Антигерой

Мы лежали на влажном и холодном пшеничном поле, пока сырость после утреннего дождя рассыпалась на мельчайшие туманные крошки. Ты следишь, как я пробегаю между вольной культуры, смеюсь тебе и чуть не падаю из-за подола платья. Оно путается в ногах, кружевную оборку оцарапали цепкие лапы чертополоха. Вдали виднеется наш дом, запах моего яблочного пирога с корицей разносится по местным садам и лугам. На губах остается привкус спелой брусничной ягоды, кислинка лакомства растекается на языке и застывает цвет сока на здоровых и женских устах. Моих. Я, босой, в полупрозрачном платье ниже колен, хватаю тебя за руку и толкаю на землю, становясь твоим вовеки. Твои руки на моей талии и все, что до того момента меня волновало — стало пылью. Безжизненной и обреченной на забытье. Огонь в молодых глазах моих, сон настигнет нас еще нескоро. И словно только мы одни в этот день могли лицезреть столь дивную красоту заросших травами и отцветшими цветами дорог. Тропы уводили нас вглубь леса, где мы сталкивались с краем обжитого мира. Сердце наполнилось теплотой твоих касаний, как южный ветер с гор, ты ласкал мое лицо и целовал, целовал… Приговаривая, что мечтал, дурманно грезил о такой близости. В лице твоем отражена любовная покорность, ты отвечал всем моим вопросам, говорил как с самым родным и снизошел до твоего заплутавшего образа в амурных сетях. Рука в руке, я лежу рядом с твоим телом и провожу твой вздох взглядом, проведу пальцами по широкой и крепкой груди, услышу запах ромашкового мыла и дорогого одеколона. Мое место рядом с тобой, ты доказал, что иная судьба будет мне неугодна. Тысячи звезд в твоих глазах, между словами сладкий минутный обрывок поцелуя. Ты достоин простого доверия, слышишь мои просьбы и становишься лучше с месяц моих потуг к твоему вниманию моих слов. Завладевает мной чувство обязанности перед тобой, что на моих плечах стал появляться значительный груз ответственности. Я и ты становились другими, иной раз мы находили пути из трудных склок, молчали, когда выдавалась возможность, и не имели скуки во время бесед. Скитания по избитым путям, словно возлагали на шпалы новые рельсы, по которым поедут поезда дальнего следования. Шелест ветвей осин у окон купе. И те купе — чьи-то жизни. Дышать бы вечно воздухом, в которым находился ты, в котором говорил и смеялся человек, ставший мне всем. Мы воспарили, ты дал мне задор, дал мне шанс на первый крик радости и счастья, дал мне себя и отдался. Всецело и беспрекословно тебе было отрадно наградить мой мысленный взор ослепительным светом прельщающего обворожительного образа. Стань моим, я хочу ощущать тебя под руками, когда мы уединимся, когда однажды, поздним вечером, под открытым небом, полного новостей минувшего дня, холода и грядущего мороза, расскажем всем, что мы позволили телам слиться и породить нечто незабываемо приятное. Я постоянно целую тебя, хочу больше, мой разум уже не может противиться тебе, он пропитан смежным наброском из боли и исступления. Мой Энтони Старк. Бог бы был нами недоволен. Сделай мне больно еще глубже, если осмелишься доказать свою власть надо мной в очередной раз. Мы разительно отличаемся друг от друга. Я ниже тебя, кладу свою руку на твою и вижу, что она больше моей, твои темные карие глаза несравнимы с моими светлыми, цвета крепкого кальвадоса или виски. Твои же отражают цвет чайной заварки, забытой кем-то под кухонным полотенцем и настоявшейся непозволительно долго. Я стал утопать в твоих омутах, ты сжал мое горло и просил говорить, что я чувствую. С закрытыми глазами, мысленно я представлял, как бы это выглядело. Что я чувствую? Что я твой. Твоя девочка, твой мальчик, который должен был однажды понять, что мы созданы друг для друга. Но если все еще есть шанс сбежать? Я ровными и четкими движениями сбривал твою щетину, ни единожды не задев кожу до крови небольшим лезвием. Ты шепчешь, что я справляюсь безукоризненно, на это я лишь фальшиво улыбаюсь и тщусь не сорваться с настроя. Но тебе вздумалось прервать меня раньше. Энтони. Твои руки резко дернули меня на твои колени и усадили ближе, твой голос разносится у моего уха, после же я не могу вытерпеть этого насилия. — Я так люблю тебя. — Тони… — Я восхищаюсь тобой, ты — божество, мое проклятье. Разорение моего покоя. Мне трудно уверовать, что твое сердце открыто передо мной, что я могу наслаждаться последними годами своей жизни только с тобой. Не жалея себя, я отвечаю взаимным