Душа огня

— Но отец… — она была совершенно растеряна. — Никаких но, — отец выглядел непривычно сердитым. — Это не обсуждается. — Папа! Ты совершаешь ошибку! — крикнула она в отчаянии в спину уходящему. — Это ужасно! — Послушай, — Аладдин взял её за плечи, заставляя посмотреть на себя. — Я согласен с тем, что казнь — это неправильно. Но он ведь не остановится. И он говорил про тебя такие вещи… вспомни Джафара и ты поймёшь моё беспокойство. Я боюсь за тебя, Жасмин. — Ах, и ты туда же?! — она разозлилась. — За меня не надо бояться, я способна за себя постоять. А он и так умирает! — Это из-за жу-уткой тёмной магии? — Джинни на мгновение изобразил костяную руку, но сразу же стряхнул с себя иллюзию с отвращением. Что-то странное мелькнуло в выражении глаз Аладдина. Сочувствие, тревога и подозрение. — С чего ты взяла? — спросил он. — Мозенрат сам тебе сказал? Мы не можем ему верить, он уже обманывал нас. — Аладдин, — она схватила его за руки, — мы не должны поступать так, кем бы он ни был. Закрывать глаза на чужую беду — не похоже на тебя. Разве ты сам не был вынужден раньше жить неправильно? Мы должны его спасти! У Джинни отвалилась челюсть и с грохотом упала на пол, сопровождаемая полным молчанием её друзей. — Ты что, в злого волшебника влюбилась? Вот так новость! Он же, э-э… — осёкшийся под взглядами остальных Яго махнул крылом. — Молчу я, молчу. Никогда меня не слушают. Никто не заметил, как побледнела от этих слов принцесса.

