Outside Reality. Avatar. The last Airbender. Вook 3. Fire.

Я боюсь только одного — быть недостойным моих мучений…

             Сколько раз за последний год я просыпалась с чувством, будто меня переехала бетономешалка? Какой этот раз по счету я не помню, но не первый точно. Тело ужасно ломило и при каждом вздохе мои лёгкие сжимались, словно фантик от конфеты перед тем, как полететь в мусорку. И когда мне, наконец, удается собрать все свои силы и открыть глаза, единственное, что я успеваю увидеть — яркий и ослепительный свет, как в операционной. Он настолько режет глаза, что я ещё несколько раз пыталась их отрыть, прежде чем привыкнуть. Когда же мне это удается, я привстаю на локтях и сразу же начинаю осматриваться, но ничего кроме белого пространства не вижу. Переворачиваюсь на живот и смотрю позади себя, но и там всё одинаково. Стены, потолок и пол, которые фактически отсутствовали, были белыми, сливающимися в один тон. Я была не в комнате или в каком-то другом месте со стенами, а в нематериальном мире, не имеющим очертаний. Я поднялась на ноги и снова огляделась. Ступни чувствовали опору под собой, но моё тело всё равно будто бы подвешено в воздухе, настолько действовало на мой мозг окружающее пространство. Легкие уже успокоились, я дышала тихо, размеренно, и тело перестало чувствовать ломоту. Я в немом недоумении крутилась вокруг своей оси, и в моей голове не возникло мысли лучше, чем идти хоть куда, лишь бы не стоять на одном месте, как истукан. — Эй! — я предприняла попытки дозваться кого-нибудь, хотя разум твердил мне, что это пустая трата времени. В этом месте я, скорее всего, абсолютно одна. Но что это за место и главное, как я сюда вообще попала?       Резко в моей голове всплывают события, произошедшие недавно, и я хватаюсь за свою дурную головушку двумя руками. Ну как так можно было, а? Всё же так хорошо шло, почему обязательно нужно было, чтобы закончилось всё катастрофой? Я держалась до последнего, старалась из последних сил, делала всё по высшему уровню. Мне казалось, что я научилась справляться со своими эмоциями, но в итоге переоценила себя. Меня смогли задеть, и пусть это было подло и нечестно, я всё равно на это попалась. Гэйзо затронул мою маму и получил за это. Я вроде как горжусь, что смогла отстоять свою честь, но в то же время мне стыдно. Я вышла из-под контроля, причем настолько серьёзно. Я до сих пор не знаю, в порядке ли сын Гадора и не задела ли я кого-нибудь из жителей Миоко. Последние несколько минут нашего спарринга я вообще смутно помню, а как всё закончилось, не помню вовсе. Сознание резко отключилось. Мне не было жаль Гэйзо, но мне было жаль потраченные усилия и время, которые я потратила на то, чтобы научиться сдерживать свои эмоции. Уверена, Гадору и Кине это ой как не понравилось. Они возились со мной, как со слепым щенком, а я не смогла оправдать их ожиданий, если таковые были. Ещё прискорбно то, что меня унесло так быстро. Словно и не было всех этих медитаций, уроков и слёз, которые должны были наставить меня на путь истинный.       Я вымученно промычала что-то невнятное, хватаясь за волосы, а потом дëрнула руки вниз, пытаясь привести мысли в порядок. Но уверена, что ничего более отрезвляющего, чем нахождение в неизвестном месте, нет. Глубоко вздыхаю, вернувшись к своему пути, и вдруг, замечаю что-то темное впереди. Оно стоит далеко, но через пару секунд я понимаю, что это дверь. Не думая, срываюсь с места и подбегаю к ней. Тёмно-коричневая, уже вся в облупившейся краске, полуразваленная и в паутине. В каких-то местах уже пошла плесень и мох. Такой, который появляется на отсыревшем дереве. Даже запах, казалось, витал в воздухе уже давно. Дышать было не выносимо.       Всё стало куда ещё более странно, чем было до этого. Но здесь, в этом, буквально, ослепительном местечке эта дверь — единственный выход. Я не знаю, но куда-то эта дверь должна вести, а это значит, что придётся рисковать. За ней может быть всё, что угодно. Мне пришлось собраться с мыслями и подойти к выходу ближе. Ручка была вся ржавая и в пыли, но моя рука легла на неё и слегка прокрутила. Дверь была не заперта, и я потянула её на себя. Она со скрипом отворилась и внутри было сложно что-то разглядеть, поскольку меня встретила темнота. Я ещё раз огляделась, но всё было так же — сплошное белое ничего. Ноги сами пошли вперёд, словно меня что-то вело в это неизвестное место, и я перешла через порог, очутившись в зале какого-то дома. Дверь за мной сама затворилась, и я дернулась от хлопка. Через секунду она рассыпалась и обрушилась на пол мелкими щепками.       Я не сразу поняла, что это за место. И дело не в том, что дом был настолько запущен, что в нём потерялся бы сам хозяин, а в том, что я, как бы не хотела, пыталась запереть глубоко в памяти всё, что связано с этим домом и его жителями. Когда-то в эти грязные, пыльные и полуразбитые панорамными окна светило яркое Солнце, а от упавшей в середину зала, огромной люстры, которая разбилась вдребезги, это самое Солнце превращалось в сотни мерцающих зайчиков. Когда-то мягкие диваны и стулья, журнальный столик, ковёр, вся кухня, да и вообще весь интерьер, что окружал меня — всё было настолько идеально и ново, что сейчас тяжело было видеть сплошную разруху. Лампы нигде не горели и единственным источником света служила дыра в потолке, что пробивала два этажа. Через неё в зал ворвались ветки дерева и раскинулись до самого пола. Дом был давно заброшен, видно невооруженным взглядом. Дышать в нём было трудно, пыли накопилось много, да и запашок от разлагающихся тканей мебели был так себе. Честно, я до сих пор не понимала почему я тут оказалась и почему это место так заброшено. Будто прошли сотни лет, как жители этого дома покинули его.       Тишина давила, и я решила пройтись. На полу были раскиданы вещи, битое стекло, какие-то бумаги и всякий хлам, разбором которого я решила не заниматься. Вокруг было очень сыро, вода на полу доходила мне почти до щиколоток. Я проходила все это аккуратно, как-будто боялась нарушить наведённый здесь беспорядок. Тихими хлюпающими шагами я пробиралась к лестнице на второй этаж. Каждая ступенька скрипела и, чем выше я поднималась, тем громче каждая из них шумела. Но не успела я подняться даже на середину, как откуда-то снизу раздалась мелодия Она была отдалённой, но я чётко понимала — это пианино. Или рояль. Определенно клавишный инструмент. Я развернулась и спустилась обратно вниз, а звук стал громче. Подойдя к кухне ближе, мои уши засекли, что мелодия идёт справа от зоны готовки. Тот самый тёмный коридор с двумя разными дверями. Из-за того, что света в доме не было, здесь было ещё темнее, чем в прошлый раз, когда я тут была. Ничего не разглядеть. Пока я пробиралась к источнику шума, чуть не упала, споткнувшись об ручку валявшейся швабры. — Вот чёрт, — прошипела я.       Мне, наконец, удалось добраться до цели. Та самая лакированная, отличающаяся ото всех, дверь. Она была единственная, которая не испортилась со временем. Всё такая же красивая и новая. В прошлый раз она была заперта, но в этот раз замка я не наблюдаю, но мелодию за этой дверью слышу отчётливо. Я дернула за ручку и толкнула дверь на себя. Та действительно оказалась открыта.       То, что я увидела, повергло меня в шок на целую минуту. В просторной комнате с панорамными окнами стоял черный рояль. Здесь было чисто, свежо и светло, я как будто перенеслась в другое измерение. От музыкального инструмента исходили солнечные зайчики, настолько он был отполирован и словно мерцал в золотистых теплых лучах. Я вошла в комнату, но до сих пор не видела, кто сидит за роялем. Я медленным, тихим шагом, затаив дыхание, подходила к источнику звука все ближе. Наконец, я дохожу до цели, и когда обхожу рояль сбоку, всё тело пробивает током, да таким, что меня словно что-то отталкивает на несколько шагов назад. Я нашла опору в выпирающей части музыкального инструмента и схватилась за него мертвой хваткой.       