Антигерой

Я очнулся несколькими часами позже. Когда почувствовал непереносимый холод от твердых и влажных досок. Подпол. Я резко дернулся и глухо мазнул руками в недлинной цепи, исходящей от поржавевшего и закисшего крюка. Дышать было практически невозможно, воздух здесь оказался крайне тяжелым и пыльным, и, на свету, что исходил откуда-то сверху, все же оказалось возможным разглядеть, насколько он пропитан осадком. Это место напоминало мне каменный колодец с лестницей книзу. Старые деревянные перекладины в некоторых местах были покрыты трещинами, а какие-то и вовсе скошены вбок. Я же сидел на досках, посыпанных свежим сеном, еще хорошо пахнущим убывшей в нем летней душой. Безутешно мне приходилось смотреть на высившееся надо мной подобие двери с небольшой вытянутой ручкой, за которую мне столь желанно было взяться и исчезнуть из этой обители сырости. Меня всего пронизывал холод, хотя на мои же плечи был наброшен теплый пиджак Энтони, походящий на широкое одеяло. Рот же мой оставался завязанным плотной тканью, несильно натирающей уголки губ, когда я тщился двигать челюстью и пробовать дозваться лишь бы до кого-либо. Но уже через пару минут, на самом верху послышались уверенные и громкие шаги. Я сразу узнал эту походку и замычал, пытаясь выговорить пару слов, но все тщетно. Загремев цепью, мне удалось привлечь его внимание, но оно, увы, продлилось не более мгновения. Во мне буйствовало явственное ощущение оскорбленного глупца, который уверовал в добропорядочность и благоразумие мужчины, который некогда раньше имел волю на грубость и легкомысленные методы воспитания моего нрава. Я вдруг вздрогнул от воспоминаний прошлого дня. Он напоил меня вином со снотворным, всячески издевался и играл с таким упоением, что казалось, Энтони никогда прежде не имел опыт с подобными вещами. Страх за свою невинность горькой микстурой потек в мое горло. Я попытался ощутить хоть какой-нибудь дискомфорт или малое напоминание о боли, но тело все еще оставалось нетронутым и крепким. Убедившись, что мои догадки были столь же убедительны, сколь и вера в здравый разум во время легкого опьянения после лекарств, мне подумалось оставаться тихой мышью под досками пола, мирно ожидая моего спасения. Или хотя бы скорой участи, грядущей смерти? Мне до того недоставало свежести в этом месте, что зачастую я задушено закашливался и прижимался головой к стене, пытаясь расслабить грудь и избавиться от острой, царапающей горло грязи во рту. Мне довелось несколько раз впадать в полудрем, покуда наверху не застучали чьи-то каблуки и еще пара ног. У Энтони не могло быть друзей поблизости, ведь дом стоял на приличном отшибе и вряд ли кто-нибудь стал расспрашивать про меня, даже если бы я сам вышел из спальни и поздоровался с присутствующими. Но тут до меня запоздало дошла та правда. Я двинулся вперед и поставил колени на первую ступень, стараясь услышать хотя бы голоса людей наверху. — Тони, неужели он так и сказал? – Мэй находилась подле Энтони, что невозмутимо смотрел на женщину, слегка облокотившись на свою трость. — Ему нужен был телефон, чтобы позвонить тебе, и в дальнейшем созвать тебя же сюда. Полагаю, план мне его ясен, дом свободен, можно забрать все важные вещи и бежать. — Бежать? Он же несовершеннолетний. – Старк, с минуту погодя, вновь продолжил. — Не из страны, может, на время. К кому-то, кто его понимает и любит. Ценит, к примеру. Подростки в этом возрасте часто таким промышляют, это же азарт, быть может, у него есть тот, или та, кто за ним присмотрит. Я с силой ударил локтем по одной перекладине, и та шумно упала на пол, сломавшись на две части. Помещение было точно рядом с их пребыванием в комнате, мне было достаточно лишь еще громче