Антигерой

Второе пробуждение было столь мягким и тягучим. Я покосил свой взор на мужскую фигуру у французских окон, в которые посвистывал юркий язык ветра, подобный пламени, он обжигал его замерзшие руки и как бы согревал одновременно. Прижавшись лицом к матрацу, я скорбно прошептал: «и вроде бы живу я словно во дворцах, но нет мне покоя, как же все чуждо и запущенно». Эти слова соскользнули с нашей с тобой постели и донеслись до твоего уха, несколько взволновав сердце. Ты обернулся, воззрился на меня и тут же отвернулся, сжав в ладони деревянную трубку, снова затягиваясь и выпуская дым вишневого табака. Как приятно, сладко, непростительно пошло. Мужской запах пленял, стягивал руки в незримые веревки и принуждал меня все лежать, глазеть на тебя со спины и думать… Кто же я такой и как сюда попал? Не в этот дом, не на эту простынь, полностью испачканную моим потом и ощущением полной ненужности. Только сейчас я стал вновь осознавать, как пренебрег своим телом. Я отдался ему, иссяк ради его конечного удовлетворения и стал попорченным. Навсегда. Чужое напутствие, обнищавший я, и ты, что и взгляда мне не подал с самого утра. Словно и не было так хорошо вчера, будто бы не ты смеялся тогда утром, в то раннее, для нас уже воскресное, утро. Ты позабыл мою жертву, я же отдался сполна. Освященный моей любовью, как же так… Покинут вновь я, да и не взаправду был приручен. Скорее так, приворожен кормящею рукою. Энтони. Тони, милый мужчина моего разбитого сердца. Куда мне деть себя, как опомниться, если лишь от твоего небрежного касания я сковываюсь узами беспамятной любви? Что-то внутри жадно желает твоего тела, твоего запаха и присутствия. Но ты больше не смотришь на меня так, как смотрел до этого полновластного момента. Он перечеркнул мою жизнь на «до» и «после», вытянул силы на большие мысли. Я решился бежать от тебя, бежать, во что бы то ни стало, как можно быстрее, но страх и фантомная боль, что уже могла напомнить мне о том, как ты разделался с моим непослушанием в один из вечеров, дали мне смирение чувств. Ты причинишь мне горечь переживаний снова, если я отмахнусь от твоего всесильного опекунства. Но я скажу прямо и неуклончиво: твой огонь в душе погас, как только ты добился своего. Чудовище. Я был наивным ребенком, щеглом, раз поверил, что ты не такой. Весь твой облик — надежная маска, тебе нужно было соблазнить, добиться своего, но, увы, когда тебе самовольно отдают невинность, твой лик уже теряет заинтересованность. Как жаль, что мне приходится мириться с этим. Уже желаю, как бы лечь на дно той жизни, того низа гроба, что ты мне изваял не так давно. Мой бывший друг, мой премилый спутник в этом густом и влажном тумане, где я оступился, какую ступень жизни перешагнул, когда возвышенно просил тебя о большем? О том, что ты смог мне дать, о том, что дал и превратился в горстку пепла. И фитиль твой догорел дотла. Мой хороший. Мой последний. Мой, Мой. А вдруг твоя жена жива? И дети у тебя уже имеются, и любил ты меня просто так. Как луна любит заходящее солнце. Безответно. Я осмелился полюбить мужчину безответно? Какой стыд, какая небылица. Насмешник Энтони Старк. Последний, кто меня растрогал. Расчувствовался, погиб от твоего взгляда, полного новогоднего льда. Не растопишь, лишь мазнешь подошвой старых сапог, а подо льдом черная-черная мгла. Земля прошлого дня или года. Непроглядная вязкая грязь, а то была твоя необлагороженная душа. Как запущенный садик у ворот нашего с тобой дома. Слегка обветшалый, но прельщающий своей неповторимостью. Но опустевший. Как моя душа скончавшийся поздним утром того же дня. Хотелось завернуться в шубку, в плед, что теплее твоих рук, но я знал, что такой ткани не отыскать нигде, даже там, где бывают хрустящие как сухие ветки морозы. Обуянный страхом за