Русская фея

Do you believe that you can walk on water? Do you believe that you can win this fight tonight? (с) 30 Seconds to Mars*

Дорожка к олимпийской высотке тянулась бесконечно, даром что их поселили по соседству со станцией допинг-контроля. Юра, отчаянно жалея, что забыл наушники, отбросил с глаз чёлку и постарался смотреть исключительно в огромную медвежью спину Фельцмана. Но Джей-Джей не унимался, нагоняя их маленькую процессию своими длинными ножищами. Отрастил ходули и язык, а теперь бегает и доносит до всех желающих и нет свои мысли. — Хэй, Русская фея! Сдали пробы? Это же твои первые Олимпийские игры, ха? Готов повеселиться? — Юрий, — не оборачиваясь, одёрнула Барановская Юру, уже открывшего рот, чтобы послать Джей-Джея на твёрдое трёхбуквенное. Юра скрипнул зубами и бросил злой взгляд на довольную морду с широкими бровями. Джей-Джей, как всегда, скалился и излучал флюиды победителя по жизни. Канадцев вряд ли так проверяли, как «олимпийских атлетов из России», а у Юры уже сдавали нервы. Раздражало всё. И пренебрежительные взгляды, и форма эта серо-белая, без опознавательных знаков — шла она только Виктору с его пепельными волосами: лишь подчёркивала стать, стиль и статус. «Платиновый принц», ёпт. Но этому идеальному всё шло и всё сидело. Подлецу, как говорится... А Юра в этих тряпках ощущал себя мышью — бесцветной и безликой — и поэтому незаметно таскал под курткой ярко-голубую с жёлтыми полосками. Выпросил у смущённого Отабека, как только озвучили условия — никакого триколора. «Окей, — решил Юра, — будет казахский двуколор». По росту и размаху плеч он уже догнал Отабека, разве что в талии и бёдрах оставался «Русской феей», и это бесило. Не собственные габариты, тут Юре стоило сказать природе спасибо, ведь рост и ширина — это вес, только мешающий фигуристу. Виктор, вон, хоть и гармонично сложенный, со своими метр восемьдесят, накачанными мышцами и тридцатником в паспорте квады уже прыгал, как пенсионер, и больше походил на парника. Это только к Кацудону он скакал резвым зайчиком. Кроликом. Похотливым и, опять же, серо-белым. Бесило же Юру приклеенное прозвище, а ввиду ситуации с запретом российской символики, оно пиарилось и мелькало везде и всюду. Федерация считала это удачным щелчком по носу всем «нельзя», мол, нашего Юрочку Плисецкого так называет западная пресса, мы тут ни при чём. Сам Юра считал, что уже хватит. Ему восемнадцать вот-вот, и никакая он не фея. Он Ледяной тигр, и нечего! Но газеты, интернет-издания и соцсети пестрели заголовками и хэштэгами. Юра даже хотел закрыть к чертям аккаунт в Инстаграме и заходить только в мессенджеры для общения с Отабеком, но Фельцман, предвещая, выдал своё веское и не особо цензурное «нет». Xмыри из федры, видимо, тоже не скупились для него на выражения и распоряжения. — Наточил коньки? — с залихватской ухмылкой продолжил Джей-Джей. — Я хочу взять золото так, чтобы нигде разговоров не было, что мне подсудили или вам что-то помешало. Катай идеально, Русская фея. А я откатаю лучше. Юра наточил коньки. Наточил так, что в волчке одним росчерком мог бы перерезать ахиллесовы сухожилия своим врагам. Он бы и Джей-Джею наточил — идеально для харакири, жаль, в Канаде оно не принято. Хотя после того позора с незаслуженной бронзой на Гран-при стоило бы, ведь разговоры не смолкали довольно долго. И, видимо, эго короля Джей-Джея не выдерживало натиска анонов из социалок. Тут Юра его понимал: победа должна быть честной. — Не тяни руки к моему золоту, Леруа, — подбирая английские слова, сказал