пошуметь и она начнет волноваться, задавать вопросы по поводу грохота. Мэй. Тетя Мэй, как же мне хотелось увидеть тебя, как мне думалось сломать эту цепь и закричать во весь голос, что я здесь и что он нагло лжет тебе, прикрываясь былым горем. — Я его так люблю. Он не может посчитать мою заботу лишь глупостью. Но и не верить тебе… Тони, как он выглядел? Напуган ли был или спокоен? Что ты можешь о нем сказать, прошу тебя. Старк поводил наконечником трости по полу, в точности по тому месту, где находилась деревянная дверца в подпол. Ему вздумалось лихо улыбнуться, постучав ей по полу. Я загнано заскулил и покачал головой, думая, как еще мне подавать шум, чем греметь, чтобы там было отчетливо слышно. — Он был сногсшибателен. — Что? «Какого черта?» — пронеслось у меня в голове. Он тешил себя ее болью, поддразнивал и назло мне шутил в тот момент, когда тетя потеряла все надежды на мое возвращение. Мерзкий подонок. — Говорю тебе правду. Чуть с ног не сшиб, ему нужно было как можно скорее осуществить задуманное, но откуда мне, старому брюзге знать, что он хотел делать. У него были все те же кудрявые волосы и такие озорные глаза. Словно Питер стал принимать свое положение в жизни. — Положение? Какое же положение может быть, если у него даже фунта нет, он же не стал бы грабить или красть у тебя деньги… — Ох, нет, у него явно другие планы. Пусть побудет один и… Мэй встала с кресла и настойчиво проговорила. — Ты недоговариваешь. Полиция занялась его поисками, рано или поздно он будет найден. Его могли шантажировать, его могут использовать ради наживы, Бога ради, Тони, как тебе удается так наплевательски относиться к своему племяннику? Ты словно из ума выжил после смерти Сибил. Подумай, он один, в огромном городе! — Он не один. – Твердо сказал Тони, сжав в ладони основание трости, не решаясь сойти на крик от этого жалостливого тона Рейли. — У него есть я и этого, дай Бог, ему будет достаточно до конца дней своих. — Что ты имеешь в виду? — Мэм, дома никого не обнаружено, никаких следов вашего племянника здесь не найдено. Полицейский поправил свою форму, проверяя, не выпали ли крупные денежные купюры из кармана. Энтони удовлетворенно посмотрел на мужчину, встав со своего места. — Он найдется. Обещаю, дорогая, в следующий раз я не допущу, чтобы он так трепал твои нервы. Невоспитанный мальчишка в пубертатном периоде. Что может быть хуже? Я осознал, что они уходят из дома, на что мое сердце забилось сильнее обычного. Омраченным моим приговором, я, не осознавая всей глупости и бестолковости поступка, ударил первый раз по еще одно перекладине, затем второй и проломил ее настолько сильно, что с глухим упал вниз с лестницы, сильно ударившись головой. В мой локоть что-то вонзилось и оставалось надрывать, вынудив меня ослаблено двигаться на полу, смаргивая горячие слезы из-за подступившей боли. Алое пятно стало расползаться по рубашке и скапливаться в небольшие капли у сгиба руки, пачкая внутренность пиджака. Мне не сразу удалось услышать встревоженный голос Мэй, застывшей в нервном напряжении. — Что за шум у тебя в доме? – она прошла ближе к дверце, стоя прямо на ней, но больше снизу звуков никаких не доносилось. У меня не хватило сил подняться и закричать сквозь влажную от слюны тряпку для своего спасения. Я потерял свой шанс на старую жизнь. Женщина выдохнула, оставив комнату в тоскливой тишине, выходя с Энтони на улицу. — Мыши, Мэй. Сплошные мыши. Уже думаю, что пора с ними поквитаться. – Он мило улыбнулся ей, на что та доверчиво кивнула головой и обняла его. — Помоги найти его. Помоги, мне так жаль, что я срываюсь на тебе. Мы все скучаем по ней, она знает это. Но, Боже правый, Питер был всем для меня. Пусть бы сбежал, пусть