Антигерой

Юный я, повидавший грех ты. Чистый родник, шумящий и рвущийся вниз, к большой воде, а ты, обветшалый и засохший, поросший травами и разорванный массивными корнями деревьев. Ты смотришь на меня, сидя подле, пахнет сожженной опавшей листвой из окна, слышны капли холодного дождя, что стекают вниз, к поржавевшей бочке у веранды. Свежо, но пыльно в комнате. Я хочу посидеть у тебя на коленях, уснуть рядом с твоим телом и больше никогда не просыпаться. Уязвимым быть мне от твоей любви, полыхающей под незыблемым куполом храма, возведенного одним тобой. И вдруг ты встаешь с кресла и подходишь ближе, попутно поправляя на себе пальто, которое так и не удосужился снять после прогулки. — Мэй запретила мне видеть тебя, когда моя жена, Сибил Брейтвейт, по злому року оказалась в числе погибших в той страшной и необъяснимой аварии на автомагистрали М25. Она и еще двадцать семь человек были забраны Господом из-за неосторожности и халатности водителя автобуса дальнего следования. — Экскурсионный автобус одиннадцатого декабря? – я знал, о чем он мне повествовал, мне стало дурно от единой мысли, как близок я был к разгадке моего появления в этом доме. — Именно он. Тогда мне пришлось принять данное горе. Принять, но не остыть к моей женщине. А тебе тогда было едва ли три года с рождения. Светлый, прелестный ребенок… Я так заботился о тебе, но твоя тетя условилась со мной, что больше я не посмею быть с тобой на расстоянии вытянутой руки, или дальше. Ты получал письма, тот калейдоскоп из Франции и частые игрушки в деревянных коробках. Все это — лишь крупицы, ведь важнее всего для меня было чувство, увиденное не глазом, а сердцем. Он привлекал мой взгляд не только своей красочной наружностью. Его лестность со мной, открытость этим светлым, на мое удивление, днем, приводила меня в незнакомое чувство покоя, которое смогло поровнять себя и сломить ростки мнительности на неопределенный срок. Энтони сел вновь на край кресла, медлительно осматривая стены моей комнаты, пока же я непрерывно вглядывался в его трость из слоновой кости с рукоятью, изваянной самым чутким мастером. Голова совы возвышалась над стремительно опущенной вниз линией кости, преображая вид простой вещи так, как не могло бы украсить ни одно сочетание драгоценных камней. Изумрудная рубашка на деревянных пуговицах, атласные брюки, слишком холодные для текущего сезона и перстень. Рубин ярким пламенем опалял мой взор, тщась приманить к разговору об этом кольце. Я незаметно смерил вещицу на его руке и сиюминутно отвернулся, став заинтересованным в шорохах от тяжелых штор. Ты же, ввиду твоей склонности к достижению моего дамского смущения и стыда, поправил перстень на своем безымянном пальце и ухмыльнулся. То ли самому себе, то ли мыслям, прочно связанных с моей откровенной просьбой показать его поближе. Как это непростительно глупо. Вульгарная сорочья дурость, видеть в безделушках нечто очаровательное. Но ты подшутил надо мной, приметив после то, как я густо покраснел от сказанного. — Юная леди хочет колечко? – я не поддался таковому напору фальшивой милости, мне пришлось вновь упереться спиной в стену у кровати и стыдливо покинуть его стан своим взглядом. — Право, мне нет прощения. Возьми, оно твое. – Он положил перстень на покрывало, сразу же вернувшись к небольшому круглому столику с букетом из засушенной гортензии и пшеницы. Я мог бы добавить к своим воспоминаниям то, как учтив Энтони был со мной в то время. Он всячески старался угождать моим прихотям, коих было настолько мало, что единственная просьба за вечер или даже целый день была от: «прошу, можно той воды с лимоном?» и до «останься со мной на ночь». Последняя просьба была именно той вонзившейся в мое нутро иглой, которая заставила мучиться от бессонницы и неугодной мне постели почти вплоть до трех часов ночи. Когда же начало постепенно светать, мне стали сниться кошмары. Люди, смеющиеся над моим унизительным