компания, ваше высочество, я вынужден откланяться – дела зовут. Позвольте мне навестить вас позже. Он поднялся и, уже выходя, тихо добавил: – Будьте завтра выдержаны и осторожны. Они раскланялись, и Цзинъянь снова остался один. Не считать же компанией слуг Восточного дворца. Почти никого из них он не знал. Прислуга выбиралась матушкой, а, значит, была надежной, но пока они не стали его людьми. Внезапно ему стало невмоготу сидеть в четырех стенах, перебирая мысли, как перебирают фасоль в деревнях. Конечно, пределы Восточного дворца ему покидать запрещалось, но во внутреннем дворе был разбит небольшой сад. Там Цзинъянь мог бы хоть немного развеяться. «Су Чжэ – яогуай? – снова вернулся он к своим размышлениям. – Полно! Он скорее не дух мести, а дух сладострастия». Он остановился посреди дорожки и закрыл глаза, вспомнив блестящий взгляд темных глаз, что смотрели прямо на него во тьме подземелья, приоткрытый рот и… – Вам бы о будущем подумать, а не грезить о весенних удовольствиях, ваше высочество, – раздался тихий голос из-за живой изгороди, за которой скрывалась лужайка с небольшой беседкой. Голос был ему знаком, так что Цзинъянь не спеша прошел вперед и свернул налево, в узкий проход в кустарнике. Посреди беседки, на помосте, подпихнув под локоть пару вышитых подушек, с удобством расположился лекарь из цзянху. Тот самый, что внезапно объявился в доме советника Су, когда Цзинъянь уже отчаялся надеяться на спасение от зловещего яда. Молодой целитель откуда-то издалека, с виду похожий на кого угодно, но только не на лекаря – вот на повесу, щеголя, бражника и поэта он походил, как одно куриное яйцо на другое, – совершил чудо, и Су Чжэ выздоровел. Цзинъянь за такое был готов ему поклониться в ноги, невзирая на свой титул и кровь, но лекарь взял с него плату по-своему. Подхватил непочтительно под руку, вывел в сад подальше от чужих ушей и добрых пол-стражи наставлял, как ему следует вести себя с советником Су, чтобы поберечь его больное сердце. Ровность нрава, терпимость к многочисленным, гм, увлечениям господина Су, мягкость в обращении, но без излишнего панибратства. «Представьте, ваше высочество, что у вас гостит мудрая, но ехидная тетушка не самых престарелых лет», – сказал тогда лекарь Линь и хмыкнул. – Откуда вы знаете, о чем я думал? – так же тихо спросил его принц, устраиваясь напротив. – Такой мечтательный вид бывает только у тех, кто только встал с ложа или собирается туда. От молодца из цзянху не стоило ждать изысканных манер, но Цзинъянь был уверен, что лекарь Линь мог бы и его поучить изящному обхождению, если бы захотел. – Увы, – улыбнулся он, – ни с ложа, ни на ложе. – Как-то это грустно, ваше высочество. – Жизнь во дворце не располагает к веселью. Кстати, господин Линь, а как вы сюда попали? – Долго ли умеючи? – пробормотал нахальный лекарь. – Но хватит о пустом. Давайте перейдем к делам насущным. Безопасность дворца – пустое? Ну, знаете… Впрочем, решил Цзинъянь, возмутиться можно будет и в следующий раз, а сейчас есть другие заботы. – Возьмите, ваше высочество, – Линь Чэнь достал из кармана в рукаве небольшой пузырек и протянул его принцу. В подобной посуде придворные лекари держали настои. Похожие Цзинъянь видел и у своей матушки. – Что это? – Снадобье для нашего хилого гения. Если вы хотите, чтобы завтра все прошло как надо, вы должны найти способ передать его Су Чжэ. Надеюсь, он в сознании. – Господина советника по приказу его императорского величества поместили под надзор моей матери, во дворец Чжило. – Туда мне точно хода нет, – ухмыльнулся лекарь. – Слава небесам, – вырвалось у Цзинъяня. Господин Линь посмотрел на него и прыснул в кулак. Словно он был не он, а семилетний мальчишка, поймавший смешинку в дружеском разговоре. Цзинъянь улыбнулся в ответ. Мысль о том, что надо бы возмутиться столь неподобающим поведением его собеседника, мелькнула и пропала. При всей своей бесцеремонности Линь Чэнь вызвал симпатию. Цзинъянь чувствовал в нем то, что особенно ценил в людях, – твердую и правильную основу. – Я постараюсь выполнить вашу просьбу, господин Линь, – сказал принц, пряча драгоценный сосуд. – Не старайтесь – сделайте, – лекарь вдруг сделался чрезвычайно серьезным и накрыл своей ладонью руку Цзинъяня. – Поверьте, от этого зависит весь завтрашний день. – Хорошо, – кивнул принц. – Если вы так говорите… Он уже начал обдумывать, как именно он передаст пузырек матушке, и тут его осенило: – Погодите, – воскликнул Цзинъянь, – а как его принимать? Разводить водой? Или выпить залпом? А если господин Су не в сознании? Не повредит ли ему подобное снадобье? – Сразу видно, что вы сын лекарки! – воскликнул господин Линь с одобрением. – Все вопросы по делу. Пять капель на чашку воды в первый раз, через четверть стражи семь капель на чашку воды во второй. После чего больной впадет в беспамятство, но не стоит волноваться – оно продлится не более стражи. Запомнили? – Пять капель в первый, четверть стражи, семь капель во второй, – послушно повторил принц. Линь Чэнь взметнулся вихрем белых и голубых одежд, и Цзинъянь опять-таки удивился, как мог столь яркий и приметный человек пробраться к Восточному дворцу. Да так, что ни один стражник или слуга не поднял тревоги. Лекарь Линь отвесил поклон, достойный любого придворного завсегдатая, распрямился и вдруг щелкнул пальцами: – Ах да, – сказал он, – дама Цинь Банжо, что лежит сейчас перед воротами дворца в надежде на высочайшую аудиенцию… – Цинь Баньжо? – воскликнул Цзинъянь и тут же зажал себе рот. Не хватало привлечь в этот уединенный уголок сада кого-то из слуг. – Советница пятого брата? – продолжил он уже тише. – Она-то что здесь делает? – Утверждает, что имеет некие сведения, которые помогут оправдать принца Юя. И я бы на вашем месте воспринял серьезно ее слова. – Почему? – принц не был склонен к недооценке противника. А в том, что госпожа Цинь грозный противник, он никогда и не сомневался. Но ему хотелось услышать и другое мнение. – Она лиса-оборотень, – сказал лекарь Линь спокойно, будто просил передать чашку чая, а не сообщал столь невероятную новость. – Что? – Дама Цинь Баньжо – лиса-оборотень, – терпеливо повторил Линь Чэнь. – Хули-цзин. Готовьтесь к завтрашнему дню и помните об этом. Лисы – хитрые и коварные существа. – Но я почти ничего не знаю об оборотнях, – задумчиво пробормотал принц. – Они могут очаровать любого, сменить облик, устроить пожар или большой переполох, но они заведомо слабее людей. Неужели у вас нет