На рояле играл Макс.       Он сидел так ровно, его пальцы порхали по клавишам, а взгляд был направлен на листы с нотами. Парень выглядел так же, как в последнюю нашу встречу. Он вообще выглядел так, будто мы виделись с ним вчера. Но это было давно. Хотя для меня это было одновременно и секунду и вечность назад.       Приехав к нему в дом, моя цель была простой и схожей с его. Мы оба готовы были плюнуть на его проблему, но оказалось, что это не так просто, как казалось на первый взгляд. И все те осложнения создала я сама. Мы стали ближе, и после разговора с подругой я задалась идеей, что Максу надо помочь, а кто, если не я, займется всем этим. Мне было четырнадцать, я искренне верила, что мой детский и упрямый характер сможет помочь ему снова полюбить жизнь. От части, я оказалась права, но не заметила, как сама попалась на его обаяние. И если бы я знала, что все так обернется, то была бы настойчивее, когда мама отправляла меня в этот злополучный дом.       После происшествия с разбитым стеклом и моей раной, Макс ещё долго меня избегал. Я старалась сгладить углы, но он упрямился. В один из вечеров я, не спрашивая разрешения, ворвалась в его комнату на чердаке. Парень лежал на кровати, но когда я проникла на его территорию, слез со спального места, прожигая меня взглядом. — Что ты здесь забыла? — спросил он тогда, но я не ответила на его вопрос, рассматривая комнату.       Маленькая, темная, как спальня Графа Дракулы, с большой кроватью возле треугольного окна, письменным столом с кучей фоток и компьютером, а в углу, возле выхода, стоял шкаф. Осмотрев комнату еще раз, я поняла, что он ему особо то и не нужен. Практически все его вещи были разбросаны в разные стороны. — Как ты можешь жить в таком бардаке? — я подошла к столу и взяла книгу, открыв ее на месте, где была закладка. — «Первая любовь — она же всегда и последняя», — я прочитала цитату, выделенную ярким маркером. Перевернула обратно на обложку и прочитала: — Гийом Мюссо. «Я не могу без тебя». Мило. Любишь романы? — Это моя комната и мой бардак, — Макс выхватил книгу у меня из рук и положил обратно на стол.       В его комнате было жарко, и даже кондиционер не спасал. Я задалась вопросом, который мучил меня давно. — Почему ты ночуешь на чердаке? Тебе не тяжело подниматься сюда каждый раз? — парень молчал и его немые ответы, которые, я уверена, были стали меня раздражать. — Брось, это же просто вопрос. Я хочу мирно существовать с тобой в этом доме до конца лета.       Парень закатил глаза и глубоко, как мог, вздохнул. Блокада была прорвана и дело осталось за малым — завоевать доверие Максима. — Хотел, чтобы хоть что-то осталось от моей прошлой жизни. Родители противились и отговаривали, но в итоге сдались, — он пожал плечами. — Сами виноваты, воспитали такого упертого барана.       Тогда я рассмеялась, и Макс, на моё удивление, улыбнулся моей реакции.              После этого разговора мы уже не отходили друг от друга. Мы стали чаще общаться, и благодаря моим уговорам, Максим стал завтракать, а после и обедать со всеми за общим столом. За неделю его поведение изменилось так, что я уже и не думала об отъезде. Время я проводила изумительно. Мы часто выходили гулять, вместе читали комиксы, и парень даже научил меня играть в какую-то компьютерную игру, название которой я даже и не знала. Его одобрительные вскрики, когда я побеждала врага в виртуальном мире, заставляли меня гордиться собой. Мы настолько сдружились и так хорошо проводили время вместе, что совсем забыли про его недуг, который иногда ещё приносил Максу неприятностей. Хорошо, что он стал принимать лекарства. Его родители были на седьмом небе от счастья. И мы отлично жили этот месяц, не думая о плохом. Максим снова начал жить, строить планы, мечтать. И кто знает, может быть, все действительно наладилось бы так, что мы могли бы видеться за пределами его дома, где было столько возможностей. Наши сумасшедшие игры и бои подушками не сравнились бы с масштабом нагрузок на его легкие, предположим, на том же самом море. В тот момент его организм бы не выдержал, но он верил, что всё образуется, что всё будет, как прежде. Родители его в это тоже верили.       Так же, как и я              Но как быстро он вернулся к жизни, так же быстро ему пришлось снова проходить через ад. Жаль, что меня в тот момент не было рядом. Я помню это так четко, словно все произошло недавно, буквально пару дней назад. В одно утро они уехали в больницу на химиотерапию и чтобы узнать результаты лечения. Препараты, что пил Максим, и химия должны были остановить распространение рака, так мне объяснили. Вернулась семья только к обеду. По их лицам было видно, что не всё хорошо, но все убедили меня в том, что рак не развивается дальше и ремиссия по прежнему стабильна. И я купилась на это. Но неладное я почувствовала уже к вечеру, когда родители приехали без звонка. Приехали для того, чтобы забрать меня домой. Мы уже отпраздновали моё день рождения, на улице было тридцать первое августа, и ещё в середине месяца мы решили, что на линейку первого сентября я не пойду. В запасе у меня было три дня, я не хотела уезжать так рано. Но все были непреклонны. Каждый житель этого дома и его гости всеми силами в тот день увозили меня домой, ссылаясь на то, что близкие в городе хотят отпраздновать моё четырнадцатилетние. Я долго и упорно сопротивлялась, но им удалось меня уговорить. С горем пополам, я собрала вещи, всё ещё чувствуя, что что-то не так. Единственным, кто не вышел провожать нас в дорогу, был тот, кого я ждала больше всех. Ни когда я собирала сумку, ни когда со всеми прощалась. Я хотела подняться, но его мама остановила меня. Они все практически силком усаживали меня в машину. В тот день заднее сидение родительской машины было теснее, чем обычно. На меня давило общее взбалмошное настроение и то, что приходится так рано уезжать. Когда машина тронулась и отъехала на приличное расстояние от дома, я напоследок обернулась назад. За территорию дома вышел Макс. Он встал около ворот и смотрел нам вслед. — Мам, подожди! — крикнула я, нагибаясь к переднему сидению. — Милая, мы уже торопимся. Нам надо… — Остановись, мам! — взмолилась я, вцепившись в водительское сиденье. — Пожалуйста.       Тогда я не подала этому значения, но они с отчимом переглянулись несколько раз сомнительными взглядами. Я помню на лице матери горечь и отчаянье. Если бы я тогда знала, никогда бы не уехала от него. Машина медленно затормозила, и я вылетела из неё, как пуля и побежала к нему. Макс не бежал, но он шёл ко мне на встречу, и я вжалась в парня как в подушку с одеялом зимним утром. Я так привязалась к нему за это короткое время, что отпускать его совсем не хотелось. Моё нутро словно чувствовало, что это последний раз, когда мы с ним видимся. Я просто держала все плохие мысли в самом потаённом уголке сознания, а на первом плане у меня были цели и мечты, к которым мы бы тогда шли вместе.       Девятнадцатого сентября этого же года, через месяц после моего отъезда, вечером, ровно в одиннадцать часов в одном из его лёгких началось кровотечение, а в одиннадцать часов и семь минут, из-за осложнения и перепада температур, парень задохнулся, так и не успев позвать на помощь. Как после мне потом расскажет Анастасия Николаевна, в тот день Максим хотел написать мне, потому что нашли рядом с его мертвым телом телефон, в котором был открыт наш диалог. В тот день его мама последний раз видела сына живим, когда он пошёл за телефоном к себе в комнату. Назад Максим уже не спустился. Двадцать второго сентября Анастасия Николаевна позвонила маме. Был вечер, мы сидели у бабушки, и женщина позвонила уже после похорон. Как потом окажется, чтобы я не так страдала никто не сказал мне о них, но они ошибались на этот счёт. Я видела, кто звонил маме, и когда та побледнела и перевела взгляд на меня, внутри всё покрылось льдом, а сердце, кажется, остановилось на несколько секунд. — Нет, — только и смогла прошептать я, прежде чем кинуться в истерику.              