Драконий боженька под цветущей вишней

      Конечно, это был он — Драконий боженька, потому что второго такого никто бы не создал, ибо два солнца в одной системе спалили бы все дотла. Синий костюм на нем был прост до неприличия, обтягивая длинные ноги, а белая рубашка оттеняла платину волос. Неизвестно, как долго бы Лекс молчал, ожидая свой заказ и проваливаясь в его взгляд, если бы Бари не отвел его первым. — Как ты нашел меня? — задал он вполне логичный вопрос, и Лекс признался: — Увидел в рекламе, а потом позвонил хорошему знакомому, и тот пробил по своим связям твое расписание. — Зачем? — Потому что ты мне нравишься.       Лекс иногда искренне жалел, что не был похож на типичных омег своей излишней прямолинейностью, и это чаще всего ничего кроме проблем не приносило. Но увиливать от таких простых вопросов в лоб он не умел.       Бари, вежливо улыбнувшись официанту, задумчиво помешал кофе ложечкой и произнес, как обычно немного грассируя: — Все омеги вашего мира такие напористые? Или ты исключение? Я не привык, чтобы за мной ухаживали. — Я и не собираюсь. Хочу узнать тебя поближе, только и всего. Как друг, на чем-то ином я и не настаиваю. И мне элементарно не по себе в этом новом мире, иногда мне кажется, что я сошел с ума. — С чего ты взял, что начинка соответствует обертке? Я ведь могу оказаться очень неприятным человеком и плохим товарищем. — Не узнаю, пока не попробую. В эту субботу выставка в галерее искусств, сходим? — Статуи? — Ага, мрамор и гипс. — Голенькие? — Конечно. — По рукам.       Бари можно было посадить напротив и просто смотреть на него — этого было достаточно для хорошего вечера. Дело было даже не во внешности, хотя это тоже играло большую роль, а в том ощущении легкости, что шло от него, отражалось в глазах — золотистая радужка с черной каймой — и мелькало в улыбке.       Случаются же такие — легкие и простые, без лишних выебонов, как говорил Жужа, умеющие поддержать любой разговор и не строящие из себя невесть что. А ведь мог, со своей-то харизмой.       Все то время, что они сидели, занятые обсуждением незначительной, но крайне занимательной ерунды, Ричи шлялся по кафешке, изучая посетителей и озираясь на привязанного к парапету за окном мелкого пуделька в цветастой телогрейке.       Лекс, рассказывая о своих последних соревнованиях, заметил, как Бари, отгородившись ресницами, кивал, но рассматривал его так ненавязчиво, что сразу было и не заметить. Останавливался на губах, скользил по тонкой шее, затем возвращался к лицу и изучал линию носа и бровей. В итоге достал мундштук с сигаретой, затянулся и посмотрел уже в открытую, и Лекс, смутившись в очередной раз, замолчал и отвернулся к окну. Весьма вовремя. — А это не твой грифон жрет собаку? — спросил он, наблюдая, как в пасти Ричи исчезает пуделек. — О, да проклянут его Драконьи боги! — воскликнул Бари, поднимаясь.       Вдвоем они успели вытащить за поводок из грифоньей утробы обслюнявленную собаку, которая дрожала и от пережитого шока была не в силах даже тявкать. Ричи, пойманный за загривок, заклекотал виновато, когда по заднице ему прилетела пара увесистых шлепков ладонью. — Плохой Ричи! — хмурился Бари. — Нельзя есть собак! Нельзя, нельзя есть собак! Фу так делать! — Здоровый он у тебя, — произнес Лекс. — Не боишься, что огрызнуться может? — Нет, он только мне разрешает наказывать и… гладить.       Бари замолчал, уставившись на его руку, которая приглаживала топорщившиеся перья на макушке орлиной головы. Ричи не противился, даже повернулся удобнее и закрыл глаза от удовольствия. — Триждыблядская хуепроебина, — проговорил Бари пораженно. — Он никому такого не позволял! Почему именно тебе? — А я особенный, — хмыкнул Лекс. — И еще я люблю животных. — Ты просто подставушник, Ричи, — ворчал Бари, шагая по аллее, ведущей к дому. — Какого ты хрена раскорячился перед ним сразу после того, как я сказал, что чесать себя ты позволяешь только мне? Ты же специально это сделал, чтобы меня позлить!       