ни одного знакомого даоса? Почему-то именно перед ними лисы почти бессильны. – Даос? – переспросил Цзинъянь. – Откуда в моем окружении даосы, я военный… Хотя… подождите… – Уж простите, простите ваше высочество, но ждать мне не с руки, – Линь Чэнь взмахнул широкими рукавами, закрутился на одном месте и исчез, как будто его здесь и не было. Надо бы вызвать на завтрашнее разбирательство дядюшку Яня, подумал Цзинъянь. Он ведь даос, а значит, должен справиться с любой лисьей напастью. – Ваше высочество, ваше высочество, – со стороны дома послышался голос одного из евнухов, прислуживающих в Восточном дворце. – Что? – Цзинъянь вышел из беседки. – К вам евнух Гао, – с поклоном объявил слуга. – По поручениею вашей матушки. Цзинъянь поднял бровь в непритворном удивлении. Гао Чжань – правая рука самого императора – нынче на посылках у его матушки? Положительно, ситуация становился все более странной. – Приветствую наследного принца! – поклон Гао Чжаня мог служить образцом для любого придворного. – Приветствую, почтенный Гао, – поклонился в ответ Цзинъянь. От лишнего поклона шея у него не переломится. Гао Чжань по праву мог носить титул повелителя изнанки дворца. Он знал все, что происходило в его стенах. Ему, Сяо Цзинъяню, повезло, что евнух Гао хорошо относился как его матушке, так и к нему. – По настоятельному приказу его императорского величества я отправился во дворец Чжило, чтобы узнать о здоровье господина Су. Ваша матушка, имея сердце, склонное к милосердию, попросила меня выступить гонцом и доставить два короба с лакомствами – вам и вашему брату. Гао Чжань щелкнул пальцами и тотчас молодой евнух, стоящий позади него, с поклоном передал ему лакированную двухярусную коробку, которую евнух с поклоном и вручил Цзинъяню. – Здесь есть все, чтобы поддержать слабеющие силы и дух, – сказал он. – Его высочество принц Юй был крайне удивлен подобным даром, но принял его с благодарностью. Только попросил поменять коробки. Из предосторожности. Цзинъянь только кивнул. Матушка не зря попросила евнуха Гао выступить посыльным. Так она могла быть уверена в том, что ее угощение никто не подменит и не отравит. – Еще ваша матушка просила передать, что господин Су вне опасности. Пусть он слаб, но надлежащий уход и присмотр помогут ему прийти в себя. – Господин Гао, – Цзинъянь подошел чуть ближе, – вы не могли бы рассказать мне, как матушка отнеслась к известиям о случившемся перед дворцом Яньцзюй? Я был бы в отчаянии, узнав, что огорчил ее. Евнух на мгновенье задумался и согласно кивнул: – Только давайте отойдем в сторону, ваше высочество. Мне бы не хотелось, чтобы среди слуг поползли слухи. Его императорское величество настаивал на соблюдении секретности. Как приятно было иметь дело с человеком, который понимал намеки не то что с полуслова, а с полувзгляда – и всегда мог поймать летящую стрелу рукой. Маленький пузырек незаметно перекочевал в руку евнуха, и Цзинъянь шепотом повторил наказ, что ему дал лекарь Линь. Тем временем Гао Чжань рассказывал, что Цзин-гуйфэй все произошедшее считает чьими-то злыми кознями, призванными рассорить сынов Дракона. Им хватило одного цзы – и так, что никто не смог бы заподозрить старого евнуха и молодого принца в сговоре. – Спасибо, почтенный Гао, – Цзинъянь напоследок поклонился еще раз, – вы принесли мне приятные вести. – Я непременно передам Цзин-гуйфэй вашу благодарность. Надеюсь, завтрашний день будет благополучным. С этим пожеланием Гао Чжань ушел, а Цзинъянь вздохнул с облегчением. Теперь надо было только передать весть хоу Яню. «Мэн Чжи, – подумал Цзинъянь. – Он обещал заглянуть ко мне в час Петуха. Его и попрошу доставить записку.» *28* Разбирательство странного и скандального происшествия, в которое оказались втянуты сразу два императорских сына, проходило в тайне. Перед лицо императора было приказано представить только тех, кто в нем замешан. Мэн Чжи самолично привел из заточения принца Юя; тот в зал не вошел, но прошествовал надменно, словно не обвиняемый, а обвинитель. Они с принцем Цзином встали у трона, по разные стороны, не глядя друг на друга. Следом дворцовые евнухи помогли войти сяо Шу – тот выглядел бледным, через невеликую залу дворца Янцзюй шагал медленно, но упрямо. Последней стражники ввели барышню Цинь, и она распростерлась перед троном, как в лужу растеклась. Мэн Чжи на всякий случай проверил ладонью рукоять верного меча. В воздухе, несмотря на лето, чувствовался мороз, хоть все окна точно были закрыты наглухо, и он услышал краем уха, как главный евнух Гао шепотом спросил его величество, не принести ли еще жаровень. Но тот только отмахнулся. – Цзинхуань, – начал государь тем тихим голосом, который обещал скоро обернуться драконьим рыком. – Ты устроил позорные беспорядки во дворце. Посмел обнажить оружие в присутствии государя. Дерзко покусился на жизнь наследного принца. Что остановит меня от того, чтобы самой строгой карой наказать за твою непочтительность? Принц Юй, однако, не стал падать лбом в пол, но сложил руки полукругом и элегантно поклонился. Свет мягко заиграл на драгоценных жемчужинах его убора – на двух, оставшихся после прежней волны отцовского гнева. – Отвечаю отцу. Седьмой младший брат, щедро одаренный государем свыше своих заслуг, – презренный вор. Он коварно похитил Небесами мне предназначенного цилиня и внес смятение в его слабую душу. Сяо Шу, для всех – гений-цилинь, с напряженным вниманием прислушивался к его словам и не удивился, но досадливо поморщился. – Ваш недостойный сын, – продолжал Юй плавно, – прежде пытался увещевать младшего брата словами, но тот настолько возгордился от оказанной вами невиданной чести, что не слушал доводов разума. Я лишь убеждал его тем же доводом, с помощью которого он сам некогда переменил мнение четвертого брата и забрал человека из его власти. Неразумный Цзинхуань помнит, что батюшка тогда в своей милости простил эту дерзость, совершенную по отношению к наследному принцу, опоре трона… Может, принц Юй повредился в рассудке, но оставался при этим той же коварной, ядовитой змеей. Это он на давнее спасение княжны намекал! Это же надо было так вывернуть все происшедшее тогда и сделать прямое кривым, честное – подлым! Мэн Чжи стиснул кулаки. Принц Цзин сделал шаг вперед и склонил голову в уважительном поклоне, но не заговорил, пока не услышал отцовское: – Вот как? И что ты скажешь, Цзинъянь? – Отвечаю отцу. Разум брата принца Юя, должно быть, помрачен, иначе он не произнес бы этих