он. Говорил Юра осторожно, а понимал практически всё — спасибо Отабеку с его заразной страстью к сериалам в оригинальной озвучке. — На Алтына ты так же рычишь? У него в этом сезоне заготовлена мощная программа. О да, программа Отабека — сложная, непривычно эмоциональная и пробирающая до мурашек — такая, что смотришь, затаив дыхание. Отабек всех соперников заставит жрать ледяную крошку из-под своих коньков. Вырвать у него победу можно будет только идеальным прокатом. Ещё Кацудон, вероятно, первый и последний раз на Олимпиаде, а со своими заморочками из серии «стать достойным Никифорова — пятикратного чемпиона» — его внутренняя свиная котлета будет рвать судьям сердца грацией и трагизмом как никогда. И самого Виктора, хоть с него и сыпался песок, тоже не стоило списывать со счетов: этот, даже завалив все прыжки, на одной харизме на бронзу наскребёт, а уж если подключит артистизм... Юра знал, Юра катал с ним на одном льду. — Мистер Леруа, — соизволила обернуться Барановская, когда они уже подошли к прибрежному корпусу, где поселили российских атлетов. И её взгляд резал нервы по живому. Кацудон поначалу чуть в обморок не падал. Фельцман, не останавливаясь, зашёл внутрь, а Юра переминался на пороге, мечтая поскорее оказаться в зоне вай-фая и написать Отабеку. Стоило слинять вместе с Виктором, и плевать, что не к кому, ведь сборная Казахстана не прошла аккредитацию на групповые соревнования, да и если бы прошла, в первый день без разъяснений их корпус и этаж в Олимпийской деревне можно было бы найти, только начни они готовить бешбармак. Юра влюбился в это блюдо, когда впервые приехал в Алматы и познакомился с гостеприимством родни Отабека, поэтому нашёл бы его по запаху, как мышь Рокфор из «Чипа и Дейла». Барановская категорически запрещала всё, что не балетная диета. Юра страдал. — Мадам, — вежливо поклонился Джей-Джей. Ну, пpям пaй-мальчик, а не надоедливый самоуверенный говнюк. — Наточили ли вы зубки, мистер Леруа? Потому что победу вам придётся вырывать именно ими. Наши спортсмены чисты и будут вести честную игру, в этом не сомневайтесь. И того же мы ждём от вас. Юра благодарно посмотрел на Барановскую. Всё-таки крутая она тётка. Сильная, волевая и бесконечно талантливая — идеальная наставница, хоть и не давала Юре есть по-человечески и заставляла пахать в балетном классе до кровавых мозолей. Но вот последнее Юра как раз понимал хорошо, иначе не стоял бы столько раз на пьедесталах. — Не задерживайтесь, Юрий, холодно. На самом деле погода в Пхёнчхане стояла комфортная, со знакомыми температурами, разве что сырость не пронизывала до костей, как в Петербурге. («Не Питер, Юрий. Петербург! Неотесанный вы москвич!» Юра раньше закатывал глаза и фыркал, как Пётька, а потом привык.) — Короче, ты всё понял, пентаграммы из пальцев тебе не помогут. Джей-Джей сверкнул улыбкой, явно назло изобразил свой «ЖЖ-стайл» и, гордо задрав подбородок, удалился. Юра хмыкнул и только огромной силой воли сдержал ответный жест «нахуйтуда-стайл». Отабек бы им гордился. ____________ *Ты веришь в то, что можешь ходить по воде? Ты веришь в то, что сегодня сможешь выиграть битву? 