поцелуем, хочу слышать твой голос так часто. Я не мог усомниться в твоих душевных ранах, в твоих ночных оранжевых, закатного огненного цвета, лилиях, что пахнут в разгаре лета юностью и молодой кровью. Энтони Старк пахнет всем моим желанием взойти к верхам крон деревьев, сидеть на ветвях и смотреть на окропленное белой крошкой хлеба небо, как зашторенное окно. Скрипит тяжелый карниз от веса сотканной кем-то ткани, она вся красочных рисунках моего прошлого. Где ты сжимал мои руки и ругал меня за проступки, где сидел у огня в камине и грел руки, все те же руки, пока я сжимался под одеялом от скорби по твоему дыханию рядом с собой. Я притягивал одеяло ближе, где знобило, где я терялся в себе и переставал плакать от усталости. Жалок и подавлен, ведь ты вытянул из меня всю способность мечтать. Ты стал воплощением моей последней мечты, затмив собой все живое во мне. И я забыл, как мечтать. Одиноко было бы мне отступать в ночной променад без тебя. Теперь ты сам предоставляешь мне возможность дышать ночным ветром, смотреть на молодой месяц и думать о чем-то поэтичном и возвышенном. Когда я грущу по теплым объятиям, то ты восполняешь во мне пустоту, притянув ближе, заволакивая под толстый слой теплого пальто. Энтони Говард Старк. Я люблю тебя. Всем сердцем и душой. За твою преданность и честность, за красоту твоих слов и теплоту близости. Но взамен ты просишь моего послушания, жизни новой моей, где нет никого, кроме тебя. Энтони. Мне больше нельзя видеться с близкими людьми, выходить на главные площади города, ведь меня могут узнать. Мне запрещается жить так, как раньше мог себе позволить. Иметь подработку и мило беседовать с кем-то на бульварах. Ведь улыбаться я имею права лишь тебе. Да простит меня Бог, я не желаю такой любви, я хочу, чтобы ты отпустил меня, но это невозможно. Тони. Мой милый друг, мое все. Ты посадил меня в клетку, запер, победно улыбаясь. А я пожертвовал свободой ради твоего счастья. Любовь моя. Я скорблю по тебе, но и хочу, чтобы ты умер. При полном безлюдье мы проходим по узким дорогам, говорим о чем-то тихо. О том, что я не могу не любить тебя, что я тебя вовсе не знаю, и мне еще предстоит узреть всю твою богоподобную прелесть. Я верю. До смерти, я верю тебе. Но и прижат к камням, вынужден доверять, хотя боюсь. Хочу бежать. Но куда и как, где скрыться, чтобы ты не нашел меня? Мне хочется вернуться к Мэй, но из-за необъяснимых моих чувств к тебе я не могу ступить и шагу против тебя. Мне больно. Больнее, чем кому-либо. Потому что страдать из-за неопределенности хуже, чем ликовать от отброшенных желаний. В печь, в стопку, в скупку! Оставь меня. Возлюби другую, другого, но не своего племянника. Не меня. — Иди ко мне! – я, в легком летнем платье, в сандалиях на босую ногу, совсем юный. В сумерках полей показываю тебе, как счастлив быть с тобой. Порой теряю тебя, но нахожу рядом, смеюсь от легкой щекотки твоих рук. Тони… На тебе все то же пальто, тебе все еще пятьдесят три года, у тебя все та же седина у висков и мягкий бархатный голос. Я упаду в невысокий стог сухого золотистого сена, проведу кончиками пальцев под завязками из искусственной кожи по черничным листьям, ведь мы находились у самой кромки широкого поля. Ты медленно подойдешь ко мне из темноты, расстегнешь верхнюю одежду и кинешь ее на землю, притянув меня к себе. Тепло твоего тела согревает мои оледеневшие руки, ветер с севера обрамляет мое лицо, как узоры незримого мороза. Шепчет кто-то на ухо о том, что вдали, вон в том доме топят печь перед остывшей в травах и зарослях папоротника ночью, нырявшей под крыши бань или амбаров, чтобы там дать тень и мрак. Мы так и не ушли с тобой из-под тяжелого неба, я лежал рядом с тобой, но вдруг пересилил себя и забрался на твое тело, сел на твои ноги и воззрел точно на тебя. Ты неуверенно протянул ко мне руку, поправил локоны и поразился, что я прильнул к твоим губам столь чувственно и настойчиво. — Питер… Я задышал чаще, придвинувшись ближе, я опадал на твою грудь своим весом, не отпускал, не был готов остановиться. Что-то горячее стекло с моих глаз, и мне было трудно назвать это слезами радости. Ты снова и снова побеждал меня, а я поддавался твоему искушению. Я отменил свой траур, чтобы взвыть о проигрыше снова и снова. — Тони, возьми меня. Он был сражен моей просьбой. Он сжимал в ладони мою талию, осматривал мое облачение, то кружево, сшитое для совершенной нежной девушки, но носил его лишь молодой юноша. Энтони