бы жил вне моего взора, но объяснил, что с ним происходит, и кто его так притягивает. Ведь в этом мире столько плохих людей, а он так доверчив, Тони. Полицейский стоял за спиной Мэй, неуверенно воззрев на Старка в полном облачении хладнокровия и пустоты. Он лишь понимающе погладил ее по плечу и поклялся, что не будет спать ночами, что найдет его, но когда же люди покинули его дом и скрылись за живой изгородью из облетевшего боярышника, Энтони довольно скоро вернулся в дом и запер дверь на два ключа. Я услышал его шаги и то, как он открывает дверцу и смотрит на мое бренное тело сверху. Его ступни касались ступеней, но когда же он попытался ступить на предпоследнюю перекладину, то промахнулся и удивленно посмотрел сначала на меня, потом на пол. — Что ты здесь устроила, юная леди? Развлекался? – Энтони без намека на озлобленность спрашивал меня что-то до боли противное. Я покачал головой и отполз к стене, страшась находиться с ним так близко. Он же, заметив на моей одежде словно оттаявшие капли свежей крови, ужаснулся, припав руками к моей раненой руке. Тони проводит по месту, в которое вонзилась крупная заноза и резко разрывает на мне рукав одежды, обеспокоенно и волнительно осознавая, что ее придется вынуть из-под кожи. — Нельзя на час одного оставить. Хочешь получить заражение крови? Лежи здесь и не двигайся. Я хотел воспротивиться судьбе и огрызнуться, но вместо этого лишь что-то невнятно промычал ему через ткань, даже до конца не осознав, как жалко это выглядело со стороны. Преисполненным обжигающей болью в локте, мне пришлось тихо лежать на сене и думать о том, как горько стало на душе после этой заботливой опеки и доброты, что массивными волнами находила на мою память. Вот он — я, сердце так неустанно напоминает мне, что в нем безмерно много твердого льда, который все норовит растопить Энтони Старк своей добродетелью. Так безнадежно. Мне было тошно смотреть на тебя, просить о любви ко мне. Но и в то же время мне не хотелось ни с кем делить тебя. Я ненавидел тебя всем своим нутром, проклинал и всячески хотел одарить тебя колкостями, но не мог переступить через порог дозволенности. Ведь мне вовсе не хотелось быть освещенным дурным светом надежды. Как мне могло подуматься то, что ты, мой пленник и моральный насильник тела, можешь взойти иным тоном к моим потухающим убеждениям? Как мог понадеяться на судьбу, которая никогда не одаривала меня похвалой и счастьем? Я потерял последний шанс на спасение, ведь убегать от тебя еще раз — идея столь глупая и неразумная. А вдруг она и вправду поможет мне выжить? Может, стоит попробовать снова? Но ты… Тони. Тони, как я смогу оставить тебя одного в этом доме, что, если ты вздумаешь покончить с собой? Тони. Тони, я хочу возлюбить тебя, но постыдно склоняю голову, когда думаю о возможной близости с тобой. Неужели мне суждено принять тебя, поверить, что ты мой? И бывает ли понятие «мой», и кто станет чьим-то, как это происходит. Мне не было известно ничего о любви и о том, как условились бы люди, ставшие друг другу роднее собственных матерей. Лишь страх, порожденный твоей грубостью. Ты больше не хочешь причинять мне ее, но и не в силах оставить меня без надзора, Боже правый, я заперт в твоем доме! И это ли не может привести ко мне то страдание, то отчаянье, безграничной водяной гладью разлившееся внутри моего мира душевного? Там нет больше места для ростка чувственного, есть только та надежда, которую ты уверенно вскормил и дал ей питаться твоей заботой. Ты приходишь ко мне и разматываешь небольшую катушку с белым бинтом, отрываешь клочок ваты и делаешь что-то с прозрачной жидкостью в небольшой бутылочке. От резко воспылавший боли в руке я замычал и задергался в его