положением, над тем, как я сокрушен Энтони Старком и как боготворю его за эту прижившуюся во мне боль. Тогда я вскрикнул во сне и с глухим грохотом упал на деревянный пол с кровати. Как же он перепугался за меня, как ворвался, подобно весеннему ветру с моря, в комнату и начал осыпать меня вопросами о самочувствии. Именно после его томного дыхания над моим ухом, прежде чем он покинуть бы успел мою комнату, я взял его за рукав ночной рубашки и проговорил с опущенной головой: «я не засну без тебя, останься, прошу». На что ты сразу же дал ответ положительный, держа между нами достойную дистанцию, лишь бы я чувствовал себя лучше без треволнения. Но уже к десяти часам утра мне было уготовано проснуться рядом с его телом, когда мои руки мягко и нежно обнимали спину. Я лишь прикрыл глаза после этого пробуждения, стараясь не показывать ему всей правды моего покоя. Не сон утешил все мои терзания и холод на душе, только его присутствие. Его размеренное дыхание и запах… Его мужской запах стал мне родным. Это был последний раз, когда я мысленно дал себе затрещину за такой вывод. Можно было назвать это влюбленностью? Стоило ли мне доверять своему фривольному уму, и счел бы мой дух правильным подчиняться такому же, как я, мужчине, с таким же телом и упрямым характером. Он говорил мне лишние ласки, без пресности или пошлости. Его голос стал мне сродни колыбельной, пока звучал рядом, приголубил и отпустил куда-то в темень, где я стал тонуть в безмятежности, наглотавшись воды. Сейчас же мы боялись прервать ту легкую беседу, то спокойствие, которое создал Тони, и то радушное мое приветствие его образа. Он боролся с желанием прильнуть ближе, но я всем своим видом запрещал ему подходить ближе. И каждый раз, когда он заводил в себе расположение к беседе, я был далек от принятия предложения. Отчего мне быть счастливым, когда его руки причиняют мне боль лаской? Когда Старк так любовно смотрит на мои губы, и я знаю, что уже отдаюсь его безмерно сильной власти. Останусь с ответом в долгу, ведь трудно верить самому себе в такой момент. Труднее всего осознать, что ты сам наклоняешься для поцелуя, уже ставши зависимым от подобного рода занятий. — Мне… – я обратился к нему, прежде чем услышать очередную историю о его покойной жене, — мне следовало бы обращаться к тебе на «вы»? Твой возраст внушителен, но меня не пугает. Так как решение похитить человека — идея довольно ветреного создания. — Думаешь, я был убежден, что после шестнадцати лет твоего существования ты осознал, что женщины тебя вовсе не привлекают? Насколько неразумным, необдуманным был бы шаг в сторону обыкновенных светских бесед и предложения пойти со мной на свидание? Питер, иначе действовать я не мог. — Неужели? Столь был уверен, что после похищения я полюблю тебя? Я бы мог отвадить тебя от себя, сумел бы напоминать о боли, если бы не жалел. Жалкий выдумщик, я никогда не поверю, что после смерти жены кто-то вздумает сменить предпочтения в постели! Ты опешил. Мрак выдавал твое лицо и замершее выражение удивления. Я попытался извиниться, но слушать ты не стал. Энтони схватил меня за руку, сильно тряхнув и ударив по щеке с такой силой, что я нечаянным образом прикусил свой язык. Ты отбросил меня на матрац, грубо схватив за волосы. Зачем ты делаешь мне так больно? Страх взглянуть в глаза, уже ставшие такими ближними и прекрасными. Опасение за свою жизнь, когда твои руки сжимают мое тело, как в кандалах. Тяжело, задушенный котенок, пытающийся вдохнуть воздух из-под надвигающейся на него волны ужаса. — Мерзкий ребенок, не смей больше упоминать ее! Как ты можешь обращаться ко мне в таком тоне, как тебя воспитывала Рейли? Он ударил меня сперва по пояснице, затем вздернул вверх под тот оглушительный вопль, из-за которого я не слышал, что Энтони продолжал мне говорить. Боль по затылку и спине растеклась жгучим огненным потоком, понудившим меня криво выгнуться и рухнуть на