несуразностей. Кэцин Су – не волшебный зверь, но уважаемый гость императорского дворца, свободный в своих поступках и мудрый в суждениях. Никто не крал и не принуждал его, не считая попытки самого пятого брата забрать господина Су силой, чему были свидетелями государевы слуги и стража. Вдобавок брату Юю хватило дерзости равнять приглашение Су Чжэ гостем во дворец государя с подлой попыткой опоить княжну Юньнани, преступлением, что тогда так разгневало отца. – Что ж, я выслушал обоих. Складно говорите. Ну а ты зачем здесь, женщина? – Его величество подал знак барышне Цинь говорить. – Ничтожная умоляет его величество простить ей эту дерзость! – Голос барышни дрожал, глаза смотрели в пол, но что-то в ее манерах было не то. Мэн Чжи нахмурился, между тем как она продолжала: – Велите меня казнить или миловать, но как преданная слуга трона я не смею молчать о преступлении, что оскорбляет само Небо! Ваше величество, – она опустилась лбом в пол, – хоть мой господин, его высочество принц Юй, разгневал ваше величество, не оплошность его, но злой умысел его врага привел его высочество к ошибке, что вызвала ваш гнев! – Умысел врага? – его величество прищурился. – Ну-ка, ну-ка. Приняв, очевидно, это за знак продолжать, барышня Цинь снова почтительно стукнулась лбом: – Кэцин Су Чжэ, гений цилиня, – вот человек, оклеветавший его высочество принца Юя! – Что?! Мэн Чжи развернулся на неожиданный вопль. Принц Юй, кажется, был готов задушить собственную советницу своими же руками. Его величество смотрел на него удивленно. Барышня Цинь затараторила, как будто принц Юй за ней гнался: – Ваше величество! Умоляю, выслушайте! Су Чжэ – на самом деле не просто ученый муж и даже не просто глава воинского братства. Моим людям удалось выяснить, что он все эти годы скрывался в цзянху от правосудия! Он – молодой командующий армии Чиянь, Линь Шу! – Линь Шу! – разом вскричали его величество и принц Юй. Принц Цзин сдержал возглас, но взгляд его, словно обезумевший, приклеился к сяо Шу. Тот – молчал, все так же сложив руки. – Этого не может быть!.. – наконец отмер принц Юй. – Баньжо! Как ты смеешь являться сюда, во дворец, с такими смехотворными заявлениями! И это – твоя верность мне?.. – Ваше величество! Существуют яды и запретные лекарские средства, способные изменить облик человека! Советник Су – слаб здоровьем, и никто не знал о нем до битвы на Мэйлин! Здесь он притворялся советником его высочества принца Юя, но разве не с появлением в столице господина советника на принца Юя и близких ему людей пал гнев Небес? Разве не принцу Цзину по-настоящему служил все это время советник Су? Если он – не предатель Линь Шу, зачем ему поддерживать опального принца? А если он – Линь Шу, то само его присутствие в столице – угроза Великой Лян и вашему величеству! – Баньжо!.. – еще раз вскричал принц Юй и рванулся к ней. Стража едва успела перехватить его. Барышня Цинь развернулась к нему, не поднимая головы: – Ваше высочество, мой господин!.. Как вы не видите, этот Су Чжэ – он предавал вас раз за разом. Он подталкивает вас к неразумным, отчаянным поступкам: он губит вас – как уже погубил четвертого принца!.. – Ты лжешь! – гаркнул принц Юй. – И всегда лгала мне! Ты и твой Ся Цзян! Поддельное письмо не сработало, и ты пришла утопить меня сама, а, Баньжо?! – Ваше высочество! У меня есть свидетель! – Свидетель? – вступил сяо Шу. Мэн Чжи подобрался. Сяо Шу, по-прежнему нездорово бледный, шагнул к трону, церемонно кланяясь: – Ваше величество, простите недостойного простолюдина за его дерзость. Однако ваши слова, госпожа Цинь, – лишь слова. Даже – допустим – у вас есть некий свидетель, готовый подтвердить ваши обвинения. В этом зале, – он обвел рукой присутствующих, – многие знали преступника Линь Шу лично. Даже если можно изменить облик – пусть, мир скрывает немало странностей, но изменить – полностью? Кто поверит, что я – Линь Шу? Кто поверит, что ваш свидетель не лишился рассудка и не жаждет славы или денег, что вы ему заплатили? Сможете ли вы доказать свои слова? И – как именно? – Действительно, Баньжо! Чем ты собираешься это доказать? – Принц Юй снова рванулся, лицо его покраснело и дыхание сбилось, как будто после их с принцем Цзином драки. Барышня Цинь собралась было ответить, как евнух доложил: – Его светлость хоу Янь просит аудиенции у его величества! – Янь Цюэ?.. – его величество даже привстал. – Что он тут делает?.. Принц Цзин вдруг выступил вперед и преклонил колени. – Отец! Я пригласил хоу Яня выступить свидетелем, поскольку его репутация известна всем, а его невовлеченность в дела двора значит, что он не будет предвзят ни к одному из нас. К тому же пятый брат – сын императрицы, родной племянник хоу Яня, он не примет мою сторону и не будет пристрастен. – И свидетелем чего ты позвал его быть? – Его величество вперил взгляд в принца Цзина. Тот не дрогнул: – Хоу Янь сведущ в даосских учениях, и потому я хотел бы попросить его проверить сведения, что я получил. Ваше величество, отец, простите, что я узнал об этом так поздно, мое незнание едва не привело к гибели моего старшего брата. Его рассудком овладела лисица-оборотень, хули-цзин! Мэн Чжи застыл, боясь выдать и взглядом свою тревогу за сяо Шу. Сам сяо Шу тоже застыл и смотрел, не мигая, на его величество. Невозможно. Нет-нет. Не может же быть, чтобы принц Цзин – и сдал бы собственного советника! Не может такого быть! Или… вдруг он думает, что хули-цзин, прикинувшийся советником, обманывает и его, и потому даже не поверил словам барышни Цинь о том, что это – Линь Шу?.. Его величество помолчал, вглядываясь в лицо своего седьмого сына. – Так, – произнес его величество, а затем повторил: – Так. Воцарилось молчание. – Внезапно изменивший облик Линь Шу, обманщики хули-цзин… Позвать Янь Цюэ! – его величество с нетерпеливой досадой хлопнул рукой по трону. Почтенный хоу проследовал внутрь, и Мэн Чжи с замиранием сердца следил, как тот долго и медленно подходил, кланялся – и все не мог понять, что же тот задумал. – Ну что, Янь Цюэ? – сказал его величество. – Я уже не знаю, что и думать. Советница моего сына говорит, что Су Чжэ – не Су Чжэ, а наследный принц утверждает, что Цзинхуаня обманула хули-цзин. Удивительные дела творятся! Что скажешь, а? Хоу Янь поклонился, как и всегда невозмутимый. – Если ваше величество позволит, я предлагаю провести простой ритуал, определяющий лис-оборотней, который подтвердит – или опровергнет – обвинения. Его величество медленно кивнул. – Для