будущее, представив смертную участь, мне решилось встать с постели и подойти к нему, тронуть разговор о том, что мне нужно в город. За чем угодно, мне нужно было именно в город именно сегодня. Он согласился. А я тут же разочаровался во всем белом свете. Вдруг я стал одинок так, как никогда и не был. И запах осени моментально преобразился в ледяной, такой зимний, как завеса мороза в утро января. Его невозможно было спутать или окрестить ветром с севера. Это ты дышал, твой покой обморозил мое сердце. Два последних одиночества на земле. Мне холодно подчас, и хочется прильнуть к тебе рукою, востребовать внимания или приятных тона нот. Но снова ты не смотришь на меня. На что я молчаливо, отрешенно сжимаю в ладони веточку от черничного куста. Мне хочется начать дышать по-новому, привыкнуть к твоей гордости бескрайней. В ней пахнет терпкою брусникой и медом, вкус молочной пенки на губах, еще то теплое ласковое восходящее солнце, что не прижигает темный волос на твоем лице. Ты, как оказалось, не умеешь любить долго. И в голосе твоем уже нет того юного, счастливого и желанного мною света. Он холоден, как все, что есть в тебе. Когда-то раньше казалось несомненным чудом то, как относился ты ко мне; со всей осторожностью и трепетом, так, словно я и ты — слияние неподвластной красоты и стати. Молодой, рвущийся к верхам недосягаемого дворца чувств мальчишка, и проживший достаточно лет мужчина, надеявшийся сказать мне, что любви никогда не существовало и вовсе, но наши волнения и увлечения друг другом — иной цвет в палитре. Мое ты вечное ненастье, в котором есть и свет, и мрак, но я осажден своей же мукой, молю о мягкой перине, о горячем чае с малиной рядом с тобой. Каков глупец… Дитя! Простак! Бездумная зверушка, что попала под колеса несущегося мимо еловых ветвей автомобиля. Растоптал мое достоинство, так я же поступлю с тобой отнюдь не так. Я не умею ставить вокруг чьих-то жизней высокие заборы, скрывающие за собой все или ничего. Но я знал, что за фасадом милого тебе куста боярышника скрывался целый мир, но ты, Энтони, открыть мне его заново был не в силах. Мы сели в машину, ты тронулся с места и даже не стал просить меня закрыть ворота у дома. Дорога была спокойной, боль в груди разрасталась горячим воском, растопленным пламенем от фитиля. Кто мы теперь для друг друга? Тони. Отчего твой голос больше не прорезал полотно молчания? Тони… Энтони… «Ты — моя роскошь. Моя вода, мой хлеб и чистейший признак моего бьющегося под костью сердца. Кто я без тебя? Почему жил и отчего забыл, как ты смотрел на меня мутным, беспримерно пораженным взглядом, когда я просил тебе об этом. О том, что уже свершилось. Мне было больно, но я не показал виду. Я не мог, уверен, тебе до того плевать, что мое тело не могло принять тебя и вынести твое насыщение моим стоном. Я не создан для того, чтобы ублажать тебя так, как надо. Я создан, чтобы отдаться морально, отдать сердце и душу, отдать слово. Оно важнее для меня тысячи ярких вспышек внизу живота. Оно важнее! Важнее, я не прекращу тебе твердить это. Но лишь твои поцелуи, они — исключение. Полное и безоговорочное. Тебе труднее всего понять меня, но кто же станет меня так хорошо и привычно не понимать, если не ты? Кто, Тони? Почему ты замолчал, если я теперь полноправно твой, если отдал все, что было?! Прижат к стене и жду, когда меня повесят, когда пережмут горло веревкой или выстрелят из винтовки. Ты не виноват, только я… Я, ты же знаешь. Тони. Прости меня, мне нужно оставить тебя. Пока еще не стало слишком поздно. Питер Паркер для Энтони Старка. Прости и прощай.» Я смотрел на твои руки, что сжимали пальцами руль в автомобиле. Великая утрата жизненного природного счастья, взятого от света солнечного диска. Оно ушло к другим. От меня так скоро стали ускользать и все