кровать, пытаясь отползти от него, но сил оказалось слишком мало. Я присмотрелся к постельному белью и заметил алые капли и растертые по ткани полосы. Кровь стекла по моим губам, лишь несильно напугав меня, но заставив изрядно поволноваться за будущее. Его руки вновь перевернули меня, приложив спиной к подушкам, безбрежно раскиданным по матрацу. — Считаешь, что со мной можно обращаться как душе угодно? Никакого уважения, плевать ты хотел на меня. Это желал высказать? Считаешь, что я не могу быть с тобой строже? Думаешь, что каждый дозволит щенку существовать без поводка? Немного погодя, он замахнулся вновь, застав меня этим врасплох. Я неловко вздрогнул и прикусил губу, пробуя горьковатый металлический вкус на языке. Взглянув на его лицо, я не нашел там презрения или злости. Он действительно виделся мне жалким и разрушенным. Словно я подбавил боли в его сердце, что уже было готово разорваться на части. — Рассчитываешь на то, что я окажусь здравомыслящим. Но что, если тебя используют уже сегодня? Насколько разочарован ты будешь во мне? Питер Паркер? Ты был всем для меня. Я усомнился в своих амурных делах. Уязвимый сейчас, еле могу отодвинуться от тебя, прикрыть глаза, попробовать дышать тише. Твои пальцы обводят мои губы, стирая с них запятнавшие кожу капли крови. Мне уже хочется погрязнуть в этом омуте из слез, переплетенного отчаянья и скорби по любви моей. Боль вскармливает жизнь, она дает мне свет, подпускает к тебе ближе. Одна ладонь скользнет по моему колену и опустится ниже. Словно шприцем в кровь мне впрыснули последние остатки воли: я начинаю елозить по простыне, сводить ноги и искать то, за что можно было бы ухватиться, лишь бы не опасть, как пожелтевшие и высохшие без воды лепестки, на землю бесстыдства. Старк ведет пальцами к моей промежности, пока я дергаюсь и страшусь снова посмотреть на него, не усомнившись, что именно он хочет взять меня насильно. Впервые мне не удавалось поглотить дрожь в своем теле, меня пропитало чувство неизвестности и непокорности. Всеми силами мне нужно было постоять за свою честь и достоинство, отстоять себя самого, ведь я не его вещь, никто ему, даже для себя я пуст и неотразим, ведь не имею лица. Ничей, хотя порой считал, что его верность, вытканная из смелости и характера, давала мне надежду на лучшее. — Тони, мне страшно. — На «вы». Я задыхался от его запаха, меня всего рьяно бросало в жар, будто бы лихорадкой мое тело стало преисполнено. Он провел ладонью по нижней части живота и опустился на молнию брюк. — Умоляю, вы не можете… Она бы была разочарована в вас… Я бы могла быть разочарована в вас. Ты не заставил меня бранить тебя. Не довел до исступления своей резкостью и лихим нравом. Отступил, померк рядом и отрешенностью проникся. Твои глаза взирали на меня с глубочайшей печалью, пока не стали поблескивать от света прикроватного торшера. Я дышал размеренно, положив свою ладонь на его пальцы, несильно сжав их в знак покорности. Тебе не по нраву чувство, схожее со сломленной душой и уступчивостью. Ты покорен моим жестом к тебе, тем, как я скрепляю наши пальцы в замок и откидываю голову назад, превозношу твой голос в моей голове в надежде, что он укроет меня, подобно одеялу в морозный вечер января. Внимай моим словам, прислушайся к любви, что беззаветной веточкой березы колышется на теплом ветерке. Узри меня. Твоя пристань без причала, без маяков, освещающих тебе дорогу до меня. Меня знобит, как вьюги свист меня пробирает до самых костей из звездной пыли. И, быть может, я, созвездие на твоей линии жизни. За тучами укроется поди, не выйдет после солнечного света. А ты один. Простой, увянешь от моих последних слез и больше никогда не возвратишься. Ко мне, в мои руки, пропахшие лишь тобой. Одним тобой, мой милый Тони. Единство нас не вразумило, скорее омрачило все существо для дальнейшей жизни. Теперь ты снова молчалив и приструнен, раз распустил руки. Ушел, оставив меня