Меня унесло так быстро и сильно, что успокоить удалось всей семьёй только спустя два с половиной часа. Перед истерикой я вспоминал, что в то время, когда умер Максим, я действительно с ним переписывалась. Он печатал что-то в социальных сетях, но так ничего и не отправил. После этого я отходила ещё очень долго. Вскоре, мама расскажет мне, что никакой ремиссии в последний месяц у парня не было, рак прогрессировал и никто не сказал мне об этом. Увезли они меня раньше, чтобы я не, дай Бог, не застала этот момент, если бы он произошёл раньше моего отъезда. Я злилась на неё, злилась на его родителей и на него самого. Все молчали и ничего не предпринимали для того, чтобы спасти его. Но через время я всё же начала остывать, простила маму и на время заставила себя забыть всё, что было связанно с этим домом и с его обитателями.       В новый год я окончательно всё забыла практически на целый год. И вспоминать это всё сейчас ещё труднее, чем я себе представляла.              Меня дернуло назад, в реальное время. Я отшатнулась от рояля, за которым Макс всё ещё играл какую-то медленную тихую мелодию, но у меня в голове она периодически звучала громче, чем нужно. Тело задеревенело, не двигалось, а глаза прожигали силуэт друга, который уже как год покоиться под могильной плитой, но сейчас я уже даже и не знаю. Кажется, окончательно сошла с ума. Он спокойно занимается своим делом и не замечает меня. По крайней мере, я так думала. — Что, я настолько красивый, что не можешь отвести от меня взгляда? — тело покрылось мурашками, когда я услышала его голос. Он не повернулся, но явно заметил моё волнение. Кроме нас двоих здесь никого не было. Я молчу, поскольку не знаю, что сказать. Я вообще не знаю, что мне делать. Сердце так и орёт, чтобы я кинулась к Максу с объятиями и больше не отпускала. До того, как попасть в этот мир, я скучала по нему каждый божий день. Мне не хватало его до ужаса сильно. И сейчас он снова здесь, я вижу и слышу его, и это здорово пошатывает мою и так через чур хрупкую психику. — Не стой как истукан, садись рядом.              Готова поклясться, что это кошмар, из которого мне не особо хочется выбираться. Я стою и не решаюсь шагнуть, а он всё ещё смотрит в ноты и играет мелодию, которую мои уши уже перестали улавливать. Я слышу его дыхание — ровное и тихое, и своё, которое замирает и срывается каждую секунду. Я делаю первый шаг к роялю, не отрывая взгляда, обхожу Макса со спины, и, всё ещё находясь по ту сторону сознания, сажусь рядом с ним на мягкий диванчик. Мои руки нервно сжимаются, и я кладу их на прилипшие друг к другу, от напряжения, колени. Медленно, с паузами, будто ожидая чего-то страшного, я поворачиваю голову в сторону парня. Глаза нещадно жжет, и через несколько секунд по моим щекам слезы уже прочерчивают мокрые дорожки. Я чувствую тепло от его тела, оно передается мне. Его дыхание тоже слышу и чувствую, как он часто моргает, поджимает губы и морщит нос, когда нота пролетает мимо. И я чувствую как бьётся его сердце, причем очень отчётливо, потому что моё, похоже, остановилось. Максим живой, сидит со мной рядом, дышит полной грудью, и будто бы не было этого тяжелого года, этих событий. Я чувствую себя странно, но так, словно я дома.       Вдруг Макс резко перестает играть и вокруг окончательно повисает тишина. Он поворачивает голову в мою сторону, и мы встречаемся с ним взглядами. Сердце пробило удар, но я не отвернулась и продолжила всматриваться в его потухшие глаза, которые не выражали радостных эмоций. Какое-то время мы смотрели друг на друга, и мне сложно было совладать с эмоциями. Осознания, почему сейчас это всё происходит со мной, не появилось, и я просто существовала в этом моменте, роняя тяжелые слезы на сведённые колени. — Тебе надо отпустить, — произносит Макс, и я сжимаю кулаки, чтобы хоть как-то себя контролировать. — Что отпустить? — спрашиваю я осипшим, грубым голосом, потому что ком в горле не дает говорить нормально. — Меня, — он говорит это так чётко, и в моей голове его ответ ещё несколько раз отзывается эхом. Внутри смешались боль и отчаянье. Как он может такое говорить? Как я могу отпустить его? Это невозможно. Сделать это, значит забыть его. — Я не могу, — отвечаю я, сглатывая горечь во рту. — Ты не можешь меня просить об этом. — Но я прошу, — он кладет руку поверх моих сжатых кулаков, и я чувствую тепло, которое от него исходит. Зажмуриваю глаза и всхлипываю, ощущая обжигающие капли, стекающие по моему подбородку. Это невыносимо. Слишком страшно. — Я должен был сказать, знаю, но мне казалось, что так я смогу тебя уберечь от ненужного стресса. — Я так скучаю по тебе, с того дня я всегда по тебе скучаю, — сквозь слезы шепотом говорю я, и мне кажется, что мы снова прощаемся. Моя левая рука разжимается и хватает его руку. Мы держим друг друга, но в голове лишь одна мысль: «Кто-то один останется здесь». Но я всеми силами стараюсь эту мысль прогнать. Я не отпущу его снова. — Тебе надо жить дальше. У тебя ещё все впереди и я не хочу становиться тем, кто тянет тебя вниз, — шепчет Макс, стирая слёзы с моих щёк, но бесполезно. Новые все равно оставляют мокрые следы. — Мы хотели многое сделать вместе, у тебя было столько планов, — я уже слегка успокоилась, но эмоции всё еще берут вверх над телом. — Я верила и хотела, чтобы все было так, как мы запланировали. — Иногда нам просто нужно смириться с тем фактом, что всё складывается не так, как нам бы того хотелось, — Максим пронзительно смотрит в глаза, и я верю ему. Снова ему верю. — Отпусти меня и не держи так сильно. Оставь место в своём сердце для других близких тебе людей. Сейчас у тебя есть шанс это сделать. — Я не хочу тебя забывать. — И не надо. В твоей памяти я буду всегда, но перестань держать меня. Ты должна принять то, что меня больше нет и идти по своему пути дальше.       Я понимала о чем он говорит и знала, что рано или поздно надо было это сделать. Мне всегда казалось, что если я буду готова отпустить его, то и забыть тоже буду готова, но я никогда не смогу этого сделать. Я любила его всем сердцем, и кто знал, что за столь короткое время мы станем друг другу такими родными. И до сих пор не могу объяснить себе, что это было — первая любовь или просто детская привязанность. Но его нет и больше не будет со мной рядом, а моя жизнь и без того сейчас сложна и запутана. Принять решение надо в эту секунду и попрощаться, пока есть шанс. Сказать хоть что-то не дает всё ещё тот самый большой ком в горле. — Станет легче, когда ты это сделаешь, — шепчет парень и отпускает мою руку. — Иди, тебя впереди ждёт жизнь, которую ты должна прожить счастливо.       Я через огромную силу воли встаю с мягкого диванчика и на ватных ногах иду к двери, через которую вошла в эту комнату. Она всё ещё открыта, но я всем сердцем желал, чтобы она была заперта, и я смогла бы ещё хоть немного побыть с ним напоследок. Не хочу уходить, но надо. Надо отпустить и идти дальше. Боюсь представить, что ждет меня за этой дверью, но все равно ступаю через порог. Оборачиваюсь и вижу, что Макс стоит около рояля. Как и в нашу последнюю встречу. Он смотрит мне в след, но в этот раз я не побегу к нему на встречу, мне уже пора идти. — Я буду всегда помнить тебя, — спокойно говорю, но на глазах все равно слёзы. — Я знаю.       Он улыбается так искренне, так, как улыбался при жизни. Она была короткой, но в моей памяти Макс будет жить вечно. Я отпущу, но не забуду. Дверь в комнату с роялем сама захлопывается, и в последний момент я вижу как его глаза загораются жизнью. Они были тусклыми, мертвыми на вид, но в последнюю секунду пылают всей его сущностью. Резко, словно волна обрушивается на берег, по моему телу пробежал табун мурашек и в груди приятным теплом растеклось чувство свободы. Я вздыхаю воздух всей грудью и ощущаю прилив энергии. Принятие смерти Макса дало мне силу, чтобы я смогла шагать в будущее уверено.       