***

Дверь тихо приоткрылась. Мозенрат узнал нежно-голубые шаровары ещё до того, как поднял голову. Сердце испуганно пропустило удар. — Спасибо, Расул, — сказала она. — Иди. Стражник закрыл за ней дверь. — Мозенрат, — в ласковом голосе слышалась растерянная дрожь. — Здравствуй. Жасмин села рядом с ним на холодный песчаный пол подземелья. Мозенрат поднял голову и глянул выжидающе. Позволять ей устанавливать правила? Вот ещё. Если она хочет говорить — пусть говорит. Он молча изучал черты её смуглого личика, аккуратный нос, губы и карие глаза, опущенные в пол. — Отец хочет казнить тебя завтра, на рассвете, — она избегала его взгляда. — И ты пришла позлорадствовать, принцесса? — вяло поинтересовался Мозенрат. Долгие часы бездействия убивали его хуже родного артефакта. Жасмин вдруг засуетилась. Бросила быстрый неловкий взгляд на дверь и принялась теребить волосы, по-прежнему не глядя Мозенрату в глаза. Вопреки всему, ему стало любопытно. — Нет, конечно нет, — выдохнула она. — Но так может показаться… наверное… я просто… Она зажмурилась и неожиданно подалась к нему, быстро мазнув губами по его губам. Её дыхание лишь согрело кожу, тронуло щекотным прикосновением и пропало. Вскочив, она с облегчением пробормотала: — Ничего! Ничего… Она собралась уходить. Выпрямилась, откинула волосы на спину, улыбнулась радостно и тепло — от чего сердце снова пронзила странная болезненность. — Подожди-ка, Жасмин, — вкрадчиво сказал Мозенрат. Она остановилась на полпути и медленно обернулась. Безмятежно. — Да, Мозенрат? — но в её мягком голосе слышался потаённый страх. — Мне одно интересно, — задумчиво сказал он. — Как ты будешь объяснять это Аладдину? Она тяжело вздохнула. — Никак. Я не знаю. Я просто должна была, потому что запуталась. И не пытайся шантажировать меня, — она положила руку на бок, — я не стану помогать тебе сбегать. — О, нет, — протянул он, — у меня есть другое предложение. Поцелуй меня снова, принцесса, и твой крысёныш ничего не узнает. Невысокая цена за поцелуй, не находишь? Он рассмеялся. Собственная пустая угроза показалась ему смешной — как будто Аладдин, ослеплённый любовью, может засомневаться в принцессе. Как будто есть время на подобные глупости, бегать за крысёнышем и убеждать его в неверности принцессы. Не важно. Блеф или правда, но ему хотелось узнать это чувство получше, раз уж он проиграл всё вчистую. Жасмин смотрела на него с непониманием. — Но зачем тебе это? Разве ты не… — она снова отвела взгляд на долю секунды. — Ты отказался от моего предложения тогда. — Ты поступаешь нечестно, — ответил он. — Ты удовлетворила своё любопытство, в чём бы оно ни заключалось. А я — нет. Просто… немного подольше. Он вдруг понял, что его голос звучал почти умоляюще. Вспыхнула гневная мысль прогнать её в то же мгновение, но она уже сделала шаг к нему — и он промолчал. В вязкой тишине вновь опустилась подле него, коснулась щеки нежной ладонью и снова нерешительно прикоснулась губами в едва весомом поцелуе. Он подался вперёд, несмотря на то, что кандалы больно врезались в кожу левой руки. Этого было мало. И даже это слишком возбуждало, разгоняло кровь, помогало вспомнить себя. Он ведь почти сдался. Голова закружилась. Мозенрат приоткрыл рот, чуть прикусывая мягкую нижнюю губу Жасмин, совсем немного, скорее касаясь зубами, в лёгкой настойчивости предлагая большее. Осторожно провёл языком. Она выдохнула с полустоном. Он ненавидел проклятые оковы, отнимающие возможность стиснуть принцессу в жарких объятиях. Он бы не отпустил её ни за что. Даже если бы она передумала. Силой или с её согласия — не имело никакого значения. Новая, не испытанная ранее жажда затуманивала разум. Она вдруг отстранилась. Взгляд её был полон ужаса. Она коснулась пальцами своих губ. — Как же так? — шепнула она. Она вскочила, сделала маленький шаг назад — и ещё один — и снова, пока не упёрлась спиной в дверь. Рукой нашарила ручку, не отрывая от него непонятного взгляда и, наконец, выскочила за дверь. Мозенрат рассмеялся ей вслед. — Я выживу, — хрипло пробормотал он, оставшись один, — выживу и ты больше не сбежишь от меня.

***

Он не понимал, что с ней происходит. Он начал думать, что Мозенрат приложил тут свою костлявую руку, потому что никакого другого разумного объяснения не находилось. Казнить злого волшебника — это слишком. Может быть. Но тот рассматривал проблемы исключительно с эгоистических позиций и отсутствие помощи было всего лишь закономерным ответом на жизненные правила Мозенрата. В конце концов, как будто он первый в Аграбе, кто лишится головы за свои злодеяния. Аладдин не знал, как объяснить всё это Жасмин. Не знал, как объяснить, что есть разница между вынужденностью и осознанным выбором. Не знал, как вернуть её прежний взгляд, полный тепла и любви, а не чего-то тёмного, со смутными сомнениями, природу которых он не понимал. Не знал, почему она так беспокоится за врага. — Джинни, что мне делать? — в отчаянии воскликнул он, всплеснув руками и едва не перевернув шахматную доску. Игравшие — и Джинн, и ковёр, оба повернулись к нему. — Ну-ну, присядь для начала, — появившееся позади Аладдина кресло дружелюбно толкнулось ему в ноги, а Джинн вдруг нацепил на себя странную, незнакомую одежду, — Лучший тренинг по повторному завоеванию женских сердец объявляется открытым! — Ты в самом деле думаешь, она… — Аладдин закрыл лицо руками. — Я же говорил, — невозмутимо гаркнул Яго, — втюхалась по уши. — Раньше её не беспокоили заключённые, — заметил Джинни, — кто знает, как известно, сердце красавиц… но это не беда, Аладдин! Мы же вместе! Мы обязательно что-нибудь придумаем.