покачал головой, испугавшись моей настырности, ему думалось оставить это на более уединенное место, но я хотел сейчас. — Ты не любишь меня? – вопрошал я, обиженно отвернувшись. Ты привстал и повернул мое лицо на себя, в твоих глазах всколыхало нечто редкое и неизвестное мне. Ты вскорости опустил меня твою одежду и мягко развел ноги, нависнув, как мое неизбежное проклятье. — Ты имеешь смелость усомниться в моих чувствах? — Раньше от такого предложения тебя бы бросило в жар. Ты бы не упустил шанс воспользоваться мной по моей же воле. — Это было раньше. Я не могу понять, отчего ты хочешь этого. Я опешил, но чуть позже потянулся к его рубашке, стараясь аккуратно расстегнуть пуговицы. — Ты можешь простыть. И ты киваешь мне головой, помогая разобраться с одеждой. Ты не снял рубашку. Твои пальцы изящно распутывали завязки на темно-бордовых брюках, чтобы позже перейти к моему платью. Подол задран к талии, твое нутро твердит, что слишком близок ты и я сейчас. Так запретно неправильно, обжигаешься об мою бледную молочную кожу у паха. — Нас могут заметить. Услышать, ты все еще хочешь заняться любовью в открытом поле? Ты все еще доверяешь мне? Ты остановился, ожидая ответа, и я тревожно произнес еле уловимое «да», от которого твой образ приглушенно застонал. Ежеминутно твой голос присутствовал в моей памяти, то, как ты старался забыть о том, что я — юноша, что мрамор тела моего не столь похож на женский, но душа… быть может, да, моя душа изначально была предназначена для девушки, но этого я уже никогда не узнаю. Больно. Отчего-то больно, когда ты вторгался в меня, ты убеждал меня, чтобы я старался дышать, но я не мог. У меня получалось лишь изредка выдыхать, прикусывая свою нижнюю губу зубами. Я закричал, когда боль стихла, и все обратилось по одному толчку в запоминающееся празднество. Я сжимал в руке рукав пальто, просил не останавливаться, тянулся за поцелуем. И когда ты подобрался к моей шее, когда же стал помечать ее своим присутствием, я задрожал и взвыл от тех чувств, которые ты мне отдал безвозмездно. Мои руки покоились на твоих плечах, я обхватил тебя и свел ноги за твоей спиной, последний раз пытаясь разобрать твои ласковые слова прямо мне на ухо. — Самый прекрасный. Нет милее тебя. Нет. Только мой, мой Питер. Распаленный моим взором. Разрушенный всем моим существом. Мне было известно, что нас слышали многие, кто жил неподалеку, нас могли заметить, могли рассказать, что племянник Мэй занимается непотребством со своим дядей, но это волновало меня уже после содеянного. Да и крайне недолго я об этом размышлял. Мне было хорошо с ним, я отдался ему как душой, так и телом, он стал моим первым, и, увы, последним, с кем я смогу делить постель. После той вспышки удовольствия, той наполненности внутри ощущением полного равновесия во всем моем жизненном сумбуре, я не мог и помыслить, что смогу шептать чье-то чужое имя так же, как его. «Тони». Все или ничего. Я выбрал все, я выбрал тебя, Тони. «Тони, пожалуйста! Пожалуйста-Господи-пожалуйста!» Ты обрек меня на виденье прекрасного там, где его нет. На свет во тьме, которую ты породил своим злым нравом. Зло растворяется при виде меня в тебе. «Хорошо, так хорошо, любимый...» Энтони проснулся рядом со мной. Он наклонился к моему лицу и поцеловал несколько сухие губы, подтянул одеяло из утиного пуха на мои оголенные плечи, целуя и их, прежде чем я проснулся. Свет из французских окон напоминал мне солнечный. Я перевернулся в твою сторону и чуть не провалился в щель между подушками, на что ты скрытно хохотнул, вызвав у меня неописуемую радость. Ты улыбался мне. И я не сдержал улыбки, чувствуя, как ты непривычно мне раскован. — Сегодня солнечно. Такая редкость. — Тоже самое могу сказать и про твое настроение. — Поспи еще немного, только семь часов пробило. Я привстал на локтях, но неловко упал на матрац, чуть застонав от боли ниже. — Тише, оставайся в постели. — У тебя бессонница? – спросил я, возвращаясь под одеяло. — Не могу спать, когда ты выглядишь так. — Как именно? – вспыхнул я, укладываясь на левый бок. — Так нежно. В тебе что-то поменялось. Даже запах. Совсем другой. Мне хотелось отшутиться по поводу того, что мы почти до трех часов ночи пролежали в стогу сена, но промолчал, прижимаясь телом к его фигуре, сонно ища ладонью его руку. Он улавливает мои действия и желание, самостоятельно скрепляя наши пальцы в замок, и настигая меня своими объятиями до самого позднего времени.