Антигерой

Мы прошли по твоему саду, вплоть до поросшего сухой лозой покосившегося плетеного забора, изгородью цветущей быв когда-то. Я провел рукой по прутьям, заприметил омертвевшие кусты боярышника за проволокой, смахивая с них остывшую воду с небесных облаков. Ты всегда был рядом, что-то попутно говоря почти на ухо, часто поправляя мои волосы, увенчанные тонкой шелковой лентой, которую ты нашел в моей уличной накидке. По запущенному заднему выходу из твоего дома, цвета солнца, живой пшеницы на полях, мы ходили с час, а то и больше. Энтони молча показывал мне оставшееся цветение блеклой гортензии, покачивающейся от северного ветра со стороны ближайшей фермы. Мычание коров было слышно только здесь, на улице, в доме же была колючая тишина в ушах. Я присел на корточки, чтобы прикоснуться к крепким стеблям багряных бархатцев, чуть терявших свой неповторимый вид в бескрайнем море из опавших листьев. Шурша листвой под ногами, ты вел меня от одной клумбы к другой, пока же я наслаждался твоей мягкостью, дышал твоим покоем и насыщался лишним касанием твоей руки к моей ладони. Ты отвел меня в продуваемую беседку, закрыл ставни, крепко закрепив их медными крючками. Зажег свет в шипящей керосиновой лампе и поставил ее на центральный округлый стол, где медленно высыхали от только пройденного осеннего дождя упавшие с ветвей каштана листья. В твоей руке оказался сверток с чем-то съедобным. Я неуверенно посмотрел на тебя, боясь забрать кулек. Но ты был настойчив. — Мы провели в саду больше, чем стоило. Ты голоден и продрог. Тебе же холодно? Я не знал, стоит ли отвечать тебе или безмолвно забрать из твоих ладоней пищу. Мои руки стались подлинным льдом, от студеной воды на них казалось, что они до того безжизненны и обледенели, что воскресить в них тепло уже почти невозможно. Старк опешил. Он поддался вперед, оставив сверток на мягком длинном кресле, на котором мы и сидели. Его губы поцеловали мою кожу на пальцах, согревая их кроткими движениями уст от тонких ногтей, и до узкого запястья. Я чуть было не расчувствовался, узрев его мечтательный взгляд и надежду, которой мне недоставало уж много лет. Этот человек тянулся к недостойному его общества юноше, который умеет лишь говорить о поэзии, о искусстве, но никак не о любви. Хотя, читатель, быть может, проза — та же обитель любви и покоренных сердец? Где то покаяние и грезы о светлейшем исходе жизни? С каких пор мужчина таков, как Энтони, норовит приворожить к себе юного, нетронутого и чистого мальчика, обреченного на страдания из-за собственной неосторожности и случайности? Энтони относится ко мне, как к диковинному растению; редчайшая красота распаляет его жажду к моему теплу, к голосу и тихому напеванию старых британских песен. А он все целует мои руки, им движет неопознанное мною чувство любви к недоступной игрушке. Я в его руках — новое, неизведанное и чуткое существо. Со своими маленькими руками и большими, преисполненными печалью глазами. Я улавливал его дыхание, смотрел на то, как он ласкал мои, уже ставшие теплыми от его действий, руки, второпях следя за каждым взмахом черных ресниц, окрашенных будто темной акварелью. Ты был близок, снял с себя пальто и набросил на мои плечи, все так же не отпуская застывшие мраморные пальцы. Черт тебя побери, как ты прельщаешь меня, отчего мое сердце пропитывается горечью твоей нездоровой любви. Вновь полил дождь, и ты, под стук капель вечернего ливня, разбушевавшегося за окнами, осторожно убрал от моего лица несколько прядок волос, заставив мою душу льнуть к твоей от скорби. И будто в сердце, точно в кровь ты впускаешь нечто сродни яду, понуждающего меня, твоего пленника навек, увидеть в тебе прошлого человека, еще не ободранного острым чертополохом у ног, у рук и шеи. О, как ты сумел приманить к себе меня, как смог своим скрупулезным трудом доказать, что любил, и можешь полюбить еще последний раз. Я верю тебе, оттого не