давеча выдуманные стихи, незаписанные на листы или клочки бумаг. Словно я все сжег в той зеленой печи у нас в доме, там все так же пахло осенью и дымом от курительной трубки. Ушедший на вечные страдания, на муки, что по руки, нет, по горло заполняют твою комнату, в которой ты сидел в одиночестве. Оно настигает тебя, привязывает к тишине, а потом же ты, тот самый страдалец, становишься зависимым от своего же бездействия. Ты — мрамор, не ставший скульптурой умелого творца. Ты — гравий, что под ногами у людей шуршишь как листва. Последняя истома от твоих воздыханий. Невосстановимо. Больше нет нас, все утекло. Безвозвратно, далеко-далеко, где звон полевых колокольчиков встречается с шумом реки бурлящей. Непоправимо. Все течет, течет из меня радость жить. Жить больше не хочется. Ведь ты осквернил меня и теперь презираешь, я погиб от твоей руки. Что же может быть лучше? Что делать? Один вопрос в моей голове. Я рванул к воротам одного из дворов на неизвестной мне улице. Выскочил из машины и побежал между ревом шин, ругани водителей. Ты же бросил свое авто и ринулся меня догонять, крича что-то вдогонку. Пожилая женщина открыла ворота ключом и прошла вперед, как я забежал за ней. Она вскорости закрыла медный занавес, запретив Энтони ворваться в эту обитель голубеющих фонарей арки. — Пустите, откройте, немедленно откройте! Он сзади вас, его нужно вернуть, я обязан! Женщина в шали и с клюкой непонимающе взглянула на него, показывая жестами что-то мне и ему непонятное. Глухая. Она только решилась повернуться назад, как я испуганно скрылся в темноте, прикрыв рот рукой. Я потерял его. Он застыл в полном оцепенении. Его ладони покоились на медных прутьях ворот с готическими вензелями у замка. — Я так люблю тебя. Прошептал я, выходя из темноты, когда дама ушла в свою парадную, перед этим поправив свои седые волосы под льняным платком. Энтони продолжал сжимать леденящий кожу рук высокий забор, казавшийся ему вовсе не воротами, а проклятым разграничением наших душ. Моя рука коснулась его большой ладони, провела пальцами по его ногтям. — Я так люблю тебя. Тони. Я только твой. В моем сердце так темно, понимаешь? — Питер, я умру без тебя. — Умирай. Пока в моем сердце мгла, пока не рассвело, я буду хотеть быть в одиночестве. Оледенело поле наше. А ты и не познал, что я меж пальцев твоих рассыплюсь однажды. — Возвращайся ко мне. Прошу тебя, ты же так хотел нашего счастья. — Жизнь мне с тобой — каторга, кладбище умерших надежд. Да умри же ты в моих воспоминаниях. Я развернулся и стремительно направился прочь, но услышал резкий выстрел позади. Обернуться было до того страшно, что я посмел лишь опасть на свои ободранные колени, запоздало рассматривая размытую картину. Тебя нет. Показалось. Ты сел в машину и резко развернулся на дороге, а я остался сидеть на холодном асфальте, промокшего и покрывшегося первой коркой после ночных заморозков. — Как болит сердце… Шепчу я, поздно для себя обнимая плечи собственными холодными руками. — Как же хочется к тебе. Потянувшись к свету голубоватому над моей головой, я разглядывал покачивающийся плафон под медной плетью узорчатой. Сладок был наш месяц, горек был час разлуки. Распрощались навсегда? А любил ли ты меня? Я скажу, что вспомню лишь свою болезнь. Ты меня к себе приковал цепью, с усмешкой взирая, кормил, поил, а я погиб от твоего последнего поцелуя. Яд мой, отчего так болит сердце? Неужели ты настолько сильно дал мне знать о той любви, которую никому не дано понять. Так потемнело там, где было светло и гостеприимно. Нет уж тех гостей, мой друг, где тот свет, что недоношенным тулупчиком был развешен на стене? Что мне теперь искать в жизни, если тебя нет? И носить тот тулупчик будет кто-то другой? Изменник я, не ты. Бедный, бедный я…. — Мэй, я дома! Она испуганно