Антигерой

— Просыпайся. Ты проспал обед. Я привстал на локтях в чужой для меня постели. Вокруг царил запах хвои и дерева, тепло от камина жаром горячим опаляло мое лицо и напоминало о том, что так же обжигали мое тело и памятные былые удары от крепкой мужской руки. Ты подступил ближе, но замедлил движения, отвлекаясь на деревянную коробку на невысоком столе. Мне выдалась возможность выползти из-под жаркого вязаного пледа, чтобы оглядеть стены. Я обратился взглядом к черно-белой пожелтевшей фотографии под тонким стеклом в рамке. Тони застал меня в неопределенной позе, без осуждения выдохнув под треск бревен в камине. Я норовил встать с места, но легкая боль острыми ветвями огорошила меня. Заскулив, он же сорвался с места, держа в руке стеклянный флакон с чем-то сродни мази. Мне не нужно было слишком много времени для того, чтобы убедиться в своих смутных догадках. Энтони определенно хотел помочь неглубоким ранам затянуться как можно скорее, и та травяная масса была предназначена лишь для меня в этой сомнительной каморке. Он сел рядом, решаясь расстегнуть на мне спальные штаны, но я вырвался из его рук, только сейчас заметив на себе совсем иное облачение. — Нет… я, Господи Иисусе, позволь мне сделать это. — Как скажешь. И я поднял на него обеспокоенный взор, принимая смену чувств: от необычайной отрады меня подмывало к берегам бескрайнего разочарования в себе. Я стал менять его на свой лад, запрещать ему решения. Что это значило для меня? И как, вероятно, больно в этом мире отказывать себе в помощи к кому-либо. Твой голос глубоким шелестом дубовых листьев отзывался на мой звонкий стук сердца. Как капель, как время, осыпающееся между нами по крупице. Маленький дом, который свел меня и тебя, и я, право, не знаю, как поступать рядом с таким, как ты. Бежать, сторониться или прильнуть. Все чрезвычайно трудно для моего ума, а может быть, и для моего заблудшего в твоих угрозах сердца. Я отнял у тебя флакон, сев предельно аккуратно к изголовью кровати, слушая, как подо мной прогибается мягкий матрац. Ты смотрел мимо меня, думал о своих переживаниях, наполняющих треволнением не только тебя. Отнюдь, Энтони, ты не один со своими бедами и горем. Я — твое горе, твой последний свет, словно всемогущий и всесильный. Властвующий в мраком преисполненной душе, что давно уже не имела для людей никакого интереса и единства. Внутри все словно облили леденящей водой из-под земли: морозностью своей она сковала все мои колкости, и теперь, будто обнищавший, я бреду по твоей рассыпанной мгле в моей жизни. Куда потянешь — там и окажусь. — Отчего слушаешься меня? – тихо вопрошал я, не решаясь пойти на уступки по тону. Мне нужно было сражаться с самим собой, поравняться с гневом в своих глазах, но сочувствие к мужчине осаждало мою духовную крепость. Пусть и так, но я все еще не позволял слабости растечься по моим любовным желаниям. Слишком быстро его опека стала роднее моего гордого и уважаемого одиночества. — Из-за меня тебе больно. Разве такое простительно в моем возрасте? — Ты не настолько стар для меня, – он опустил голову и ссутулился, положив руки на свои колени. — Пятьдесят три для тебя лишь цифра, Питер? Я опешил, сжав в ладони стеклянный флакон. Мне же казалось, что его образ, его стан и манеры присущи человеку, достигшего зрелого и внушительного возраста. Так и случилось, но он будто бы противился своей старости, отмахивался от этой самой цифры в паспорте и тщился закрыть ее всеми возможными способами. А я только и мог, что съязвить, но вместо горечи выговорил совершенно необдуманные слова. — Лишь цифра после пятидесяти двух. Он насторожился. Посмотрел на меня, но говорить что-либо не стал. Только поддернул одеяло на мои ноги и прошествовал к деревянной вешалке, с которой снял пальто и вскорости ретировался за дверь. Я остался один. Унизительно разделавшись с мазью, мне вздумалось выйти из его спальни и осмотреть дом так, как стоило