гоню прочь и не отдергиваю после взглядов кисти рук. Пушистым бархатцем в твоих руках я стану, ты будешь поливать меня пагубной тоской и привязанностью из хрустального графина, зальешь мою клумбу, подтопишь корни и сгину я от твоей поломанной кем-то любви. А ты не станешь унывать, заменишь меня, как заменил бы Бог мою душу на другую. Я распущу волосы, сняв с них ленту, отброшу на пол и с рывком последним поцелую тебя, словно в укор самому себе. Ты ответишь так глубоко на тот противный мне поцелуй, растопишь во мне былой лед, достанешь из остывших заморозков обветренный цветок, чтобы стать главой всего цветущего, чтобы сломить его во мне и свернуть ему ту венценосную голову. Пыльца осыпалась. На руки твои мои слезы упадут как сейчас. Ты ведь так хотел, так просил меня полюбить тебя, но я не могу. Не иначе, никогда не смогу простить всего того, что ты умело сотворил со мной. Ты победил. Сломил меня, заставил заплакать, упасть отжившим свое листком, лепестком гортензии, что опустила макушку в раздумьях. Куда мне теперь податься, как отдать безнадежное отчаянье рядом с тобой? Высвободиться из-под гнета печали твоих глаз, губ, которые мягко целовали мои губы, опуская на мой язык привкус соли. Слезы попадали в рот, тем самым напоминая мне: «ты замена» — твердили они. А я им безрассудно верил, кивая головой. Он стал так свеж, в нем появилось то благородие, свет зажегся в его глазах, на что я разбито отпрянул и, с болью в сердце, пригладил свои кудри. А Энтони затерявшимся возлюбившим меня взором почтил. Его слова стали дыханием, этот человек доверился мне, стал послушником своих чувств и встал передо мной на колени, опустив свою голову перед моими ногами. Я провел пальцами, подобно деревянному гребешку, по его волосам, смахнул березовые семечки, напоминающие мне крошечных ласточек в небе. Провожая свою стойкость, свой душевный покой, мой внутренний голос твердил, что я снова ошибся, что стоило бы бросить его здесь одного, должно мне бежать дальше, к городу, чтобы стать свободнее, но как, если он так одинок без меня, так тревожен, когда я отворачиваюсь от его губ? Но мне вздумалось бежать. Под дождем. Через его сад, через холодную траву и омертвевшие коряги, вдоль дороги, слыша, как он пытается меня нагнать и наказать за провинность. Я бежал. Далеко, долго, но отпустил свою идею, когда остановился он. Я обернулся, одеревенел, что почти убежал от него до первой остановки автобусов. Мне слышались колеса, слышалось гудение транспорта, пока же он стоял вдали, учащенно дыша. Устал от меня, от погони за взбалмошным ребенком. Чужим ребенком. Не его любовью и не его судьбой. Энтони стоял так ровно до того момента, как к остановке подъехал старый автобус. Небольшой, беловато-желтый. Мне бы дернуться к дверям, покинуть весь этот ужас, я уже почти ступил назад, как заметил, что он больше на меня не смотрит. Автобус уехал. Я же пошел к нему, сильно напугав своим решением. Энтони стоял против меня, слегка вздрагивая, когда на полностью промокший бадлон лилась небесная вода. Мне показалось, что я обошелся с ним вновь непростительно безжалостно и хладнокровно. На моих плечах висело его пальто, уличная накидка, а он весь словно нагой передо мной. Сняв с себя его верхнюю одежду, я набросил ее на промокшую ткань, встав перед ним совершенно в непоколебимом ничем созерцании. Он же сиюминутно завел мокрые волосы назад, его лицо не отражало ни единой малейшей мысли или переживания. Остекленевшее лицо, смуглое, но словно отбеленное дорогой пудрой из женского туалета. Ты вторгаешься в мое незыблемое «я», впиваешься в кожу незримыми щупальцами и тянешь меня к себе, не давая сделать и шагу назад. — Я ненавижу тебя. – Скажу я и обойду его, чтобы отчалить к обители мрака. Он продолжал стоять сзади меня, пока я сам не замер от неизвестности. Он был морозен и серьезен, его душа была преисполнена цинизмом и надменностью, когда Энтони имел