поднялась с кресла и выронила пряжу, побежала ко мне и приложила свои ладони на мое лицо. — Где тебя носило? Где? — Я не помню. Меня похитили в один из вечеров в книжном магазине. — А я тебе говорила, что это низшее место, вот видишь, что произошло! Ты больше никуда не выйдешь, никаких подработок, у меня нет слов! Ты напугал меня звонком, скрылся и, пожалуйста, ты объявляешься вновь! Что тебя таким сделало? — Один человек. Он меня приручил. — Приручил? Что за слово такое, ты хоть понимаешь… — Мне так стыдно, что тебе пришлось все это сносить без каких-либо вестей. Но я рядом. Всегда буду рядом, теперь мы вместе. — Да-да, конечно. Потом обсудим все. Ты, верно, голоден? Проходи, вешай пальто. Оно мне кажется до боли знакомым… Питер, у тебя же не было такого… Она взглянула на меня и дотронулась до воротничка пальтишка, прислушиваясь к запаху. — Так похоже на пальто твоего дяди. Я на это ей смиренно промолчал, снимая его и вешая на крючок вешалки. — Пошли. Не думай о нем. Я требовал мысленно, чтобы она не упоминала его имени при мне, но задаром сам себе подкидывал воспоминания. Те, что хотел сжечь в той треклятой арке. Как же так, разворошил мои чувства, мой милый дружок. Опалил ты все в себе, посмотри, больше не взлетишь к звездам. Зато не заплутаешь среди вечерних сумерек. Тони, милый мой Тони. Как мне теперь заснуть, если сумел выкарабкаться из твоих оков? Я так хочу обратно, к тебе в неволю. Плени меня снова, мой нареченный. В печали и тоске по прошлому, я поел с ней пшенную кашу и выпил молока, на большее мне не хватило сил. К вечеру, часам к девяти я опустил свое бренное тело на холодный матрац в моей комнате. Стихли ветра за окном, пошел звонкий осенний дождь, напоминающий мне, что все за деревянной рамой еще живет, даже если я непрестанно становилось окаменелым мальчиком из чьих-то грез. Я скучаю по теплу в доме Энтони, по изразцовой печи, на которой нависли мокрые с улицы полотенца, на небольшой полочке стояли тарелки, что сушились от ключевой воды. Обернувшись назад, я увидел, как на стене висит картина. Ее раньше не было на этих ровно разлинованных обоях. Солнечно-оранжевые бархатцы, как у Тони в саду. И теперь, по вечерам, я разговариваю с этой картиной. От них веет родным запахом, сердце начинает биться чаще. Когда я касаюсь нарисованных стволов цветов, то словно верю, что они начнут со мной говорить, как в сказке. Услышу, как Мэй зажжет спичкой конфорку на плите, как поставит ковшик с молоком и скажет, чтобы я проследил за кипением. — Тони не звонил тебе? – спрошу я, помешивая горячее молоко в посуде. — Тони? Как ты его назвал? Я стыдно отвел взгляд, подтягивая на себе вязаную кофту. Изредка я начинал с тобой разговор первый. Но сегодня сорвался. — Он спрашивал про тебя в телеграмме. Сказал, как ты чувствуешь себя и попросил ответить мне незамедлительно. Я удивилась, что твой дядя уже так скоро прознал о твоем возвращении. Мое сердце кольнула игла сожаления. Желание исправить то, что уже натворил своими неумелыми руками. — Тони. Так я его назвал. Напиши, что поле все еще без пшеницы. Он поймет. Она осталась в недоумении, стоя у окна с цветочным горшком. Бархатцы. Мэй ласково улыбнулась мне, показала кивком головы на цветок. — Это его подарок для тебя. Я взял горшочек и вздохнул, пряча его за краем своей кофты. Оплел, как паук свою новую игрушку серебристой паутиной, и ушел к себе, ставя цветы на письменный стол. — Тони, Тони, Тони. Шептал я бутонам, зарываясь в их лепестках кончиком носа, слушая горьковатый запах. Как темный мед, сладок и невыносим. — Забери меня, забери меня к себе, Тони. Тетя осталась на кухне помешивать молоко на плите, запутанно ища ответы на свои вопросы. — От тебя одни беды, Старк. Произнесла она и вылила молоко в раковину. — Что ты с ним сделал…