бы сделать раньше. Скромный второй этаж заканчивался кладовой, начинался уборной и тремя комнатами. Одна из которых, если можно так выразиться, была моей, вторая его, а третья под замком, который мне не удалось открыть. Деревянная лестница вела на первый этаж, на котором расположилась гостиная и выход в кухню, выйдя из нее, можно очутиться сразу же на светлой и продуваемой ветрами веранде. Льняную рубашку волновали легкие порывы, заставляющие меня зябко поежиться и кануть в прохладный предвечерний поток шелеста кленов. Они шумели надо мной и поскрипывали от наклонов их стволов; то вправо, то влево. Я вглядывался в простирающийся перед моим ликом лес, где редко заплутавшая кукушка слетит с ветки и расшумится среди еловых макушек. А тебя все нет и нет, ты покинул мой мирный храм, искупив все невзгоды рядом с тобой одним лишь соглашением с моим словом. С лихвой ты дал мне урок преданности, доказал, что ты и я — разительно чужды друг другу, но так ли это на самом деле? И кто дал мне прознать о слове «любовь», так и не испытав ее? Отчего холод твоих рук согревает мое тело, почему грубость и цинизм вызывают у меня твоих изъянов обожание? Бесшабашным ребенком быть мне суждено было, так говорили все, от тети, до покойной матери. Но что же ты сотворил с моим нравом? Изваял из каменного непотребства нечто несравнимо богатое, изящное. Покорное лишь тебе одному, да прости же мои обиды. С чем мне податься к тебе, как унять терзание в тени сомнений… Как же так, не могу заплакать от прутьев на окнах, от темноты вокруг меня. Ты, только ты. Ты заменил мне все, от света, до пищи. Кнутом поманишь, медом прикормишь. Я стал приноровляться к таким условиям. Хоть и постепенно, но обдуманно шел к твоим рукам, чтобы болезненно прижаться к груди и прошептать: — Поцелуй меня. Сейчас. Поцелуй меня. Слезы окропили сухую траву и опавшие листья, заставив меня всхлипнуть и прижаться плечом к дверям веранды. Ветер раздувал мои волосы, путался в кудрях и создавал колтуны, неподвластные даже хорошей расческе. Я тихо стер с заалевших щек хрустальные остывшие капли, почти не чувствуя своих ступней, ведь стоял на жутчайше ледяном каменном крыльце. Ты рывком развернул меня к себе и без какого-либо предупреждения поцеловал, почти сразу же желая отстраниться, но я не позволил тебе этого совершить. Я прижал тебя ближе, вплел свои тонкие замерзшие пальцы в черные, как самая глубокая южная ночь, волосы, кротко вдыхая воздух между тем, как ты жадно прикусывал мои губы от желания. Горько. Слезы попадали нам в поцелуи, превращая их в нечто редкой красоты драгоценное, такое непонятное, так как я не мог точно сказать, почему плачу и отчего задыхаюсь рядом с его жарким теплом от груди. Больно, ты делаешь мне нестерпимо больно, Господь видит, я страдаю от тебя, но не могу покинуть. Ты так прекрасен для меня, так незаменим такому простому человеку в этом огромном мире злобы и страданий. Я так страшусь потерять то единственное, что обрел рядом с тобой. Милый Тони. Любимый. Прошу, рань меня еще раз, мне привычно чувствовать внутри своей душевной клетки омертвевшее сердце трепетного юнца. Благослови тебя Бог, останься с моим телом до самой смерти. — Тони. Тони-Тони-Тони. — Успокойся. Тише, я здесь. — Не оставляй меня. Здесь так мертво все, словно и не было нас. Не было никого, нет, нет никого, кроме этого дома и полей. Он молчал, вдыхая запах сладкой юности с моих кудрей, прижимая ближе. Я прикрыл глаза и спустил руки на его талию, скрепляя ладони в замок сзади. Энтони положил свою ладонь мне на затылок, второй же придерживал пальто, чтобы то не разошлось и не дало мне вновь озябнуть на улице. Его губы тревожили мой лоб поцелуями, носом он зарывался в локоны, приворожив подобными ласками столь же сильно, как и дозволил мне почувствовать рядом с его дородной и крепкой фигурой то отдохновение, которого мне недоставало уже многие годы. Я позабыл о времени, обратился