этого мне понадобится даосская шалфейная свеча, – объявил хоу степенно. Шалфейная свеча? Мэн Чжи нахмурился непонимающе. – Изготовить ее непросто, но если хули-цзин окажется в отсвете такой свечи, – продолжал почтенный хоу, вытаскивая из рукава обычную с вида свечу, – то отброшенная ею тень будет ее истинной тенью – тенью лисицы, какой бы облик она ни приняла для наших глаз. К нему подбежали евнухи, помогая устроить свечу на подставку и поджечь ее. – Если позволите, я бы также попросил ширму, чтобы всем были видны тени, – добавил хоу. Его величество нетерпеливо махнул рукой. Евнухи, держащие ширму, встали наизготовку. Хоу взял свечу и поднял перед собой. Шагнул вперед – и неожиданно повернул не к напряженно замершему сяо Шу, а к принцу Юю и барышне Цинь. Принц Юй смотрел на жалкий огонек свечи с презрением, достойным своего отца-императора. Барышня Цинь же… А барышня только еще ниже разостлалась по полу. Хоу Янь остановился прямо перед ней, нагнулся – и поставил свечу на пол. Главный евнух Гао ахнул и поспешно зажал себе рот. Мэн Чжи схватился за меч. На ширме, между теней стражников и принца Юя, расположилась еще одна – помельче, с двумя дрожащими хвостами. – Ты-ы! – взревел принц Юй, вырываясь из рук охраны и бросаясь на жалко прильнувшую к полу барышню. Он вздернул ее на ноги и схватил, с явным намерением задушить. – Прекратить! – загромыхал его величество, вскакивая с места. – Цзинхуань!.. Но принц Юй, казалось, не слышал отца совершенно. Его с трудом оттащили от задыхающейся барышни Цинь. – Ваше высочество!.. – в ее голосе слышались слезы: – Я всегда была вам предана! Ваше высочество!.. Опомнитесь же!.. Она вновь пала ниц перед императором. – Это Су Чжэ – ваше величество! Это все Линь Шу! Он – тоже лис, ваше величество! Проверьте! Как еще он мог бы избежать смерти на Мэйлин – и изменить облик? Лисьи чары помогли ему скрыть свое настоящее лицо! Он – хули-цзин, и он – своими речами, своими чарами – заставил его высочество пятого принца взять его на ложе! Он выпил ци драконьего сына! Баньжо заслуживает смерти за то, что не уберегла его высочество!.. Проверьте же его! – она отчаянно всхлипнула. Все снова замерли. Хоу Янь повернулся к его величеству, складывая руки в поклоне. – Каковы будут ваши приказания, ваше величество? – спросил он негромко. Тот перевел взгляд с рыдающей барышни Цинь на принца Юя в руках стражников, с того – на принца Цзина, с него – на сяо Шу, потом – опять на принца Юя, потом – опять на сяо Шу. – Проверь его, – приказал его величество. – Подданный принял приказ, – хоу Янь еще раз поклонился, взял свечу и направился к сяо Шу. Мучительно долгое мгновение миновало. Почтенный хоу поднял свечу перед сяо Шу. Мэн Чжи моргнул. Барышня Цинь шумно вдохнула…. – Не может быть… – прошептала она и рванулась вперед: – Не может быть!.. Это какая-то ошибка! Он – лис, я точно знаю! Я чуяла его!.. Хоу Янь убрал свечу и обернулся к трону: – Ваше величество, как вы видите, тень кэцина Су обычная и не отбрасывает хвостов. В отличие от этой женщины… Его величество немедленно переключился на барышню Цинь: – Под стражу! Мэн Чжи, выхватывая меч, одним прыжком достиг места, где она стояла, но – стоило ему ухватить ее за рукав, как та вдруг вся съежилась, и в один миг из его рук выскользнуло узкое юркое тело лисицы. – Поймать чертовку! – закричал Мэн Чжи и понесся следом за убегающей тварью, но лисица – не человек. Она шмыгнула вбок, в щель – и только ее и видели. И почти сразу же – в боковой галерее раздался крик: «Пожар!» *29* Цзинъянь шел, не разбирая дороги – ступени, галереи, дорожки, переходы. Ему кланялись слуги, приветствовали придворные – он не замечал никого и лишь надеялся, что лицо его не выражает ничего, кроме глубокой задумчивости. Внутри же наследного принца бушевал самый настоящий шторм – он видел однажды такой, когда был в Дунхае: огромные волны вздымались, обрушивались на берег и отступали, оставляя после себя лишь смерть и разорение. Вот так и у него: радость от обретения давно потерянного друга захлестывала все его существо, но одновременно его душила и горечь – от того, что он, Сяо Цзинъянь, не дал себе труд присмотреться к скромному ученому и узнать в нем того, по кому страдало его сердце. Цзинъянь остановился и, не в силах сдержать чувств, впечатал кулак в резной столб, поддерживающий крышу галереи. Слуги, шедшие ему навстречу, тут же пали ниц, боясь даже вздохом привлечь внимание разгневанного принца. Зря боялись. Для него они сейчас были лишь тенями. Как?! Как он мог не догадаться, что перед ним Линь Шу? Обмолвки, показывающие его осведомленность, манеры, немыслимые для простолюдина, будь он хоть трижды мудр, привычки, свойственные сяо Шу... Все-таки он, Сяо Цзинъянь, непроходимый дурак! Как будто ему кто-то морочил голову, не давая сделать правильные выводы из столь очевидных намеков. Нет! Теперь все будет по-другому. Совершенно по-другому. У него есть главное – сяо Шу. Осталось добиться только оправдания армии Чиянь. Так, может, все распутство господина Су, что так раздражало его, – это всего лишь маска? Искусное прикрытие для истинной личности? Но почему хитроумный сяо Шу выбрал именно такой путь? Почему бы не вести жизнь истинно добродетельную, раз уж играешь роль мудреца? Или подобная манера себя вести, как ни пристала она его облику, не смогла бы дать ему ту свободу в действиях, что давало поведение вольное и беспутное? Слухи о кэцине Су в столице ходили множественные – в свое время Цзинъянь особо просил генерала Ле узнать их. Говорили о нем с восторгом и придыханием, выразительно причмокивали, восхищались умом, красноречием, манерами... но никто ни разу не сказал о нем неуважительного слова. Выходит, весь этот разврат, совершаемый тайно, не повредил ему и не бросил тени на его имя. И тут Цзинъяню внезапно стиснуло сердце воспоминание о том, что он увидел в тайном ходе: выгнувшееся в сильных руках тело, язык, облизывающий яркие, словно накрашенные, губы, руки, жадно обнимающие его генерала… и взгляд… Взгляд, в котором было откровенное желание, призыв, похоть – и все это было направлено на него, Сяо Цзинъяня. Цзинъянь задохнулся и даже застонал сквозь зубы – это все могло быть его? Целый год советник Су мог принадлежать ему. Или не мог? Ох, гуй задери сяо Шу с его тайнами и выкрутасами! Он что-то упускал в своих рассуждениях, но никак не мог понять, что именно. В одном Сяо Цзинъянь был уверен точно – он счастлив, что сяо Шу вернулся, пусть даже