В темноте заброшенного дома я слышу разговоры и бодрую музыку. Они как будто где-то далеко, но я точно улавливаю посторонний шум. Выхожу в зал и направляюсь к двери на улицу. Звуки стали громкими и отчетливыми, и я стала чувствовать неладное. Подхожу к выходу и дергаю ручку на себя. Дыхание замирает, когда передо мной предстает площадь моего родного города. Шум и гам вокруг, люди в зимней одежде, играет музыка, и никто не замечает дверь, через которую я на всё это смотрю. Ноги ведут меня через порог, и я оказываюсь на улице. Тело на секунду пробирает дрожью от холода, но затем пламя внутри меня даёт о себе знать, и я двигаюсь через толпу. На пол пути останавливаюсь и, обернувшись, не наблюдаю двери, через которую пришла. Исчезла. Что же, посмотрим, что на этот раз мне тут приготовили.       Холод меня не тревожит, моё тело снова под защитой огненной магии и тепло внутри согревает меня. Двигаюсь мимо танцующих и веселящихся людей, вокруг бегают дети с шариками и игрушками из лавок с подарками. В центре площади стоит елка, освещенная тысячами разноцветных огней. И тут я торможу. До меня доходит, что именно здесь происходит. Из груди вырывается резкий выдох, я останавливаюсь возле входа в парк, на приступке, и осматриваюсь вокруг. Это новый год. Гуляния на площади в новогоднюю ночь, ту самую, когда моя жизнь оборвалась и началась другая.       Я занервничала, руки затряслись и мне стало по настоящему страшно. Вокруг меня беззаботно ходили и праздновали новый год прохожие с родными, с детьми. Никто из них не разу не помыслит о том, о чём сейчас думаю я. Моё дыхание участилось и изо рта клубился пар. Я беспокоилась и в голове держала всего одну мысль: «Только не это».       Первый залп полетел незаметно. Все люди на площади охали и ахали, когда заряд взорвался в воздухе, окрашивая небо красными вспышками. Затем второй — золотого цвета; третий, четвёртый, и на пятый залп раздался первый выстрел. Он пролетел где-то рядом со мной, и я машинально пригнулась к земле, закрывая руками голову. Дальше всё пошло так быстро, будто в перемотке. Люди начали падать на асфальт рядом со мной. Одна женщина упала перед моим лицом так, что я видела в её лбу дыру, из которой сочилась алая горячая жидкость. В истерике я подскочила на ноги и побежала вверх по лестнице в парк, но что-то заставило меня повернуться в сторону торгового центра. В направление того места, откуда я убежала, сквозь толпу пробиралась моя точная копия. Я затормозила, так и не добравшись до парка, и наблюдала за тем, как она куда-то бежала, держа возле уха телефон. Вскоре моя сестра-близнец остановилась недалеко от лестницы, на которой стояла я, заострив на чем-то внимание. Я проследила по её взгляду до той, на кого она смотрела, и ноги подкосило от внутреннего удара. На другой стороне стояла мама, держа в руках телефон. Она улыбалась, и на секунду время будто остановилось, но вскоре улыбка с её лица исчезла так же быстро, как и с моего. Из родного тела вылетела пуля, порвав куртку и оставляя в ней дыру, от которой, вскоре, начнёт расползаться тёмное пятно. Из рук мамы выпадает телефон, разбиваясь о землю, и она следом за ним, словно в замедленной съёмке, оседает на землю, вскоре полностью упокоившись на ней. Время на мгновение замирает, и я смотрю на упавшее материнское тело, абсолютно не понимая, зачем всё это. Кто это делает? Зачем снова заставлять меня проходить это? — Мам! — оглушительный крик, как выстрел, вырывает меня из этой затянувшейся сцены. Моя копия бежит в сторону нашего с ней родного человека и падает возле него на колени, подхватывая голову. Звуки вокруг стихли, словно кто-то убавил громкость, они отходят на второй план, и я слышу только истерическую мольбу, громкую и пронзительную. Моя копия кричит, качается из стороны в сторону, как умалишённая, а я стою и не знаю, что делать. Чувствую только невыносимую боль и жжение, которое снова опаляет мои щёки. — Господи, мам! Давай, очнись! Пожалуйста!       Я чувствовала её эмоции, каждой клеточкой тела ощущала всю её скорбь и боль, потому что она — это я. Моё горло саднит от криков, но я не кричу, и мои руки чувствуют всё ещё теплое тело мамы, хотя стою в десяти метрах от них. Вымученный всхлип и последующие за ним рыдания предательски накрывают меня в момент, когда я уже бегу через толпу в сторону себя и мертвого тела своей матери. В голове нет ничего, кроме мысли о том, чтобы тоже кинуться к родному телу и забрать всё её оставшееся тепло себе. Но я забыла, что в тот день не только мама словила пулю одного из террористов, но и человек, за чью жизнь я боролась последние несколько месяцев. Я слышу ещё один выстрел. Из водопада звуков, где смешались и крики, и полёты пуль, и звуки падения тела о землю, я слышу только одну дробь ружья. Окружающий меня мир снова в секунду застыл, и я дернулась вперёд, расталкивая уже не суетившихся людей в стороны, добравшись до своей цели. Из лёгких будто выбивают последний воздух, сердце сжалось так, что я машинально схватилась за ткань кофты в районе груди. Тело дернулось на шаг назад. На земле, рядом с маминым телом, в кольце, которое как-будто образовали застывшие люди, лежало моё четырнадцатилетнее убитое тело. Оно упало возле ног родного мне человека, больше не издавая ни крика, ни вздоха. По розовому пуховику, в месте, где находиться сердце, начало расползаться пятно. Куртка была светлая, поэтому алый, кровавый след был чётко виден и вызвал у меня ужас, который ледяным потоком обрушился на всё моё сознание.       Вокруг тишина, и только мои рыдания, которые эхом отдаются в голове, уверяют меня в том, что я сама ещё жива. Меня мутит от вида собственного мертвого тела и тела мамы, но я продолжаю смотреть, заставляя себя сомневаться в трезвости своего рассудка. Отключить бы себя, чтобы не помнить этого момент, не видеть этот кошмар и просто пропасть где-нибудь, чтобы никто не нашёл. Я плачу, слёзы уже залили всё моё лицо и с подбородка, непрекращающимся потоком, льются на землю. Я стараюсь успокоить себя, поглаживая рукой голову, ото лба до шеи, но не помогает. Движения настолько нервные и грубые, что я невольно все равно отдергиваю руки от себя. Пару раз заостряла внимание на маме и тогда меня уносило, без вариантов вернуться назад. Даже вид собственной смерти не ломает меня так, как смерть мамы. Кто это всё придумал? Для чего я здесь и смотрю на это? Где я вообще и почему опять должна проходить через всё это? Я не хочу, меня не должно здесь быть и её тоже. Так нельзя, не то чтобы говорить, но и даже думать, но в момент, когда я подошла в истерике ближе к двум знакомым мне простреленным телам, мысль была одна: «Это должно было случится с другими, не со мной. Кто-то другой должен был умереть». И я ненавидела себя за то, что мне был дан шанс возродиться в другом мире, а не ей. В глубине души, меня давила вина за то, что я так долго не помнила того, что произошло. А всем сердцем винила себя за то, что не смогла её спасти. Не спасла маму.       