к нему взглядом и смотрел, смотрел на его чуть тронутую сединой щетину. Пробовал дотрагиваться до его лица и замирал, когда он робко целовал мои пальцы. Энтони поражал меня своей изменчивостью, как из отстраненного и густо приукрашенного надменностью человека он мог стать таким… расчувствовавшимся существом, полного осторожности и чувства долга перед своим пленником. А пленник ли я ему уже? Его руки касались моих плеч, гладили, не находя углов, ведь покаты и скупы на красоту. Но ты любил эти плечи, целовал запястья и тяжко дышал, когда я опускал голову к тебе на солнечное сплетение, пытаясь послушать бившееся под тканью и кожей сердце. Я, выстланный цветочным покрывалом пред тобой, я создан вопреки сомнениям многих Богов на том свете. Как по тонкой паутине собирались капельки росы после раннего тумана, как в ней оставалась пыльца от крошечных головок лаванды. Туман казался тронутым масляными красками: все преображалось, взойди с гор солнце, освети оно траву, всходящую каждый день все выше за твоим покосившимся забором. Мне хотелось говорить с тобой о лаванде вечно, засушивать ее и вешать у нас над кроватью, чтобы лучше спалось холодными вечерами. В тот миг я мысленно ударил себя по рукам. Я стал думать о том, как буду делить с ним постель. Это настолько сильно захватило струны моего душевного покоя, что я сделал шаг назад, теряя его тепло и притягательную власть над моим словом. Он постоял рядом со мной и молчаливо ушел на кухню, этим дав мне понять, что ждет за столом. И я пошел за ним, перед этим закрыв двери и поправив выбившиеся прядки кудрей за ухо. Старк сдержанно улыбнулся краешками губ, не оголив ровных зубов мне в отместку. Став тут же тем самым высокомерным и невоспитанным щеглом для меня, он холодно поставил на стол две тарелки, ища на полке что-то пряное в специях. Но вместо этого сорвал с небольшой ветки два отростка розмарина. Я неудобно покосился на него, заметив, что пальто лежит нетронутой безделушкой на крае деревянного стула. Мне далась возможность повесить его на крючок в прихожей, на что сам Энтони смотрел с неподдельным удивлением и смежным непониманием. — Ты помогаешь мне. – Заметил он, ставя сковороду на конфорку и кладя на нее два небольших куска красной рыбы. Я пожал плечами и молча сел за стол, не решаясь самим расставлять фужеры для вина или столовые приборы. Он не стал задерживаться в словах, продолжая говорить со мной. — Я впервые увидел тебя в парке. На прогулке после сентябрьского посещения школы. У тебя были несколько забавные сапожки. Никогда подобные не находил в магазинах. Что за картина была изображена на твоей обуви? — Ох, – я запоздало дал ему ответ. — Там… произведение Уильяма Хогарта. Мэй спросила, если бы картина могла быть на одежде — где бы она оказалась? И я ответил, что на сапожках. И вот, она где-то нашла обувь с живописью. Тони оперся о кухонную тумбу, рассматривая всю мою прелесть. Он поражался моей хрупкости, и одновременно стойкости, силе духа, которая превосходила многие мои слабости. Я не смог отвести от него глаз, довольствуясь лишь его сомкнутыми губами и еле слышным запахом можжевеловых веток с одежды. Энтони периодически следил за жарившейся под стеклянной крышкой рыбой, но чаще всего он, как завороженный останавливал свой взгляд на моем лице, пытаясь что-то уловить, узнать только по моему взмаху черных ресниц. — Мэй, быть может, волнуется. – Сказал я, глядя ему в глаза. Он заметно напрягся от моих слов. — Она должна знать, что я жив, что я рядом с тобой и… — Нет и точка. — Но позволь… — Тебе смутно понятно? Тебя нет. Никого для тебя не существует, кроме меня. Я был уязвлен его самонадеянностью и упорством. Мне вздумалось повысить тон голоса, встать из-за стола, но я лишь сгорбился и попытался выползти из-под тяжелой ноши своего вольнодумства. Конечно, право, как я мог поверить тебе снова? Неужели человек, что грубостью со мною обошелся хоть раз, станет