с иным лицом и под другим именем. Он подождет, но рано или поздно добьется от Су Чжэ правды. И ему неважно, какую из своих личин его друг решится оставить в живых, а какую – похоронит навсегда. А пока… Пока он может сделать лишь одно. Цзинъянь наморщил лоб, припоминая, в каком из его дорожных сундуков надежно скрывалась жемчужина. Та самая, с голубиное яйцо, что он привез из Дунхая двенадцать лет назад. Хотя везти ее уже было некому. *** Линь Чэнь беспокоился за Чансу. Сперва пилюля Уцзин, потом это безумное разбирательство – и хоть снадобье, присоветованное батюшкой, оглушило хули-цзин в душе Чансу и спасло его от разоблачения его лисьей породы, зато вреда от этого зелья для тела оказалось едва ли не больше, чем пользы для дела. После возвращения из дворца тот целых два дня лежал без сил, и Линь Чэнь сам почти не спал. Самое время было бы Чансу подкрепиться глотком ци, но – тот решительно отказывался и даже разговаривать о том не желал. А тут еще и Чжэнь Пин – дурная его башка, из трухлявого дерева выпиленная! – доложил: бухнул, как есть, что принц Юй совсем с ума спятил. Чансу чуть не задохнулся. И сколько ни уверял Линь Чэнь, что это влияние Цинь Баньжо – точно Цинь Баньжо! – Чансу стоял на своем: – Если бы он не взял меня на ложе, от чар барышни Цинь ничего бы не случилось. Нет, Чэнь. Я не могу рисковать. Я знаю: есть благородные люди, готовые предложить мне свою ци. Но как я могу воспользоваться их чистыми помыслами, зная, что соитие со мной – яд замедленного действия?.. Может, я и так погубил уже многих, сам того не зная. – Только если на их пути попадется еще какая-нибудь хули-цзин! И шансы, знаешь ли, невелики, – возразил Линь Чэнь. – И заметь – принц Юй жив. Немного не в себе – но, вполне может быть, это не навсегда. В конце концов, дворцовые лекари – просто неучи, а о лисах-оборотнях и вовсе не знают ничего, так что удивительно, как они его не уморили. В общем, риск ничтожен, зато рискнуть ради тебя согласится любой… – Чэнь!.. – выдохнул Чансу и решительно покачал головой: – Мало того, что я, как гулящая девка, уже скоро запомнить не смогу всех своих мужчин, так ты мне предлагаешь еще и к людоедству скатиться? Губить собственных людей? Эта жалкая жизнь того не стоит. Нет, нет и нет. Да, мое тело слабеет без чужой ци, но мне нужно уже совсем немного времени. Если я доживу до оправдания армии Чиянь – этого будет вполне достаточно. – Достаточно! – Линь Чэнь в сердцах взмахнул рукавами. – Достаточно! Столько лет я потратил на то, чтобы твое несчастное хилое тело продолжало жить – и ты вот так просто отказываешься бороться дальше!.. Тебе – достаточно! Ладно, забудь обо мне, в конце концов, действительно, что обо мне говорить? Но твой наследный принц! Великая твоя Лян, которую ты с таким упорством тащишь из ямы, куда ее загонял император последние лет двадцать!.. Всем – тоже достаточно?.. Можно сдаться и тихо умереть? Чансу схватил его за руку, останавливая. Линь Чэнь сделал движение, пытаясь вырваться, но хватка не ослабла. – Если бы был хоть один способ выжить, никому не навредив, я бы согласился на любые условия. На любые пытки, на содранную еще раз кожу, на выпотрошенные кости. Но вот так – нет. Если бы ты мне поднес эту легендарную пилюлю, которая позволяет обменять жизнь десяти человек на свое выздоровление, я бы тоже отказался. Поэтому не проси меня. Линь Чэнь встретился с ним взглядом. Уж что-что, а отводить глаза первым он точно не собирался – и Чансу опустил голову. – Прости меня. Мне даже нечем отплатить за все твои труды… – Тебе бы и сотни лет не хватило! – не сдержался Линь Чэнь, все-таки вырывая руку из цепких пальцев, и прошелся по комнате. Чансу, чувствовал он на себе, следил за ним неотрывно. – Чэнь, – начал тот снова. – Как бы там ни было… Любые твои снадобья и иглы – я на все что угодно соглашусь сейчас. Только ответь: смогу я выполнить свой долг?.. Линь Чэнь скосил на него взгляд и дернул бровью: – Долг?.. Чансу смотрел на него вызывающе и моляще. И толку-то, что не действуют на лисьих детей лисьи чары!.. Линь Чэнь с досады чуть не шваркнул о стену веер. – Будешь меня слушаться – и не увиливать от процедур! – доживешь и до оправдания армии Чиянь, и – как знать – может, и до коронации своего Цзинъяня. Я тебя и без вливания человеческой ци на этом свете удержу, если ты будешь осторожен. Но не думай, что этот разговор закончен. *** Напряжение нарастало все сильней. Оставались считанные дни до того, как в здание великого плана оправдания Армии Чиянь и принца Ци, которое Мэй Чансу возводил столько лет, ляжет последний камень, и его клятва, данная когда-то на грани смерти, в отчаянии и немоте, будет исполнена. И, конечно, он никогда бы не смог этого сделать – если бы не Цзинъянь. С той минуты, как в тронном зале прозвучало «Линь Шу», Цзинъянь ни словом не попрекнул его за столь долгий и изощренный обман. И за что-либо другое – тоже. И не спорил с ним. И даже не настаивал на том, чтобы вернуться к давнему «сяо Шу». Напротив, он обращался с обретенным другом так тихо, нежно и бережно, словно нынешний Мэй Чансу был сделан не из плоти, а из тончайшего фарфора, способного треснуть при громком звуке. Озадаченный советник Су колебался, как новогодний фонарик на веревочке, между чопорной вежливостью и чувством вины, которое никуда не делось. К сожалению, тихая, предупредительная ласковость всегда порывистого Цзинъяня порождала и другие сложности. Чем дальше, тем больше Мэй Чансу хотелось сделать недопустимое и попросту опасное: шагнуть навстречу и броситься к нему на шею. Их предыдущие свидания были полны неясных восклицаний, деловых обсуждений и прочих вещей. За ними как-то спряталось, что Сяо Цзинъянь отныне смотрел на него счастливыми глазами породистого пса, наконец-то обретшего хозяина. Отвратительно! Мэй Чансу претила сама мысль о зависимости от волшебного дурмана, в которую мог попасть наследный принц и его лучший друг. Нет! Нет! Нет! Лучше ему самому уморить себя голодом. Или бежать и скрыться. Пусть Цзинъянь заклеймит его трусом – Чансу готов пойти на это, – но не станет жертвой проклятых лисьих чар. Не получит на ложе сладкий подарок с отравленной начинкой. Худшая же беда оказалась в том, что лис внутри него вопил от восторга всякий раз, едва завидев Цзинъяня. Он был готов задрать хвост в любое время и в любой обстановке, лишь бы получить этого человека. Вот сейчас Мэй Чансу сидел во дворце наследного принца, длинными рассудительными пассажами поучал