Вдруг, в этой, по истине, мёртвой тишине раздалась мелодия звонка. У кого-то в толпе звонил телефон, и он так громко отзывался в моей голове, что я поняла — звонок идёт от кого-то поблизости. Но мамин телефон лежал беззвучно, значит это её, моей копии, который она обронила, когда маму подстрелили. Я на трясущихся ногах пошла сквозь толпу, не оборачиваясь на страшное зрелище, от которого ушла. У меня кружилась голова, дыхание уже сбилось не на шутку, и я, фактически, хрипела, а не дышала. Лёгким воздуха категорически не хватало, даже не смотря на то, что я гоняла его туда сюда, как сумасшедшая, чтобы успокоиться. Моё состояние легко можно было спутать с лихорадкой у неуравновешенного человека. Не смотря на холод вокруг, внутри меня бушевало пламя, из-за которого лоб покрылся испариной. Я чувствовала, как от переизбытка эмоций вся насквозь взмокла. Хотелось лечь прямо на землю, поскольку меня уже настигло гнетущее недомогание и полное отрицание происходящего. Сквозь пелену я смогла увидеть гаджет, валявшийся на асфальте возле ног застывшей толпы. Подойдя ближе, мне не сразу удалось решиться на то, чтобы поднять его. Но сделав пару глубоких вздохов, я присела на корточки и дотронулась до вибрирующего телефона, аккуратно перевернув его экраном вверх. Рассудок вот-вот должен был покинуть меня, тело забилось в лёгкой дрожи, ускорено переходящей в неконтролируемую. На дисплее, который разбился в некоторых местах, было чётко видно, кто звонит. Мама. «Это невозможно», — подумала я. — «Я же только что от туда ушла, она не может звонить».       Мозг вообще перестал что-либо понимать. Я зажмурила глаза в надежде, что вся эта вакханалия прекратиться, но раскрыв их, в моих руках всё ещё светился экран с именем контакта, который уже мёртв. Я чувствовала, что сил уже не хватает, что меня настолько морально вымотали эти воспоминания, но большой палец всё равно сдвинул кнопку ответа в сторону, и я медленно стала подносить телефон ближе к лицу. Опасаясь, трясущимися руками, которые уже еле держали смартфон, я приложила его к уху. На той стороне трубки была тишина, никто даже не дышал. Я тоже молчала. Где-то через пол минуты я поняла, что молчать слишком долго нельзя. — Мам? — не знаю почему я не сказала «Ало» или «Кто это». Казалось, я была уверена, что ответит именно тот, кто звонит. Но в трубке была всё та же тишина, не намека на ответ. — Милая?       От неожиданности мои глаза сами по себе зажмурились, да ещё с такой силой, что появились белые точки от напряжения. Я отдернула телефон от уха, откидывая его в сторону. Её голос звучал настолько реалистично, что я готова была поверить в то, что она жива. Но этого не может быть. Я держала её тогда, я видела, что она не дышала. Я помню это. Я же не сумасшедшая. Кто все это делает? Кому это надо? Я не хочу больше в этом участвовать. Тут в тишине снова раздался звонок. Я закрыла руками уши, больше не имея сил выносить это всё. Истерика поглотила меня полностью, и успокоиться я уже не могла. — Хватит! Хватит! Хватит! — не сосчитать, сколько раз я это повторила. Мелодия звонка проникала в голову, залезала под кожу в самое основание мозга. Отравляла, уничтожала меня изнутри. С каждым гудком от меня как-будто отдирали плоть, настолько это было невыносимо.       Продолжилось это всё до тех пор, пока меня не вырубило. Словно кто-то ударил сзади по голове и перед глазами в последнюю секунду вспышкой пронеслась площадь моего города. Звонок стих, и я больше ничего не слышала. На время настало умиротворение, которое дало мне возможность набраться сил.       В следующий раз я уже проснулась с более лёгкой головой и сознанием. Открыть глаза сейчас было легче, чем тогда. Вокруг не было ничего яркого, но внутри сразу же по пробуждению возникло неприятное ощущение. Я помнила о том, что произошло недавно и мне не хотелось испытывать это вновь. Моргнув несколько раз, я всё же остановила свой взгляд на потолке, обклеенном обоями бежевого цвета с узором в виде спиралей, на концах которых покоились пышные цветы. Слишком знакомый узор, чересчур. И запах. Запах в воздухе настолько режет рецепторы, что я принюхиваюсь посильнее, чтобы убедиться — так пахнет кондиционер для белья, которым пахло практически всё в этом доме. В мамином доме. Я вскакиваю и, оставаясь в положении сидя, осматриваю комнату. Белые обои, тонкая кружевная тюль и темные шторы раздвинуты по бокам окна, небольшой плазменный телевизор, подвешенный над чёрной матовой тумбой со стеклянными дверцами, большой шкаф с зеркалом возле закрытой двери. До боли родная комната, в которой я жила. Я дома, у себя в квартире. Я спала на этой большой кровати вместе с сестрой, но спальное место всегда казалось нам слишком большим даже для нас двоих. В нашей комнате постоянно гуляло солнце, поэтому в квартире она была самой жаркой из всех. И сейчас, находясь под тонким пододеяльником, мне всё равно было душно.       Я скидываю ненужную ткань, опуская ноги на прохладный пол. Вокруг тишина, ни звука не слышно, кроме лёгкого посвистывания ветерка, который гуляет в комнате туда сюда через открытое окно. Я дохожу до двери и сначала не решаюсь открыть её сразу, но собравшись с духом, цепляюсь за гладкую лакированную ручку и тяну на себя. Дверь с щелчком отворяется, и передо мной появляется зал. Свободная большая комната с мягким серым диваном, напротив которого на длинной тумбе стоит телевизор. По бокам от дивана стоят кресла, а между ними круглый стеклянный журнальный столик. На нём лежит телефон, но я не придаю этому значения в первый раз. Я вся в тянущейся неге ностальгии. Сердце сжимается от того, что я снова оказалась дома. После того, как я всё вспомнила, я много раз возвращалась душой сюда. И сейчас мне не было дела до, выбивающихся из привычной картины, вещей. Меня как-будто не год не было, а пару часов. Всё так же как и в последний раз, когда я уходила из этой квартиры на площадь. Даже запах остался тот же. Лёгкий шлейф лавандового кондиционера вперемешку с маминым парфюмом. Невероятно. Столько тепла в этой квартире, столько воспоминаний. Я всегда захочу вернуться сюда, сколько бы лет не прошло. И через что бы я не прошла, мне всегда будет не хватать части своего детства.       В своих мыслях я ступаю на ковёр, который всегда казался мне слишком жёстким. От времени он уже слегка поистёрся в некоторых местах, но мама продолжала держать его в квартире. Мне было не понятно для чего, но хозяин — барин. Тишина позволяла мне сосредоточиться на воспоминаниях и мелких предметах в квартире. Каждая вещь значила для меня что-то особенное, родное. Я трогала почти всё, что видела, проводила пальцами по стенке с фотографиями. Зацепившись взглядом за одну из них, рука сама потянулась за рамкой. На фото была изображена моя семья. Это был день рождения бабушки. В тот вечер она заставила нас всех уместиться на небольшом диване, чтобы запечатлеть то, что все собрались и, наконец, провели время вместе. Я улыбнулась воспоминаниям, в особенности о том дне. Такое вряд ли когда-то повториться снова, но я бы заплатила за это любую цену.       Меня пробивает током, когда в квартире раздаётся знакомый рингтон. Я сжимаю в руках рамку с фото и оборачиваюсь. На журнальном столике вибрирует телефон, который вот вот упадёт на пол. Страх, что был до этого, потихоньку возвращался, но я держала себя под контролем. В какой-то момент поняла, что хочу поговорить с ней. Кто бы меня не держал здесь, ему надо, чтобы я поговорила с мамой. И мне это надо. Будет сложно, я скорее всего сорвусь, но ощущаю острую необходимость снова услышать еë, хотя понимаю — это не она, всего лишь еë голос.       Я ставлю фото на место, после этого, не отрывая взгляда от телефона, подхожу к стеклянному столику. На экране действительно написано «мама». В горле пересохло, и я машинально облизываю губы, сглатывая тяжёлый ком. Внутри успокаиваю себя тем, что мне нужно с ней просто поговорить, объясниться. Возможно, мне станет легче, и я… Смогу отпустить еë. Но это будет куда сложнее, чем было с Максом. Намного сложнее. Но глубоко вздохнув, я беру в руки телефон и смахиваю кнопку ответа в сторону. Подношу гаджет к уху и в этот раз решаю не медлить с первыми словами. Чем быстрее, тем лучше. — Алло? — голос начинает дрожать, но я держусь. — Больше не бросишь трубку? — это и правда еë голос. Такой, какой я его помню. — Нет, не брошу, — отвечаю, но в ответе не уверена. Не знаю, как пойдёт разговор. — Как у тебя дела? Хорошо себя чувствуешь? — вопрос настолько будничный, простой, будто мы только недавно созванивались. Всё так… По родному.       