удовлетворять все мои и последующие потребности в будущем? Наивный ребенок, обворованный умом глупец! Я был польщен его статью, его родовитостью и, точно могу сказать, положением в обществе. Писатель с большой буквы, творец искусства, но обманщик, нелюбезный зверь, пропавший под слоем пыли из былых чувств к умершей женщине. Я познал соперничество между любовью и страхом этой любви. Между твоими теплыми глазами и рукой, крепко сжимающей мое горло, когда мне тошно слушать твои наставления. Доверчивый ребенок, почти отдавшийся всецело обидчику, который подавал на завтрак лживую заботу. — Нет. Ты не посмеешь держать меня здесь вечно. Рано или поздно она найдет меня, либо же я покину твой дом, ради лучшей жизни. Если бы ты знал, каково мне здесь, как твои стены безразличия давят на меня день ото дня! Тебе до того скучно жилось, что позабавиться с душой неокрепшей для тебя лишь развлечение. Яркое преображение досуга. Но я против тебя в моей жизни, если ты не станешь прислушиваться и ко мне. — Питер… — Мы уже не чужие люди. Пусть я не знал тебя раньше, пусть жил без вести от творца пера, но это абсурд. Это чистейшей воды вздор, этот поступок морального мерзавца, а не мужчины достойного! Пленив меня, ты заключил в оковы лишь тело. Не мою душу. Я резко поднялся и вышел из кухни, бранясь про себя и даже не слушая, что говорит мне в спину Энтони. Я взошел по лестнице, толкнул дверь наугад и оказался в той самой комнате, что была заперта чуть ранее. Свет от небольшой лампы в виде парящей стеклянной птицы исходил по всему потолку и осыпался бледностью у пола. Крохотное помещение с креслом и двумя шкафами. Мне удалось прочитать на корешках сборников аккуратный мужской почерк из английских букв. Везде фигурировало лишь мое имя. Годы жизни, от рождения, до тринадцати лет. Открыв одну из манящих своей таинственностью книг, я пошатнулся, сбросив весь тот гнев, который вскармливался во мне уже столь давно из-за всего со мною произошедшего. Я пролистывал свои черно-белые фотографии, на которых еще ребенком был рядом с тем человеком, что так отчаянно пытается сохранить мое пребывание здесь. Я у кромки широкого залива в Эстонии, у деревьев в яблоневом саду, на деревянном крыльце с погремушкой. И везде только ты. Стоишь, словно и нет тебя за моей спиной. Прячешься от вспышки фотоаппарата со мною на руках и говоришь что-то с таким упоением. Казалось, никто так не смог бы любить кого-то, как делал это ты. Я невольно выронил альбом, когда Энтони подошел ко мне сзади, обвив мое тело своими руками. Тихо прижав к мужской груди голову, развернув ее ближе к твоим губам, я задрожал. Холод изводит меня, вынуждает бояться времени и скрывать свою боязливость под мантией хладнокровия. Старк неаккуратно целует меня, приставляет к полкам шкафа и продолжает нацеловывать столько, сколько приходит ему на ум. Душой я ощущаю, как ты хочешь меня, как желаешь взять, но я страшусь забыться рядом с тобой. Дай мне время подумать, образумиться, если так будет требовать Бог. Я хотел прекратить эту сладкую минуту с тобой, но ты слишком силен и храбр для меня. — Прошу, не надо. Пожалуйста, дай мне время. Ты не слушал, расстегивал на мне пуговицы от верхней одежды, и я сжал в ладони твой теплый свитер, сказав то, что не смог бы выразить доселе никогда. — Я не готова. Я люблю тебя, но я не готова отдаться тебе сейчас. О, ты прервался. Устыдился на мгновение, но не потерял силу рядом со мной. Тогда ты мне казался прелестнее всех мужчин на свете. Сломленный так сильно, что я поднес свои руки к твоему лицу, бережно проводя по волосам кончиками пальцев, затем коснулся указательным пальцем твоих век, надеясь, что тебя это хоть немного, но успокоит. Так и случилось. — Прости, милая. Мне лучше оставить тебя. Ты ушел ужинать в одиночестве, я же остался рассматривать наши с тобой фотографии, поражаясь, как мог не помнить тебя. Как посмел забыть такого человека. Как ты.