одного в тиканье часов, в свете ночника и звуке капели с улицы. Капля за каплей, шаг за шагом за тобой. То боль, то радость быть с тобой. И мне уже привычно обжигаться, чтобы вновь перематывать ожог бинтами твоего сострадания. Отчего же сейчас ты мне не дал такой роскоши? Ты покинул меня, я привстал и заметил на кровати выпавший из твоего пальто телефон. Рабочий, без трещин, он оказался рабочим! Я вскорости искал в контактах телефон тети, но его не оказалось. Пришлось набирать быстро, прислушиваясь к шагам за дверью. Гудки, мучительно долгие и разжигающие во мне как страх, так и всепоглощающее отождествление моего положения с героем какого-то старого фильма или сериала по ТВ. Мне приходилось вздрагивать от шума из окна, прятать телефон под одеждой, но тут я услышал ее родной голос. — Тони? – мягко произнесла она столь низким и хриплым голосом, словно она надорвала его с день назад. — Мэй. Тетя Мэй, прошу, у меня нет времени объяснять тебе… — Питер! Бога ради, почему… Откуда… — Ничего не говори. Тебе нужно узнать, где находится дом Тони. Отследи звонок, направь дело в полицию, прошу, сделай что-нибудь. Что угодно, но как можно скорее. Тетя Мэй, я в порядке, но я не могу… Я услышал его шаги за стеной слишком близко. — Я люблю тебя. Сбросив звонок, я отбросил телефон на кровать, перед этим удалив сведенья о набранном номере в истории действий. Он вошел уже без пальто, выглядя слишком спокойным и любезным, садясь против меня и ставя на тумбу рядом бокалы и бутылку еще нетронутого красного вина. Заметив телефон рядом с его рукой, Энтони невольно смерил меня взглядом и кивнул на мобильный. — Вот растяпа, правда? Рассеянный с самого утра, не находишь? — Зачем… нам вино? — Я хочу отпустить тебя. У меня перехватило дыхание. Мне довелось пребывать в двояком смятении, затем подавиться собственной слюной и воззреть на него глазами, полными абсолютного непонимания. — Ты свободный человек. Тебе суждено было стать обыкновенным подростком, в будущем мужчиной, который будет сам решать свои проблемы, жить в собственной квартире и платить… как его, ах, да, налоги. Он открыл бутылку вина, отложив штопор на поднос. Я не мог подозревать, что закупоренная бутылка является лишь обманом для неразумного ветреного простака в виде меня. — Тони, я не могу понять тебя. — А меня и не нужно понимать. Понимаешь? Ха-ха, тебе ведь только шестнадцать, как я посмел выкрасть тебя и пытаться соблазнить уже на протяжении стольких дней… Признай, мерзавец и негодяй. — Ты пьян? – он налил себе в бокал вина, затем мне и протянул. Я неуверенно взял и послушал запах. Совершенно обыкновенное вино. Мне не могло прийти в голову то, как и почему Энтони вышел к таким выводам, отчего говорит так неправдиво правильно и четко, даже если и пропустил пару стаканов крепкого кальвадоса. Но проблема была в том, что мужчина не пах и в помине хоть каплей алкоголя. — Пей. А потом я отвезу тебя домой. Мэй, верно, страшно волнуется. Как я могу так издеваться над своей сестрой. Почти допив вино, я подавился им. Закашлявшись, он мирно похлопал мне по спине и молча наблюдал за тем, как я смотрю ему точно в глаза. — Этого не может быть. Ты же несерьезен сейчас, верно? — Питер. Подожди немного. Я не сразу осознал, к чему это было сказано. Только после резкой усталости и шума в голове мне пришлось принять правду. Энтони стоял рядом со мной, следил, как я пытаюсь что-то ему сказать, цепляюсь за одеяло и дрожу, борясь с сильным желанием глубокого сна. — Твоему поступку нет оправдания. — Тони, почему… – я старался противиться слабости и тяжелому бренному телу, лежа на животе, я не помнил, когда выронил бокал, когда ты погладил меня по голове и проговорил точно в самое ухо. — Ты сделал неправильный ход, Питер. Подождал бы немного, нашел бы пути домой, но этот… Увы. Шах и мат. Я почти провалился в сон, как услышал, что где-то вдали зазвенело что-то железное. Что-то похожее на цепь.