Я поджимают губы и закрываю глаза. Как ответить ей? Хочется вывалить всё разом, но что-то внутри держит этот порыв. Если я начну, то мы не сможем поговорить спокойно. Я молчу, не знаю, какие слова подобрать. Этот страх, что был в начале, развивается медленно, но верно, нарастая на подкорке мозга. Ком в горле постепенно начинает подступать, и я проглатываю его, чтобы раньше времени не бросить трубку. Осознаю, что нужно что-то сказать, но в голове всё перемешалось. Волнение сковало тело, а рука сжала телефон сильнее. — Малыш, — голос мамы выдаёт столько сочувствия и нежности, что я не справлюсь с нахлынувшими эмоциями. — В твоём молчание столько слов, зайка. Поделись со мной.       Она всегда так говорила. Когда что-то случалось в школе или в другие моменты, когда еë не было рядом, я часто не справилась с проблемами и замыкалась в себе. Это было не всегда, но чаще, чем мне бы того хотелось. И еë фраза постоянно повторялась и была адресованна лишь мне одной: «Можешь молчать, я знаю, что ты многое хочешь сказать». После этого она давала мне время, прежде чем я всё равно делилась с ней тем, что меня беспокоит. Но сейчас всё не так. Я понимаю, что мама не настоящая, но еë голос такой живой, такой настоящий, что я все равно боюсь, что, хоть и иллюзия, но она будет волноваться. Еë всегда волновала моя жизнь, и когда мне было плохо, ей было хуже вдвойне. Сейчас мне невыносимо больно и страшно, но она придаёт мне сил и надежду на то, что ещё всё может разрешиться. — Мам, — губы задрожали и голос звучал через чур умоляюще. Я практически проскулила еë имя, не в силах сдержать слезы. Так хочется еë обнять, чтобы она крепко сжала меня в кольце своих сильных и, в тоже время, нежных рук и погладила по голове, прошептав, что всё будет хорошо. Так не хватает маминого тепла, еë утешающих слов. Не хватает всей еë, целиком и полностью. Мама та часть моей души, которую забрали и оставили только дыру, ничего не оставив взамен. — Я хочу домой. — Но ты дома, разве нет? — вопрос прозвучал невинно, будто мама не знает о том, что происходит вокруг меня и просто разговаривает со своим импульсивным ребёнком, пытаясь его успокоить. Хотя, откуда ей знать, что здесь твориться, я и сама то не до конца понимаю, что вообще за жизнь меня окружает. — Нет, мам. Я хочу к себе домой, в свою настоящую жизнь, — не знаю чего я хочу больше — чтобы она разобрала мой невнятный ответ и, наконец, осознала или чтобы просто выслушала мой монолог, позволяя мне выплеснуть всю накопившуюся грязь. — Хочу видеться с тобой каждый день, знать, что ты рядом, что ты жива. Я так скучаю по своей жизни, по тем дням, когда я ходила в школу, ела твою еду, ссорилась с сестрой. Скучаю по беззаботному детству, без смертельных потерь и душевных травм! Скучаю по твоему запаху, мам! — всхлипываю, мой голос сорвался, и я уже практически кричу. Теперь она точно не поймëт. — Я помню запах всех твоих духов, словно ты стоишь передо мной, — резко перехожу на шёпот, потому что память действительно разыгралась не на шутку. — Помню каждый день проведённый с тобой, будто всë происходило вчера. Я помню твою улыбку, тембр голоса, когда ты злишься; твой смех. Помню, как ты пела мне колыбельную, когда я была маленькая. — Но ты не можешь этого помнить, ты же была ещё совсем малышкой. Тебе даже года не было, — слышу обеспокоенный голос мамы, и она словно осторожничает, чтобы не спугнуть. — Это правда. Я помню все твои поцелуи, они всё ещё горят на моей коже, — я действительно ощущаю на лбу, щеках, плечах и ладонях, что меня как-будто только что поцеловали. Ощущения очень яркие. Мой голос стал спокойнее, но эмоции перемешались. Хочется рыдать, но сложившаяся ситуация вводит в ступор. Не знаю, что делать, но поток слов всё ещё выходит из меня. Кажется, я ещё не всё сказала. — Мне так одиноко, мам, так плохо. Хочется спрятаться ото всех, но я не представляю, что делать потом. Меня словно держат здесь за чем-то важным, но я не могу понять и раскрыть эту загадку. Тебя нет рядом и никого нет. Я одна. Это подло и эгоистично, ведь мне много кто помогал и сейчас помогают, но я всё равно не чувствую себя среди этих людей своей. Мне пришлось уйти от друзей, чтобы найти свой путь, но я ещё больше запуталась, а тебя нет рядом, чтобы помочь мне. Я без тебя не справлюсь, мам. — Тебя надо отпустить меня.       Эта фраза, как выстрел в голову, возвращает меня в моë привычное состояние. Слезы ручьём катятся по моим щекам, с подбородка капая на ковёр. Я и не заметила как опустилась на него. На эмоциях не чувствую, как жёсткие ворсинки неприятно впиваются в колени, но это пустяк, по сравнению с той болью, что на данный момент испытывает моё сердце. Хочется рвать и метать, кричать во весь голос про то, насколько всё ужасно несправедливо. Но я сейчас здесь один на один с маминым голосом, и мы вместе должны найти этот чертов выход и решить проблему. Но мама не заслужила того, чтобы после смерти еë продолжали мучить. А я своими тисками держу еë внутри себя и не отпускаю, потому что не научилась справляться с проблемами сама. — В детстве ты была такой неугомонной, — спустя время, не дождавшись моего ответа, произносит мама. — Никогда не сидела на месте, тебе хотелось быть везде и сразу. Невозможно было тебя чём-то обидеть, ты постоянно сияла жизнерадостностью и оптимизмом. Но с возрастом, когда ты становилась старше, мир, в котором мы жили, начал тебя ломать. Подростки жестокие, но ты не была такой, тебе пришлось туго. К сожалению, мягкий характер не переделать, моя дочурка всегда отличалась добрым сердцем. А я не знала, что делать, и так и не смогла тебе помочь. Я не догадалась, что тебе нужно было время и толчок, чтобы прийти к осознанию того, что ты сильная и никто не может тебя сломать. Мир, в котором ты находишься сейчас, сделал тебя такой. Людям, окружающим тебя, удалось направить тебя на путь, по которому пройдя, ты сможешь обрести счастье. Ты выстояла и прошла через горечь потерь, боль и сломала собственный характер, чтобы стать той, кто ты есть сейчас. Но, чтобы дойти до конца, необходимо избавиться от прошлого, что тянет тебя вниз. И поэтому, милая, ты должна собраться с духом и отпустить меня.       Весь мамин монолог я слушала сквозь свои собственные рыдания. Я осознаю всë, о чем она говорила, но это так невыносимо, так неистово больно, что я держу телефон двумя руками, сильно сжимая его, чтобы не выронить и не разорвать с матерью разговор. — Я не могу, мам, не могу! — кричу я, а в трубке слышу свою собственное эхо. Голос настолько охрип, что сложно разобрать свои собственные вопли. Пол подо мной затрясся и меня зашатало в разные стороны. — Я была тогда рядом с тобой, но я не смогла тебя защитить. Я виновата в том, что ты умерла, ведь если бы я не ушла с друзьями, ты осталась бы жива. — Мы остались бы живы, — мама осекла меня. Она выделяет первое местоимение, чтобы до моего воспалённого сознания дошло. — Ты не виновата в том, что мы стали с тобой одними из жертв тех террористов. Не делай себя их соучастницей, ты ни в чем не виновата. Не в твоих силах было предотвратить то, что случилось, — на пару секунд мама замолкает. — Но ты можешь предотвратить много бед и спасти близких тебе людей сейчас. Мир нуждается в тебе и твои друзья тоже. — Я предала их, — я шмыгаю носом, который уже не дышит, и растираю слезы по лицу. — Они никогда не простят меня. — Да, тебе придется постараться, чтобы заслужить их доверие, но ты справишься. Родных людей всегда легче простить. Судьба даёт нам один и тот же опыт с единственной целью — научить нас тому, что мы не захотели усвоить сразу. В этом мире ты стала той, кем не стала бы в нашем.       