того относительно вещей, которые принц Цзин наверняка прекрасно знал, а сам не мог глаз оторвать. Не советник, а влюбленная девица, что тайком подглядывает за молодым господином в соседнем саду. – …Боюсь, к тому времени обстановка будет непредсказуемой. Вашему высочеству нужно будет подготовиться заранее. – Не волнуйтесь об этом. Я уже переговорил с надежными родственниками и сановниками. Если же кто-нибудь из них захочет донести отцу, я попросил матушку позаботиться об этом. В ближайшие дни никто посторонний не сможет встретиться с государем. Да уж, Сяо Цзинъянь за последний год широкими шагами одолел дорогу в пару тысяч ли. От чуждого политике обычного генерала (пусть и императорского сына) до наследного принца, осознающего свое предназначение и долг. – Ваше высочество не сидели на месте, – отозвался Чансу с одобрением, всеми силами стараясь не улыбаться при том слишком призывно. – Я не посоветовался с тобой, прежде чем связаться с сановниками. Не вини меня за опрометчивость. Хотя к чему Цзинъяню были нужны улыбки и намеки? Тот и так смотрел на Мэй Чансу с жадностью камышового кота, рассевшегося посреди курятника. Как будто уже прикидывал, за какое крыло цапнуть и утащить в свое логово. И как прикажете быть мудрым советником? В таких-то условиях? Лис внутри Мэй Чансу содрогнулся, едва представив, каково это будет – разделить ложе с Цзинъянем. Одно это на мгновение повымело из головы все мудрые мысли. Советнику пришлось поерзать на высоком кресле, пряча охватившее тело томление за тем, что якобы затекла спина и хочется потянуться. Воистину страшная судьба – не иметь возможности быть рядом с тем, кого больше всех желает твое собственное сердце… – Как можно винить вас за похвальную предусмотрительность? Этим делом и должны руководить вы, нуждаясь в моих наставлениях с каждым днем все менее, – привычно плел он словесное кружево, надеясь на то, что его волнение не окажется заметно. Все-таки это была не первая встреча после того, как раскрылось его истинное имя. Их разговор тек неспешно, когда они говорили о последних приготовлениях к делу, которому он отдал дюжину лет, ради которого он восходил на ложе к мужчинам, чьи лица и вспомнить-то сейчас не мог. – Есть еще кое-что, о чем я хочу просить ваше высочество, – Чансу склонил голову, стараясь скрыть от Цзинъяня жадный взгляд изголодавшегося по ласке лиса. А тот, казалось, желал расстелиться вокруг него нежнейшим шелком. – Почему ты так церемонен со мной? Огорчение в голосе наследного принца прозвучало столь явственно, что Мэй Чансу… нет, его лис был уже готов халаты скинуть прямо тут с радостным криком: «Нет-нет, никаких церемоний, можешь делать со мной все, что тебе угодно!» Чансу мысленно прикрикнул на него и постарался взять себя в руки. В конце концов, речь шла о вещах серьезных. – Я хотел спросить, не можете ли вы взять меня с собой на празднование дня рождения императора? Вопрос был в рамках приличий. Но Цзинъянь смотрел на него молча, ничего не отвечая, и глаза его подозрительно заблестели. – Какие-то затруднения, ваше высочество? – запаниковал Чансу и тут же пустился в пространные объяснения: – Я пожалован знанием приглашенного чиновника, мое появление на пиру… Что случилось, Цзинъянь? – не выдержал он, позволив себе несусветную фамильярность. Голос Цзинъяня опасно дрогнул: – И ты еще просишь меня об одолжении? Ты?! Конечно, ты должен присутствовать! Все, чего мы добились сегодня, выстрадано твоими потом и кровью. Разве могу я запретить тебе увидеть итог? А вот это – точно чары хули-цзин! Иначе как бы мог Сяо Цзинъянь, несгибаемый генерал, прошедший столько войн, переживший столько дворцовых интриг, столько друзей похоронивший, так расчувствоваться? Мэй Чансу собственными руками задушил бы проклятую лисицу, но тогда он бы он не смог дождаться свершения правосудия. Ничего! Недолго осталось этой твари наслаждаться превосходством над его истинной натурой. – Ваше высочество… – предпринял он попытку вернуться к официальному стилю. – Какое еще высочество? – Цзинъянь порывисто схватил его за руки. – Ладно, пусть, я послушаю тебя и не стану бороться за имя Линь Шу. Но если и так, зачем тебе со мною быть Мэй Чансу? Цзинъянь нежно гладил своими пальцами его ладони, и от этой немудреной ласки у Мэй Чансу голова кружилась и горло пересохло… Ах, если бы можно было дать себе волю! – Цзинъянь, – слабым голосом произнес он. – Давай... Чансу попытался вернуть себе свои руки, но куда там. Этот… Буйвол вцепился в них, как смола – не отодрать, не отлипнуть. Ну не драться же с ним! – Когда все закончится, ты все еще собираешься покинуть столицу? – настойчиво спросил тот. И, не отрывая взгляда от Чансу, поднес его запястья к своим губам и подул на них. Это даже лаской нельзя было назвать, а Чансу с трудом сдержал восторженное аханье. А потом – не меньшей силы черный ужас. Он дернулся, вырываясь из почти-объятий и встал. «Бежать-бежать-бежать», – стучало в его голове. – Я устал. Рядом с тобой в избытке мудрых сановников и верных помощников. Правь без сомнений. – Он отошел на пару шагов. Цзинъянь шагнул следом как привязанный, и советник откровенно запаниковал. – Ты должен позволить мне отдохнуть… – Чансу с ужасом услышал в своем голосе визгливые ноты. Спешно откашлялся и продолжил: – Дай мне постранствовать. Лет через пять я навещу тебя. Наша привязанность и дружба не исчезнут только потому, что мы не будем видеться. Он старался говорить мягко, убедительно, сознательно подпустив толику лисьего очарования в голос. Совсем крошечную. Просто чтобы Цзинъянь поверил ему безоговорочно. Но этого упертого принца не проведешь! Вот ведь воспитал будущего государя на свою голову. – Сяо Шу, ты говоришь правду? – принялся допытываться тот. – Как ты себя чувствуешь? – Полное выздоровление невозможно. – Если невозможно рассказать все как есть, то добавить немного правды не помешает. Пусть сочувствие затмит его другу разум… и охладит желание. – Я сейчас – мягкотелый ученый, который и цыпленка-то не удержит. Мне больше никогда не одолеть тебя в драке. Эй, что смешного? – Ты и раньше нечасто мог меня одолеть! – В улыбке Цзинъяня был виден отсвет их общей юности. – Ах ты… – скромный советник почти замахнулся на принца, но сумел сдержаться. А тот расхохотался, запрокинув голову, и стал еще красивее. – Преимущество на твоей стороне, – сквозь смех поддразнил его Цзинъянь. – Даже если ты меня ударишь, я не посмею дать сдачи. – Ты наследный принц. Ударить