хватке, пытаясь отползти еще дальше. Он устало покачал головой и даже не потрудился снять с меня тряпку, чтобы я смог говорить. Энтони словно не замечал того, как я противлюсь его помощи, лишь сильнее, увереннее начиная смачивать небольшую ранку у выступающего скола дерева. — Ты сам виноват, что это произошло. Понимаешь? Ты чуть не подставил меня и все мое существование в целом, Питер. Из-за этого ты здесь. И ты снова окажешься в комнате, если докажешь, что больше так делать не станешь. Я холодно отвел взгляд и крупно вздрогнул, когда его руки дотянулись до металлического пинцета. На его лице появились прямоугольные небольшие очки, его ладонь крепко обхватила мое тонкое запястье, не давая дернуться или вывернуть ее. — Клянусь, я помогу тебе, и как перевяжу локоть, дам слово. Мне нужно было вести себя тихо или хотя бы не плакать перед ним из-за жгучего жжение в районе осколка, но это давалось мне слишком тяжело. Я сильно сжал зубы, но, как только надрывающая боль от движения занозы внутри дала о себе знать, мое тело вынудили задрожать. Я прикрыл глаза и еле заслышал то, что говорил Энтони, пока помогал мне с раной. Сидя на коленях предо мной, он неровно дышал и старался подавить в себе легкое отвращение к виду крови. — Ш-ш-ш, все пройдет. Умница, не дергайся. Ты молодец, я так горд тобой. Я взглянул на него и выдохнул с заметным облегчением, пытаясь не показывать ему проступившие слезы, что уже неумолимо стекали с покрасневших щек. Когда он отпустил мою руку и моментально стал перевязывать ее, мне перестало быть противно от его голоса и ласки. Он так хотел, чтобы я не плакал и не ощущал рядом с ним этих жизненных ожогов. Одержимый своим пристрастием к красоте юного тела, разве твоя любовь сохранится через года? Быть может, тебя прельщает лишь моя крепость? И когда я сдамся тебе в руки, ты отмахнешься? Отплюнешься и скажешь, что так тебе уже не хочется играть? Я не остыну к тебе, не остыну, никогда. Ты развяжешь мне рот и я не смогу вымолвить ни слова, только стану побежденным твоим самолюбием, оно прижмет меня к прутьям той клетки, в которую ты сам же меня и посадил, приказав молчать и повиноваться. Не смогу стать твоим, так стану последним, кто полюбил тебя таким. Прогнившим, морозным и каменным. Где души уже не было так давно, и где ветра завывают каждую ночь от скорби по ушедшей юности. В ней всяко было то, что ты ищешь сейчас во мне. Но тогда ты это, увы, не ценил. Я бы мог дождаться, когда ты развяжешь мне руки от этих оков и я смогу сбежать от тебя как можно дальше, оставив твое тело заледенеть в этом душном и мрачном подполе, но я… Слишком жалею тебя. Ты помог мне, залечил рану, а я… Как же я могу так грубо обойтись с тобой после твоей помощи? Твои руки могли не касаться меня, могли не предотвращать возможных бед, связанных со здоровьем. Так что же, мое сердце твердит мне остаться поникшим цветком в твоих руках? Отчего так болит… Но он не дал мне увидеть Мэй. Не дал стать свободным и выставил свои порядки. Нет, нет, нет, я бьюсь об закрытые ворота, тебе все равно на меня, тебе нужна лишь падшая похоть, ведь ты — животное. Грубое и истерзанное жизнью животное, готовое овладеть мной и брать меня столько, сколько тебе заблагорассудится! — Чудовище! – резко высказал я, отшатываясь от его тела, при этом громко звеня цепью. — Ты разрушаешь меня, тебе отрадно видеть в моем лице глубокую печаль, ты потешаешься над моим отречением от былой жизни. Как ты можешь так поступать со мной? Разве так показывают люди друг другу свою любовь? Это не любовь, это зависимость. Больная и травмирующая зависимость. Тони удостоил меня тяжелым взглядом. Он опустился на пол и сел, прижав колени к груди. Его руки медленно проводили