По стенам пошли большие трещины, потолок начал осыпаться, а мебель разваливаться, превращаясь в груду щепок и пыли. Я смотрела на всё это и слушала маму в полной истерике. Нервы окончательно сдали, и я стояла у обрыва с двумя вариантами развития событий — пригнуть и потянуть маму за собой или же развернуться и найти другой путь обхода, освободив родного человека от мучительных тисков. Из-за того, что я не могу шагать в будущее самостоятельно, сейчас вокруг меня рушится мир, в котором останется мама. Отчаяние захлестнуло меня, и я понимаю — так дальше нельзя. — Я без тебя не смогу, — принимаю попытки сделать ещё хоть что-то, чтобы остаться хотя бы на чуть-чуть, но пространство вокруг темнеет, и всё что успело уцелеть, всё ещё продолжает разрушаться. — Сможешь, — отвечает мама, и в еë голосе я слышу непоколебимую уверенность. Она знает о чем говорит. — У тебя есть всё, чтобы победить. У тебя есть ты. Самое главное, что есть в этом мире и во всех мирах — это ты, милая. Я говорю это, не потому что ты моя дочь, а потому что я хорошо тебя знаю, и в своих словах ни капли не сомневаюсь. — Я буду стараться ради тебя, мам, — голос сел, и я говорю полушепотом. — Не нужно стараться ради меня. Сделай это для себя любимой. Впереди тебя ждёт борьба, которую ты выиграешь, если постараешься, а пока победи свой страх и отпусти меня. Тебе это нужно. И мне тоже.       Осознание, что это конец, настигает меня моментально, но я уже всё для себя решила. Пора взрослеть. И раз мама в меня верит, значит я действительно всё могу преодолеть. Я буду ещё очень долго помнить этот момент, и то, с чего всё это началось, но больше не стану терзать себя. Говорят, время лечит, а это значит, что скоро я окончательно смогу смириться со смертью мамы и Максима. Я обоих их любила и буду любить всегда. Мне хватит на это жизни, я уверена. Но а пока нужно двигаться дальше. Кажется, я готова. — Я люблю тебя, мам, — я спокойна ради неë, но моя душа чувствует, что что-то меняется. — Я всегда буду тебя любить, даже когда тебя не будет рядом.       Эти слова символ того, что я отпускаю еë, что я запечатываю все воспоминания с ней в своей голове, как фотографии в альбоме. И чтобы мама не говорила, всё-таки я делаю это ради неë и еë спокойствия. Отпустив еë, я даю ей возможность упокоиться с миром без лишнего груза на сердце. Еë душу больше ни что не держит. — И я тебя люблю, малыш.       Окружающий меня мир окончательно разрушился. Волна от него, как от взрыва, но я остаюсь на месте, ощущая, что телефон в руке исчезает. Смотрю на него, а гаджет рассыпается в ладони, пылью рассеиваясь в воздухе. Оглядываюсь по сторонам и снова вижу вокруг сплошное ярко-белое ничего. Обломки комнаты тоже пропали, будто здесь никогда не было никаких разговора и квартиры. От прошлой жизни у меня остались лишь воспоминания и чувство умиротворения. Как после того, когда я отпустила Макса, внутри словно обрушились все преграды и цепи. Освободив маму, я освободила и свою душу. Я сделала все правильно, так, как лучше для меня и моего будущего. Осознание освобождает от лишних раздумий. Когда знаешь, что идёшь по правильному пути, не боишься свернуть не в том направлении.       Все эмоции словно в секунду притупились. Слёзы перестали идти, дыхание восстановилось и стало легче. Я поднялась на ноги, вытирая ещё сырое лицо, и почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидела себя. Можно было подумать, что я смотрюсь в зеркало, настолько точная была копия. Мой близнец дышал в такт моему дыханию, выглядел так же, вплоть до заплаканного лица, и копия подняла руку, когда я это сделала, направляя кончики пальцев в мою сторону. Мы коснулись подушечками указательного, и я отдёрнула руку. Человек же передо мной этого не сделал, оставив ладонь в воздухе. — Твой страх пропитал тебя насквозь, а слабость не знает границ, — не привычно слышать свой голос так чётко. Особенно, когда он звучит не из твоих уст. Или это считается из моих. — Ты должна быть могущественной, но ты как обычно никчёмна. — Кто ты такая? — я напрягаюсь, поскольку взгляд у девушки через чур яростный. — Я — это лучшая версия тебя. Я — это то, какой ты должна была стать. Всё, что должно было сломать тебя, поборола я, пока ты скулила как щенок, забиваясь в первый попавшийся угол. Я помогла тебе победить Гэйзо, этого надменного урода. Я всегда тебе помогала. — Неправда, — отвечаю я, и пытаюсь не подать виду, что моя собственная копия меня пугает. Слегка, но всё же. Уж больно много «я» в её словах. — Если ты действительно та сама часть меня, что всегда в ярости и гневе, то от тебя одни только проблемы. Ты слишком импульсивна и жестока. — Я справедлива, — моя сестра-близнец усмехается, но я не чувствую обиды или ненависти. Я вообще ничего не чувствую по отношению к ней. Мне известно, с чем я борюсь, и я знаю себя. — Если бы не я, тебя уничтожили бы ещё в детстве. Разве тебе не обидно, что ты не смогла ответить всем тем, кто тебя принижал. — Меня никогда не учили отвечать жестокостью на жестокость. Ты не справедлива, ты мстительна, — я встаю во весь рост и пытаюсь показать, кто ведёт главную партию в этой игре. — Ты не ощущаешь границ между помощью и собственным самолюбием. Хорошо, что я не стала такой. — Мне жаль тебя, — копия тоже встаёт во весь рост, вытягиваясь как струна и пытаясь перетянуть главенствующую роль себе. — Ты жалкая. Без меня ты не никто, и тебе будет сложно справиться в одиночку. У тебя никого нет. — Это не так. Мне удастся справится и без тебя. Я больше не буду рассчитывать на ярость. Ты мне не нужна больше.       Моя сестра-близнец засмеялась так, будто я сморозила глупость. Она хохотала так по-злодейски, что весь её вид вызвал у меня отвращение и неприязнь. Неужели, это та самая личность, которая вырывалась наружу тогда, когда это действительно было необходимо. Я всегда старалась не влезать в драки и конфликты, но иногда случалось так, что избегать их не получалось, и тогда в ход шла мои вторые личности — ярость и обида. — Иногда даже удивляет, насколько омерзителен мир, в котором мы живём. Но больше всего удивляют люди, ищущие добродетели, — копия перестала смеяться, но улыбку с лица не убрала. — Ты слаба, потому что наивна.       Я понимаю, что в мире действительно полно зла, и добро не всегда может одержать победу. И моя злоба и ярость не раз меня подводили. Мне не хочется быть среди тех, кто превращает общество в ожесточённое стадо. Я верю в то, что всё возможно изменить, и пусть я одна не способна изменить мир к лучшему, но я попытаюсь начать хотя бы с себя. Обида и гнев были направлены не только на окружающих, они были направлены на меня саму. Я ненавидела собственное существование и свою жизнь. И если мне необходимо начать что-то в мире, то стоит сделать усилия в собственную сторону. — Ты обижена на всех, потому что боишься боли, — копия перестала улыбаться, смотря на меня озадаченным взглядом. — Я понимаю, ты пыталась защитить себя, не меня. Но теперь тебе не нужно об этом думать. Я в силах защитить нас обеих. Твоя помощь мне больше не нужна. — Ты не сможешь сама справиться с этим, — близнец сделал шаг в мою сторону, но я осталась стоять неподвижно. — Ты ничто без меня! Ты без меня не справишься! — она сделала ещё шаг и бросилась мне на встречу. — Твоя вина в том, что ты проявляешь слабость. Ты не смогла защитить своих родных и себя не сможешь! Ты во всём виновата! — Тогда я прощаю себя, — я закрываю глаза и понимаю, что сейчас начинается мой новый путь, без злобы и обид на весь мир. Я стану справедливее ко всем, но в первую очередь к самой себе. Я прощу себя за всё, ведь то, что я делала до этого, привело меня к тому, что я имею сейчас. Этот опыт — бесценный дар, которого я не буду стыдиться. — И я прощаю и отпускаю тебя. Ты сама по себе.       