30 Seconds to Mars - Walk on Water *** «Опять! Сдал ведро мочи, задолбался и РЕАЛЬНО нуждаюсь в допинге», — настрочил Юра, едва телефон поймал минимальный сигнал беспроводного интернета — почти в конце коридора перед лифтом. «Кофе и обнимашки?» — тут же ответил Отабек. Юра расплылся в улыбке и отстучал по экрану: «Да, чувак! Я не пил с утра из-за проверки, вдруг и кофеин уже запрещён антидопинговой комиссией. С обнимашками тоже облом — тебя же нет ещё». Вообще-то они с Отабеком обычно пили чай, потому что Барановская гоняла за кофе, как за быстрые углеводы и обкусанные ногти. Только одну кружку за три часа до тренировки, только без сахара и молока. «Только если Венера пройдёт по диску солнца», — про себя передразнивал Юра и пил собранный дедушкой Иван-чай с листьями смородины и малины. Как он возил это самолётом из Москвы в Петербург — отдельная история, но Отабек так смеялся, когда Юра в красках рассказывал и показывал лица сотрудников аэропорта, нашедших в багаже наволочку сушёной травы, что оно того определенно стоило. А ещё, каждый раз заваренный чай пах дедушкиной подмосковной дачей и напоминал о детстве. Одно из немногих тёплых воспоминаний о той поре, которой ни у одного из профессиональных спортсменов и не было толком. Ни детства, ни семьи, ни умения любить. Как тяжело ему тогда далась Агапэ. В пятнадцать он даже не сразу понял, что дедушка для него — всё. Безусловная любовь. Юра Плисецкий — эмоциональный жираф, честное слово. А ведь дедушке он до конца своих дней останется обязан жизнью, карьерой, целью. Маленький Юра был слишком активным, слишком агрессивным, «недолюбленным», как говорил психолог в его «приличном» детском саду. Хотя дедушка любил его так, как родители — не всех детей. А то, что матери с отцом не было, так это их проблемы, а не Юры. Причём считал он так сколько себя помнил. «Вам бы его в спорт отдать, чтобы свою разрушительную энергию тратил в мирных целях. В хоккей, например». Дедушка, глядя на худого Юрку с цыплячьей шеей и шмотками на размер меньше положенных по возрасту, подумал про фигурку. Да и то, что Юра не командный игрок, бросалось в глаза сразу. А потом его заметил Фельцман и тоже стал для него семьёй, особенно когда пришлось переехать в Петербург. Как и Барановская, всю жизнь воспитывающая роботов-убийц, по глупости называемых балеринами. Юра считал, что неплохо вписался в амплуа её подопечных. Ему даже насыпали стекло в коньки. Он знал кто, но не сдал, а просто порвал всех на юниорских отборочных с порезанными ногами. Багровый от злости Фельцман орал так, что уши заложило через минуту. — А что вы предложили бы? — в кровь искусав губы от боли, заорал тогда в ответ Юра. — Сняться и позволить трусливым пиздюкам занять моё место? Пусть сожрут свои битые стаканы, я лучше! И именно я войду в сборную. На самом деле Юре тогда только исполнилось двенадцать, и материться ему никто не разрешал — и сейчас не разрешает, что уж там, — но Фельцман глубоко вздохнул, восстанавливая самообладание, и сказал, что «слава богу, не битые лампочки, как у Лилии балерины творят, поехали в травмпункт, Юра». Юра попросил не говорить дедушке и даже позволил взять себя на руки: ступни без адреналина болели, как пиздец. Он потом под комментарии, мол, «тебе всё равно хуже пришлось, ты с королевской задницей Джей-Джея столько лет на одном катке страдал», рассказал об этом случае Отабеку, и тот смотрел на него своим фирменным нечитаемым взглядом, а потом просто обнял и попросил показать уже и не видные шрамы — порезы по счастливой случайности оказались поверхностными и неопасными. Юра на тот момент уже привык к обнимашкам. Сам же их первый раз инициировал на эмоциях, прилетев впервые в Алматы. Сам же охренел от себя, а потом не мог понять, как жил без вот этих прикосновений к Отабеку. Дедушка обнимал Юру трепетно, как в детстве, утыкая лицом в отворот дублёнки с запахом пирожков и мороза. Отабек же, пахнущий