по сухому сену, глаза были устремлены на меня, на мое лицо, полное ненависти, растопленной горячим огнем безумства. Энтони достал из кармана брюк небольшой ключ, молча подползая ко мне, и аккуратно расстегивает замок на цепи, услышав, как я тут же метнулся к противоположной стене, будучи все еще близко к его образу. — Я ненавижу тебя. Энтони выслушал меня первый раз, решил повторить и со вторым разом. Он медленно дышал, отражая в себе неясную мне заинтересованность и желание прекратить то вольготное поведение, что я себе дозволил. — Ты губишь все во мне, но хочешь, чтобы мы были близки. Но ты неразумен. Ты глуп. Он видно напрягся, решаясь что-то вставить между моих слов, но я перебил его замысел. — Мы родные по крови. И тебя это отнюдь не беспокоит. Я знаю, чего ты хочешь от меня, и тебе, такому ничтожно малодушному мерзавцу никогда не получить это. Идти против судьбы, ты идешь против Бога, Старк! — Закрой свой паршивый рот и цени того, кто заботится о тебе. Другой бы уже не раз воспользовался тобой, тем более, учитываю ту правду, которую тебе тяжело принимать — ты слаб и слишком самоуверен. Он поднялся, я же повторил за ним то же действие, сгорая от жгучего внутри ощущения свободы слова. Сейчас я мог говорить ему все, чего душа пожелает. Это чувство заволокло мое самообладание, меня некогда забытые черты характера понудили на самое низкое. Глаза блеснули злобой в темноте, я дал ему отпор последний раз. — Это ты излишне самоуверен. Ты. Ты. Ты. Только ты виноват в том, что твоя жена умерла, только ты виноват в том, что Мэй считает тебя полоумным. Душевно больной негодяй, который считает, что его могут возлюбить, лишь пальцем щелкни. Я пытался найти в тебе хоть крупицу, хоть крошечный росток, что мне удастся у себя пригреть, но ты самое худшее, что случалось в моей жизни. Я выдохнул, переводя на него взор. Он стоял неподвижно, чуть сжав ладонь в кулак. — Если бы ты попробовал измениться ради меня. Если бы только мог прислушаться и… «Отпустить меня». Ты вспыхнул гневом. Ты сильно ударил меня по лицу и тем самым дал моему телу упасть на пол перед тобой, крупно вздрагивая оттого, как ты садишься передо мной рядом, оглядывая поблескивающие у моих ресниц слезы. Мне удалось не всхлипывать, не издавать жалостливых звуков, но ты был этим недоволен. — Как я могу отпустить тебя, если ты только мой? На тебя будут смотреть другие мужчины, хотеть тебя. Но ведь ты достоин лучшего. Меня, Питер. Он приподнял мое лицо за подбородок, второй рукой бережно стерев влагу, доходя пальцами до моего уха. Мне впервые рядом с ним было неясно, чего тот добивался и какие будут следующие решения. Глаза стали заполнены смутной жаждой моего голоса или касаний. И в тот же момент я прикоснулся к его запястью, мягко поглаживая в знак доверия. — Прости меня. Прости, что ударил. Но мне так больно, когда ты пытаешься убежать от меня. — Я не убегу. Ты найдешь меня все равно. — Мой мальчик. Ты так похож на нее. Как жаль, что ты не подаришь мне ребенка. Ты бы была самой лучшей мамой. Я затаил дыхание, когда он нежно целовал меня и старался не прерываться. Он был так близко ко мне, так вкусно пах, маняще ласкал мое тело. Слезы непрестанно опадали на твои руки, они окропляли пол и сухую кожу. Как мне было тяжело справиться с внутренней борьбой на данное время. Мне думалось скрыться от всего мира в твоих руках, перестать дрожать от подступающего страха. Но как только ты положил свою ладонь мне на живот, я сильнее зажмурил глаза, давая тебе сминать мои губы с чувственной жадностью. Ты призвал меня держаться за твои руки, дышать тобой и стать таким же проклятым любовью. Я приоткрыл глаза и еле уловимо прошептал. — Ненавидя, я люблю тебя. И ты улыбнулся.