честь слушать мои сокрушения. — Лучше бы ты умер, как умерла твоя жена. Там тебе и место! — Почему не уехал? – неестественно спокойно произнес он, мокнув под дождем вместе со мной. Я развернулся к нему лицом и развел руки. — У меня нет денег, чтобы бежать от тебя. Он достает из внутреннего кармана пальто кошелек с купюрой в сто долларов. Его лицо озаряет нахальная улыбка, на что мне приходится лишь замолчать и прикусить язык, лишь бы не зареветь от непереносимой обиды. Внутри все словно прожигает горячий огонь, спустившийся со свечи очередной раз, когда человек подле моего сердца стоит и смеется над моей неудачей. Я хочу броситься на него, вцепиться в горло, стать его ночным кошмаром, но не в силах отказаться от шанса на любовь с ним, на тот яблочный сок, которым истекает мое естество рядом с его руками. Я хочу, чтобы ты исчез раз и навсегда, Энтони Старк. Соблазнительно порочный мужчина с темными, чернее терпкого вина, глазами, с тем бархатистым голосом, который вливается в мою память весенней капелью, смехом, который оставляет на языке кислинку. Когда я возвращен тобою в дом буду, я устрою тебе сущий кошмар наяву. Я разрешу себе многое. Так и случилось. Ты отведешь меня в прихожую, как только оставишь меня на мгновение в одиночестве, я ринусь порочить твой дом. Вбегу в кухню, сверну неповторимой красоты вазы, разрушу твое прошлое, как ты заполучил мое будущее. С полок рассыпать мне фарфор не составит труда. И вот, уже цветы подмяты под разбитой посудой, дорогой коньяк вылит в раковину, шторы сдернуты вместе с карнизом. Ты смотришь на все то непотребство, что я устроил, держишься изо всех сил, чтобы не начать браниться и не ранить меня своими колкостями, но только этого я и жду. Разбитого сервиза мало, вин мало, я сверну музыкальную шкатулку, из которой выпадет два обручальных кольца с прозрачным камнем, наполненного гранями. Бриллианты. Мужчина вмиг станет иным. Его каменное лицо оттает и станет более чем печальным. Оно окажется потерянным и пустым, его взгляд обведет разбитую фарфоровую статуэтку двух белых голубей, которые служили крышкой той шкатулки. Он взглянет на меня глазами полными ненависти и злобы, его заполонило чувство отвращения ко мне. Моментом позже Энтони обопрется об свою руку, приставленную к стене, опустит голову, выдохнет тяжело и сурово. — Что ты наделал… Глупый мальчишка. Я отойду от охваченного мой разум порыва гнева, рассмотрю разруху вокруг, но, увы, было уже поздно. Его лицо ничего не скрывало, тем самым ничего и не выдавало. Тот дурман, сродни хмельному, словно отступил, отдав меня в руки самому страшному ужасу на свете. Энтони схватил меня за руку, потащил наверх, на второй этаж и с силой швырнул на мою кровать, попутно стягивая с себя ремень. Я подумал совершенно не о том, запротестовал, отрекся от желания стать его навек. Меня пронзила боль в сердце, от страха я попятился и уперся спиной в стену. О, как мне было тогда с ним опасно, как страшился я его резкости, и все мои надежды на лучшее будущее, увы, стали песком, сочившимся меж моих пальцев. Мне ничего не оставалось делать, как начать кричать и звать на помощь, ведь все было яснее дня — ему вздумалось взять меня. Ах, если бы я тогда понимал всю суть его намерений. Старк сел рядом со мной, дернул мое тело на себя и уложил на колени, связав мне руки чем-то мягким и шелковым. Лента для волос. Я задергал руками, пытался укусить его за пальцы, но он лишь крепче прикрыл мне рот ладонью, свободной рукой стянув с меня бежевые брюки вместе с бельем. — Нет, пожалуйста! Пожалуйста! Не смей! – мне было дурно, гул в ушах стал нарастать с каждой новой минутой, проведенной у него на коленях. Его руки дали мне говорить, но не позволили елозить по ногам в сторону. Забренчала железная пряжка, все недовольство скопилось в один крупный комок в горле, встал поперек, не давая мне и шанса на крик, но мне удалось заскулить, как только твердый