тебя – верная смерть, – чопорно поджал губы Мэй Чансу и отступил на полшага, хотя больше всего ему хотелось обнять своего друга и несостоявшегося возлюбленного. Но было нельзя. А Цзинъянь, меж тем, достал извлек из кармана на рукаве какую-то небольшую, обтянутую шелком коробочку: – Лови! Может Мэй Чансу и был нынче слаб, но ловкость осталась при нем. – Что это? Он повертел коробочку в руках и замер в нерешительности. Почему-то вдруг у него возникло ощущение, что прямо сейчас случится нечто непоправимое. – Открой и узнаешь. О боги девяти небес, почему голос наследного принца звучит так искушающе? Мэй Чансу помедлил еще мгновение и снял крышку. На подкладке из драгоценного неотваренного шелка сияла мягким светом жемчужина. Та самая. Величиной с голубиное яйцо. Упрямый дурак! Он моргнул, потом еще раз и еще – жемчужина расплылась перед глазами. – Ничего не скажешь? – удивился Цзинъянь. – Ты задолжал мне. Спасибо! – нарочито веселым голосом выдал Мэй Чансу и отвернулся. Не хватало еще, чтобы тот увидел его слезы. Пора было уходить. Он собрался с силами, посмотрел на Цзинъяня, быстро поклонился: «Прошу прощения, ваше высочество, дела не ждут…» – и вышел, даже не дожидаясь позволения. Прочь из дворца. *30* С дня рождения императора Чансу вернулся мертвенно-бледный, но на своих двоих. Сам спустился с повозки, сам дошел до крыльца – и даже сам сел перед жаровней, совершенно бездумно, как будто ноги его действовали отдельно от разума. Только когда Линь Чэнь схватил его за запястье, проверяя пульс, и сунул в руки плошку с укрепляющим, Чансу как будто очнулся, разрушив оцепенение. – Судя по тому, что ты жив – и тебя даже выпустили из дворца, – план удался, – Линь Чэнь отпустил его руку. – Ложись. Твой измучившийся лекарь прописывает тебе покой, сытный ужин и иглы. И никаких гостей сегодня и завтра! Чансу усмехнулся – как-то слабовато, – но, с помощью Линь Чэня, лег. – Император издал указ о возобновлении расследования, – сообщил он, не открывая глаз. Линь Чэнь развернул чехол с иглами и примерился к его руке. – Он поручил Цзинъяню все устроить. – Ну что, теперь можешь наконец заняться своим здоровьем. Расследование будет точно длиться не меньше месяца. Пожалуй, жаждущим тебя видеть гостям лучше подождать не только завтра, но, скажем, до следующей недели. Чансу распахнул глаза. Взгляд его был сосредоточен. – Цзинъяню надо побыстрее сказать, что я болен. Послать Ли Гана. Нет. Лучше ты сам: ты лекарь, тебе он сразу поверит. – Оставляешь всю грязную работу на меня, опять! – проворчал Линь Чэнь, ставя третью в ряд иглу. – Что это ты так боишься старого друга? Он позвал тебя на свидание? Чансу посмотрел на него тяжелым взглядом. – Он закрыл меня собой от отцовского меча. Счастье, что император отступил. – Едва ли это связано с твоей лисьей натурой, – фыркнул Линь Чэнь. Чансу вздохнул: – Если бы я знал, Чэнь!.. Если бы я мог хотя бы различить, где старая дружба, а где – мое поганое влияние… Я с нашей прошлой встречи все сомневаюсь и не могу понять. Он садится рядом со мной, берет меня за руки и рассказывает, как дальше все будет хорошо и какое блестящее будущее откроется перед нами и всей Великой Лян. А у меня мороз по коже и голос Цзинхуаня в голове. А на этот раз он… – следующий вздох вышел еще безнадежнее. – Цзинъянь, оказывается, еще тогда приволок мне из Дунхая жемчужину. И хранил. А теперь вручил, прямо как подарок невесте. Жемчуг с голубиное яйцо, представляешь? Я и не знал, что такой на самом деле бывает, когда над ним подшучивал. Жемчужина с голубиное яйцо?.. Перед глазами предстал, как есть, отрывок из трактата Гань Бао. «Удача ждет того, кто увидит лису во время медитации. Вечерами, на исходе часа свиньи, в укромных местах можно увидеть огненный шар, размером подобный плоду личи. Окруженный светло-голубыми вспышками, он движется в воздухе вверх-вниз над самой землей. Это и есть магическая часть души хули-цзин, которую та выпускает наружу, а потом заглатывает снова. Если в этот момент исхитриться и схватить шар, который в руках обретает твердость жемчуга, можно обрести большие магические способности, почет и уважение…» – Где она? – перебил Линь Чэнь сползающего в ностальгическую тоску Чансу. Тот моргнул. – Жемчужина. С голубиное. Я должен ее увидеть. Где она? – В деревянной коробке рядом с тушечницей, – Чансу попытался встать, и Линь Чэнь остановил его, уперев ладонь в грудь. Он нашел коробку и открыл ее: на подушке лежала – действительно, размером с голубиное яйцо – безупречная жемчужина. На первый взгляд – жемчужина. Линь Чэнь поднял ее двумя пальцами, разглядывая. – А ведь разгадка была так близко! Чансу, – обратился он к нему, заглядывая через плечо, – часто ли ты встречал такой крупный жемчуг? – Разгадка? – Чансу весь напрягся, хоть и – хвала Небесам – не посмел двинуться с места. – Чэнь, не томи! – Это, – Линь Чэнь развернулся к нему и поднял блестящий шарик выше, – не морская жемчужина, видишь ли, а нечто гораздо более ценное. Сгусток ци, средоточие жизненных сил и чар – штука чрезвычайно редкая и, что более важно, обладающая интересными свойствами. Она защищает того, кому принадлежит, от морока, на него направленного. В том числе – от лисьего. Чансу хватило мгновения. – Твоя почтенная матушка показывала нам… – он со стоном зажмурился. – Боги, как я был глуп!.. Почему не догадался сразу же? Линь Чэнь вздохнул и убрал «жемчужину» обратно в коробку. – Чансу, – он сел рядом. – Это и вправду бесценный подарок. Возможно, твой друг подарил тебе не один год жизни. Надо только сообразить, каким образом ты способен его воспринять… – Как ты не понимаешь! – выкрикнул Чансу и осекся, будто у него перехватило горло. Потом прошептал словно высушенным голосом: – Он отдал мне единственную вещь, которая защищала его от меня же. Он уже начал меняться, теперь я замечаю. Ему нельзя меня видеть. Он сел на кровати, тяжело дыша. – Чэнь, умоляю, Цзинъянь не должен меня видеть! Наври ему, что хочешь! Скажи, что я болен, заразен, что у меня слезает кожа… Нет, не так. Нужно… – мысль Чансу пошла дальше, – нужно устроить мой отъезд из столицы, как можно быстрее. Скажи, что повез меня на лечебные источники в цзянху… – Эй! – Линь Чэнь даже прикрикнул на него. – Чансу, опомнись! Тебе придется дождаться оправдания армии Чиянь и рода Линь – раз. И два – никто не заставляет тебя в следующую же встречу набрасываться на наследного принца, хватать его за шиворот и тащить в постель. Принц Юй, как ты сам