свежим кондиционером для белья и едва ощутимым горьковатым парфюмом, прижимал к груди так, что у настоящей феи вытекли бы кишки через нос от таких объятий. Но Юре нравилось. Вспомнив про это, он перечитал сообщение Отабека, спрятал нос в вороте олимпийки казахстанской сборной, всё ещё хранившей аромат того самого кондиционера. Предвкушая скорую встречу — всего-то несколько дней подождать, — открыл ключом квартиру их фигурнокатательной команды и пошёл к своей комнате. В кои-то веки личной, а не поделенной с Витей, Гошей, очередным многообещающим юниором или храпящим Фельцманом. В дисквалификации половины сборной были и свои плюсы. — Юрий, через час обед, — выглянула из своей комнаты Барановская и как-то по-особенному выгнула бровь. Юра бы назвал «игриво», но вряд ли её лицо имело такую прокачку. Да и что игривого в брокколи и отварной говядине? В сезон даже полезная для суставов фруктовая желешка никогда не перепадала, не то что там корейские деликатесы. Одна надежда, что Отабек — вражеский диверсант — опять привёз казахскую фирменную шоколадку с голубой картой на золотом фоне. Такой она Юре казалась вкусной, хотя Отабек и говорил, что рядом не стояла с той же «Милкой». Может, и так. Но это был вкус первого лета с настоящим другом. Вкус встречи. Открывая дверь, Юра мечтательно улыбался. А увидев вставшего навстречу Отабека, с разбегу сиганул на него и оплёл руками и ногами. Тот крякнул и шлёпнулся задницей на кровать у себя за спиной. — Бека! Тяжело? — Юра виновато закусил губу и переполз на покрывало. — От Пёти набрался дурных привычек — он тоже на меня скачет, когда долго не видит. — Всё хорошо, Юр, просто не ожидал. — Это я не ожидал! Ты как тут? Я думал, вы только дней через пять, раз на групповые, кроме тебя, и выставить некого. Сбежал со сборов? — Я за тебя поболеть, — Отабек удобнее устроился на кровати, оглядел Юру своим фирменным взглядом и замер, увидев торчащий из-под белой куртки жёлто-голубой воротник. — Ношу, — ухмыльнулся Юра и, стащив свою безликую форму, разгладил на груди олимпийку сборной Казахстана, смущаясь и из-за внимательного взгляда, и из-за той теплоты, что разлилась внутри от осознания, что Отабек приехал раньше именно к нему. — Спасибо. Она греет меня и мой скотский характер. Если бы было можно, я бы в ней и на лёд вышел. Хорошо, что мы одного роста, Вите одёжка Кацудона маловата, он обзавидовался. — Тебе надо дружить с белорусским фигуристом — была бы зелёная куртка, к глазам, — сглотнул Отабек. — Хочешь эмигрировать в Беларусь? — Юра пихнул его локтем в бок. — А что, давай, к Петербургу намного ближе. Будешь делать мне белорусский бешбармак. — Я и казахский не умею, — дёрнул уголком губ Отабек, обозначая улыбку. — И зачем я с тобой дружу? — За этим? — Отабек, как фокусник, достал из кармана золотую с голубым шоколадку и кивнул на тумбочку у свободной кровати, где стоял термостакан с серым леопардовым принтом. — Я тебя люблю, — благоговейно выдохнул Юра, хватая шоколад и стакан. Отабек потёр кончик носа и промолчал, глядя на довольного Юру. — Ко-о-офе, — мурлыкнул тот. — И термокружка кайфовая! — В аэропорту увидел, не удержался. — Блин, в аэропорту дорого, но до чего же круто! Спасибо! Витя говорит, что я бы на Черкизовском выглядел как завсегдатай вместе с тётками в леопардовых лосинах, а я считаю, с его любовью к блёсткам и стразам, мы бы там оба сошли за своих. Жаль, закрыли. Отабек улыбнулся уже по-настоящему и даже съел щедро предложенный кусочек шоколадки. Ни с кем другим Юра бы делиться не стал.