ремень сильно соприкоснулся с кожей ягодиц. Что могло быть унизительнее этого? Смех над людьми? Ошибка прилюдно? Все в тот момент казалось сущим пустяком. Он держал меня за связанные руки, бил настолько больно, что уже на четвертый или пятый удар я не выдержал напряжения и застонал от желания плакать, от горячих слез, которые пахли полным проигрышем в этой партии жизни. Один раз пряжка попала прямо по копчику, вынудив меня закричать и задергаться в его руках, умоляя прекратить так грубо обходиться со мной. Но что его могло остановить, что могло понудить на жалость и прощение? Немыслимое унижение, детское наказание, которое поросло слезами и обидной болью на том самом месте. Запястья натирала ткань, но не так сильно, благо, он позаботился о том, чтобы эти мнимые наручники не стали мне последним приговором. И мне показалось, что он наказывал меня до самого рассвета, что с первым трепетом птиц вокруг, за окном, он отбросил ремень. Нет, это я брежу, а не ты меняешься. Друг мой, враг мой родной, почему тебе приносили мои крики столь высокое удовлетворение? Почему я чувствовал твое желания меня своим животом, прижатым к паху? Мне сталось противно от самого себя, от открытости перед тобой, от облитого слезами лица, полностью покрасневшего и измазанного соплями. Мерзкий человек, мерзкий покровитель моего сердца, души. Ты отшлепал меня, как котенка, случайно свернувшего с полки цветок в керамическом сосуде. Энтони, мой ты мороз или зной вечный, ответь мне. Твои руки владели мною, они касались меня там, больно сжимая талию, ощутимо сильно ударяли по воспаленной коже и… замерли. Что ты хочешь дальше? Кто даст тебе волю на то, чтобы отнять у самого себя власть? — Пришлось по-плохому, Питер. «Не надо!» — Это все для твоего же блага, Питер Паркер. Без дисциплины ты распустишь себя, тебе нужен порядок, как в голове… «Тони, больно! Больно! Хватит, пожалуйста, Тони!» — Так и в моем доме. Я кормлю тебя, выгуливаю, как шавку, а ты норовишь разрушить все, что я так хотел тебе подарить! Ты не думаешь, что я ошибаюсь в твоем воспитании? Я старался лежать тихо на его ногах, но он… Он не стал церемониться. Его руки столкнули меня вниз, на ковер, но так аккуратно развязали с запястий ленту, откинув ее рядом. Я поспешно притянул на себя брюки, забрался в угол комнаты, напротив него и не мог даже взглянуть на его мрачное лицо с толикой… сожаления? Но как он мог сожалеть о содеянном, если только минутой назад закончил свое наказание? Почему тебе суждено стать моим Богом? Покровитель моей души, разожги во мне костры, сожги меня дотла, ведь ты явно жаждешь моей смерти в своем храме. И одолев разлуки ветер буйный, ты обретаешь вечный свой покой. Смотрев на все мое разбитое, оплеванное «я», ты тщишься не молчать, но слаб твой нрав и хрупок голос твой. Ты исчерпал всего меня, прижал к неизбежности страданий и осыпал мою рану горстью соли. Дай мне путь назад, отдай мне прошлое, позвони Мэй, ведь она скучает… — Оставь меня. Прошу, уйди. Умри, но не оставайся рядом. Хотя бы до завтра. И ты уходишь. Тишину оставив после себя. Прочти мой взгляд, задержись у двери, как обычно застываешь. Прими, что я чужой в твоем доме, Энтони. Но отчего так хочется остаться той изящной севрской статуэткой на окне. Тем голубем белокрылым, который последний раз взмахнул своим пером над землей остывшей, и упал, прикончив свою судьбу навечно. О, Тони. Тони, милый Тони. Покуда не пройдет твой запах меда с моих рук, покуда не остынет дождь за окнами твоими. Прости меня, вернись. Я больше так не сделаю с тобой. Но ты ушел, оставив меня одного, пригвоздив к стене с той оставшейся болью на нежной коже. Боль моя, вернись ко мне. Я привыкаю к тебе, я становлюсь послушнее, ведь так хочешь ты. — Тони. – Шепчу я сам себе, хватаясь за плечи ладонями. Как же холодно. Что ты делаешь со мной, отчего так искусен твой приворот? Я заболел? — Прошу, прости меня. «Прости меня».