говорил, не сходил с ума, пока не повалял тебя на ложе. Так что – не торопи события. Чансу умолк – и даже, после игл и послушно выпитых снадобий, задремал. В комнату проскользнул Фэйлю и занял место у него в ногах, как караульный. Линь Чэнь прислушался к неровному дыханию Чансу: без ци лису было тягостно, а оттого – тягостно и человеку. А теперь – с сумасшествием пятого принца и ой как некстати случившейся заботливостью седьмого – дело только осложнялось. *** Мэй Чансу не зря звался гением цилиня. Мало было такого, чего он не умел. В умении изводить и губить себя, а также выпрашивать у судьбы самые подлые и отвратительные подарки ему тоже не имелось равных. Казалось бы, пора уже извлечь урок. Когда в прошлый раз он молил богов: «Пусть хоть что-нибудь случится, чтобы Сяо Цзинхуаню с его домогательствами оказался заказан путь ко мне!» – он рассчитывал на многое, но не на похоронный звон дворцового колокола. Хотя, конечно, Великая вдовствующая императрица была уже в преклонных летах, и Небеса давно звали ее к себе… а в дни траура в семье лишь безумец позволит себе вольные радости и весенние утехи. И все же его грызла безумная мысль, будто это он сам, непочтительный преступник Линь Шу, виновен в смерти прабабушки. В этот раз ему хватило наглости взмолиться Небесам о подходящем поводе уехать из столицы, прочь с глаз Сяо Цзинъяня. Им не следовало видеться, не следовало встречаться, сидеть рядом, касаться, проявлять нежность… Цзинъянь был водяным буйволом по прозвищу и характеру, и если он что-то вбил себе в голову, то добивался этого медленно и неуклонно. А в этом сражении Мэй Чансу, к сожалению, поддерживал всем своим пылким сердцем сторону противника и боялся не суметь оказать должного сопротивления. Но – боги девяти небес! – даже ради безопасности Цзинъяня от своей демонской натуры он не просил о начале кровопролитной войны с четырех сторон Великой Лян. Расскажи богам о своих планах, пусть они посмеются. …Дул ветер. Закатное солнце заливало садик поместья Су алым, сверкало искрами в горящих глазах Мэй Чансу, дробилось отблесками на серебряной серьге в ухе Линь Чэня. – Но я должен ехать на войну, Чэнь! – Все несправедливости не исправишь, все войны не выиграешь, – отвечал его друг упрямо. – Да причем тут «все»! – горячился Мэй Чансу. – Правление по сути перешло в руки Цзинъяня, и как раз сейчас над страной нависла угроза. Как я могу ему не помочь? Лишь мне под силу разгромить врага на севере. – Тебе? – Твердый палец Линь Чэня уперся ему в грудь. – Что там было насчет твоей неспособности связать цыпленка? Ко-ко-ко? Мэй Чансу не поддался насмешкам. – Я же не собираюсь идти в бой и рубиться насмерть. Я всего лишь намерен сопровождать командующего Мэн Чжи и помогать ему с планом битвы. Этот разговор, по правде, пошел уже на третий круг, и как Линь Чэнь ни пытался, у того не выходило заставить Мэй Чансу переменить мнение. Он твердо знал, что на этой войне послужит Цзинъяню дважды – спасет его страну от врага и защитит душу от колдовства, – посему его позиция была крепка, и сдвинуть с нее его не удалось бы даже тараном. – У тебя на любой вопрос в ответ найдется бойкое слово, – бросил Линь Чэнь досадливо. – Ну погляди сам, какой из тебя солдат? – Не самый дурной. – Мэй Чансу усмехнулся криво. – Я все же сын рода Линей-полководцев, война в моей крови, а уж окрестности Мэйлин я до сих пор помню, как собственную ладонь. Я – молодой командующий армии Чиянь Линь Шу! По тому, как поморщился Чэнь, он понял, что эти слова почти выкрикнул. Его друг был особо чуток к пафосу, когда тот прикрывал шаткость доводов. – Что, уже репетируешь речь перед своим наследным принцем? Я не знаю никакого Линь Шу и знать не хочу. Он умер. Ты сам говорил. Мэй Чансу шагнул поближе, усилием воли понизил голос: – Я обязан уйти с этой армией, Чэнь. Слишком хорош повод, знаешь ли, и другого такого не будет. Лгать Цзинъяню, почему я не провожу с ним каждую минуту его трудов и редких увеселений, мне делается все трудней. И сдерживать своего лиса – тоже. Я как между молотом и наковальней, а если сорвусь, да будет проклята моя душа в трех перерождениях! Ты четырнадцать лет спасал мою жизнь – так не дай теперь загубить все, что я за эти годы сделал, прошу тебя. Умоляю! – О чем умоляешь? – Линь Чэнь был так же неуступчив. – Чтобы я помог тебе убить себя… ради него? Послать к гуям все лекарские усилия, которыми удерживал тебя на грани все это время, и дать замерзнуть на войне в горных снегах? Ты мог прекрасно сделать это и без моей помощи те самые четырнадцать лет назад! Мэй Чансу шагнул к нему совсем вплотную и обнял. – Не ревнуй, пожалуйста. Цзинъяня я уже потерял, останься со мной хоть ты. Ты гениальный лекарь, Линь Чэнь, ты даже с горными снегами справишься... Гладкие тяжелые волосы Линь Чэня пахли цветочным настоем, сердце билось ровно и мощно. Единственный человек, которого он может обнимать без опаски. – Ты сам говорил, всякая жизнь приходит к концу, – продолжил он, не размыкая объятий. – Я не знаю точно предела своей, но подозреваю, что он близок. Однако... как ты говорил. «Старайся?» Я буду стараться вместе с тобой. А если у нас не выйдет, то я хотя бы умру человеком, а не демоном, жрущим своих близких в расчете еще на месяц жизни. *** Цзинъянь стоял на стене, высоко, кажется – близко, но невозможно далеко. Мэй Чансу остановил коня, оборачиваясь в последний раз. Ему повезло так, как не могло повезти. Небеса были милостивы к несчастному, которому предназначалось погибнуть на Мэйлин еще дюжину с лишним лет назад. До оправдания армии Чиянь и рода Линь он, как и обещал ему Чэнь, дожил. И сумел отдать последние почести, сам. Немощное его тело не подвело – и Чансу кланялся, кланялся и молил отца, матушку и всех предков о прощении. За то, что пожертвовал обликом, данным предками. За то, что пожертвовал ради справедливости честью своего рода. За то, что позволил алчной лисьей натуре взять над собой верх. Их с Цзинъянем взгляды встретились. Цзинъянь тревожился – хоть и был сосредоточен, как подобает генералу. Вчера, когда они разговаривали, как же сложно оказалось лгать ему в глаза в ответ на просьбу вернуться! Ничего он не желал в тот миг больше, чем чтобы его ложь обернулась правдой. Но Цзинъянь – Цзинъянь должен остаться и править. А ему было уготовано сложить голову давным-давно. По крайней мере, теперь вместе с ним сгинут и лисьи чары – и, может быть, морок рассеется, и Цзинъянь, очнувшись от него, вздохнет свободней.