Я слышу, как копия приближается ко мне. Её вопль становится громче, и в одну секунду я открываю глаза. Мой злобный двойник исчезает, словно растворившись в воздухе, и её голос, подобно тому, как она ко мне бежала, отдаляется, оставляя за собой только отголоски. В момент наступает тишина, и моё сердце окончательно успокаивается. Давно я не чувствовала себя такой отдохнувшей, как-будто проспала целый день. Я вдыхаю полной грудью, наслаждаясь умиротворённой обстановкой.       Но вдруг пространство подо мной начинает трескаться, и белое полотно покрывается чёрными трещинами. Оглянувшись, я понимаю, что бежать некуда, поэтому остаётся только наблюдать, как тёмные щели разрастаются, и в один момент они становятся настолько широкими, что ноги соскальзывают с края. Моё тело срывается, и я падаю вниз. Мой крик отзывается от каменных стен, мимо которых я лечу, а ветер дует в лицо, отчего слезятся глаза. Я лечу несколько секунд, прежде чем заметить, что приближаюсь к воде. Снизу находиться какой-то водоём, но в голове скребется страх, что он слишком мелкий, и моё тело просто разобьётся о дно. Думать времени не было, поэтому я вытягиваю ноги, а нос закрываю пальцами, чтобы не захлебнуться. Буквально через три секунды я падаю в воду, и моё тело пронзает холод. Водоём невероятно ледяной. Моё внутреннее тепло не справляется, мне очень холодно. Я перестаю дергаться и пытаться всплыть. Тело расслабляется, мысли сосредотачиваются на распределении пламени внутри меня. Я чувствую, как поднимаюсь наверх, а жар расходится от кончиков пальцев на ногах, до макушки. Мои глаза закрыты, я наедине со своими теплом и тишиной.       Через несколько секунд я понимаю, что могу дышать. Приоткрыв рот, делаю глубокий вдох, затем медленно открываю глаза. Взгляд упирается в яркую полную луну на небе, которая светит сквозь дыру в потолке каменной пещеры. В той самой пещере, в которой стоит храм. Немного осмотревшись, насколько позволяет вода подо мной, понимаю, что часть пещеры небольшая. Повернув голову чуть левее, замечаю Кину, которая стоит вдалеке, скрестив ладони. Моё состояние резко ухудшается, я хочу спать, тело утомилось. Это, скорее всего, последствия битвы с Гэйзо ещё не прошли. Но у меня к Кине слишком много вопросов, и я слишком многое хочу ей сказать. Вдруг она делает аккуратные манипуляции руками, и вода, в которой я лежу, легкими волнами понесла меня к женщине. Когда я приблизилась к ней, она спустилась в воду. — С пробуждением, — произносит провидица и слегка улыбается. — Давай я тебе помогу.       Кина поддерживает меня за спину и держит за руку, пока я ищу опору ногами. Нащупав дно, встаю, ровняясь с целительницей. Я уверена, что выгляжу уставшей, лицо Кины говорит об этом. Мы выходим из воды, и я понимаю, что не могу сейчас ровно стоять. Женщина без лишних слов выводит меня из места моего пробуждения. Нас ждёт разговор, и я хочу, чтобы в нём участвовали все члены их семьи. Поэтому, когда Кина доводит меня до своего кабинета, я радуюсь, что нас уже ожидает Фирс. Женщина проводит меня вглубь комнаты, укутывая в одеяло и сажая на стул. — С возвращением, — произносит вождь, ставя свой стул рядом. Целительница отходит в другую часть кабинета, чтобы сварить чай. — Сколько я спала там? — я протираю лицо, на меня накатывает усталость. — Ровно сутки, — мои глаза расширяются от услышанного. Вот это я отдохнула. — Как ты? — я глубоко вздыхаю, прикрывая веки. — Чувствую себя паршиво, — кидаю взгляд на Фирса, который кивает на мой ответ. Стоит ли спросить? Думаю, нужно проясниться. — Как Гэйзо? — Жив, если ты об этом, — облегченно вздыхаю, прочищая горло. — Ну а так, ты навела много шуму. Народ тебя запомнит. Им впервые приходится сталкиваться с этим. — Извини, — смотрю в глаза Фирса, ожидая того, что меня, скорее всего, выгонят из Миоко. — Я не хотела, чтобы так вышло, Он затронул то, что было под запретом, и… — Да, я знаю, — перебил меня вождь. — Про это я и говорил. Мне жаль, что ты попалась на его уловки. У этого парня скверный характер. Ты не виновата.       Тут подходит Кина и протягивает мне пиалу с горячим чаем. Я не сразу забираю его из рук провидицы, находясь в ступоре. Гэйзо определенно виновник произошедшего, я не стану отрицать, но я не делала себя белой и пушистой. Моя вина тоже есть, при чём не маленькая. Я приняла то, что совершила ошибку, но это не значит, что я собираюсь всё просто так оставить. Косяк есть косяк. — Что происходит? — недоверчиво спрашиваю я, смотря на то на Кину, то на её сын. — О чём ты? — Фирс делает вид, будто ничего не понимает, но я чувствую, как его сердце стало стучать громче. Не могу объяснить как, но я слышу. — Принимаете в деревню незнакомую девчонку, кормите её, одеваете, обучаете магии, и, когда она становится потенциальной угрозой, оставляете всё как есть, — я встала со стула, сжимая одеяло крепче. — Что за больная идея помогать мне даже тогда, когда я сама этого не хочу? А ты, Фирс? Ты вождь, но пренебрегаешь безопасностью жизни своих людей, выгораживая меня. Поэтому я и спрашиваю, что происходит?! Вы преследуете какую-то цель, и я хочу знать какую!       Мать с сыном переглянулись. Кина поставила пиалу на первую попавшуюся поверхность и положила свою ладонь Фирсу на плечо. Они оба молчали, прожигая меня взглядом. Я знала — им есть что сказать, но они просто подбирают нужные слова. Случилось что-то, о чём я должна знать и мне хочется, наконец, проясниться. Слишком уж всё секретно, и раз им обоим сложно начать, значит дело дрянь. — Успокойся, — лицо Фирса приобретает серьёзность и, скорее даже, раздражительность. Что-то поменялось. — Сядь, — я сажусь обратно на стул, закутываясь в одеяло поглубже. — Несколько месяцев назад, — начала Кина, — мне было видение. Таких, как оно было предостаточно в моей жизни, чтобы понять — это видение будущего. Неотвратимого и безжалостного, — целительница подходит ко мне и садится рядом, на другой стул, беря мои руки в свои. — И в этот раз мне предстояло видеть то, что повергло меня в ужас. Дева, что сможет покорить пламя, которое обрушится на Миоко. Я видела мученицу, что ступит на землю этой деревни, и пройдя жестокие испытания, спасёт наш дом от гибели. Но спасительница, что была в моём видении, не справилась бы со своими демонами сама, ей нужна была помощь. — Предсказания, которые получала мама, всегда были правдивы, — подтвердил Фирс. — Я не стал сомневаться, и мы готовились. В итоге, видение сбылось. Ты тому доказательство.       Я сглотнула. От их рассказа так разволновалась, что аж в горле пересохло. Перевела взгляд на Кину, и та с лёгкой улыбкой на лице, кивнула в знак согласия со словами сына. — То есть, я должна спасти Миоко от огненной гибели? — я снова встала со стула и посмотрела на всех присутствующих. — Но что должно произойти? — Мы не знаем, — Кина встала, взяла в руки пиалу с горячим чаем и протянула мне. Я взяла напиток в руки. — Но мы готовы к тому, что будет.       Я прошла свои испытания, которые помогли мне найти верную дорогу, по которой я буду выстраивать своё будущее. Но без Кины и Фирса я бы не смогла к этому прийти. Они оба внесли огромный вклад в моё восстановление, и я обязана им отплатить за это. Если в ведениях целительницы я смогла спасти их деревню от гибели, значит я справлюсь. Первый этап пройден, осталась финишная прямая. Я готова помочь тем, кто не отказался, пусть даже и с личными намерениями, вытащить меня из моего же болота. Не хочу быть должной. — Это хорошо, — я отпила из пиалы, слегка ошпарив язык. — Хорошо, что вы готовы. — Кажется, ты этому не особо рада, — Фирс подошёл ближе, скрестив руки на груди. Теперь, когда они мне всё рассказали, его взгляд изменился. Словно, того доверия больше нет. — Ты не прав, — ответила я, допивая остатки чая. — Я рада. Раз вы готовы, то нам всем будет легче. Но есть проблемы. — Какие? — Кина забрала пиалу, осматриваясь на сына. — С демонами я поборолась и, кажется, наконец, одержала победу, — взгляд зацепился со взглядом вождя. Он слушал очень внимательно. — Испытания пройдены, а это значит что следующая битва за ваш дом.