Ричи вышагивал справа лениво, потряхивая тяжелой головой и дергая хвостом. Ему было пофигу на все — он хотел жрать. — Потерпи, скоро придем. Слушай, он же тебе тоже понравился? Лапушка такой, правда? Вроде обычный, ничего выделяющегося, но что-то в нем есть. Характерный. Надо будет поближе приглядеться, да?       Дверь открыли сучности, обмотанные цветными нитками. — Спартак отлучился по делам королевства, — сообщил демоненок, как только Бари закрыл дверь. — Кровососы, которым отстроили целый район у реки, возмущаются, что их теперь не берут на работу, поэтому он застрянет там на пару дней, с Его Величеством надо суметь договориться. — Это мы с Люциком одни теперь? — простонал он. — О, за что! — Я все слышу! — отозвался из комнаты Люцифер. — Раз уж ты пришел, помоги лучше, хватит языком чесать.       Бари, переодевшись в халат, сел на кровать рядом с другом, раздвинул пальцы и принялся сматывать гору пряжи в клубок: Люциферу от безделья приспичило вязать пинетки. Разложив схемы из журналов по рукоделию перед собой, он орудовал крючком как заправская эльфийская домохозяйка со стажем. Не слишком удачные варианты пинеток были распущены, либо пошли на зимние шапочки для сучностей. — Я тебе уже шарф связал, — сообщил Люцифер, демонстрируя розовое нечто с бахромой. — Скажешь, что от кутюр, все обоссутся в твоей модельной шарашке. Сегодня ты спишь со мной. — О, умоляю, пощади! — взмолился Бари, но Люцифер был непреклонен: — Спишь со мной и точка. Думаешь, мне самому слишком удобно ходить с таким пузом? Никогда бы не подумал, что мне придется рожать. Я не представляю как это — рожать. И ладно кто-то помучался, брык — и спать, а мне аж троих надо вытащить. Троих, Бари, долбоеб ты, держи пальцы ровно! — Я читал про морских коньков, мон амур, — произнес Бари. — У них потомство вынашивают самцы. Считай, что ты тоже морской конек, единственный в своем роде. И ты выглядишь очень мило со своим пузом. — Я чувствую себя идиотом со своим пузом! Давай тебе такое же прицепим, посмотрю я на тебя. Я члена своего найти не могу, когда отлить нужно, руки элементарно не сходятся! Блядство! Еще узор этот ебаный косо пошел! — Давай мы тебе чай сделаем с мелиссой, тебе нельзя нервничать, — предложил ангелок, выпутываясь из вороха ниток. — С колбасой лучше, — проворчал Люцифер, и сучности порхнули на кухню. — А про секс я вообще молчу. В последнее время только оральный, и то, когда Спартак это делает, у меня такое чувство, будто отсасывает он в другой комнате — из-за живота ни хера не вижу. — Бедненький, — покачал головой Бари. — Подскажи мне, что любят омеги?       Люцифер, откинувшись назад и почесав бок, произнес задумчиво: — Да то же, что и все бабы… Вкусно и на халяву пожрать, шмотки там, аксессуарчики. Как и ты, короче. А что, решил отжучить кого-то? Наша деточка выросла? — Есть одна лапушка, — вздохнул Бари. — Но он такой… напористый. И прямой. Я не знаю, как общаться с такими. — Ну со мной же ты общаешься. Я тоже напористый и прямой, только хамоватый к тому же.       Вернувшиеся сучности, громыхая чашкой о блюдце, поставили ее на колени Люцифера и, довольные выполненной задачей, завалились в комок пряжи. — Что это? — спросил Люцифер тихо, наблюдая, как на поверхности чая плавают кусочки нарезанной салями. — Ты же с колбасой просил, мы и сделали, — пожал плечами демоненок. — Не так разве? Или надо было с докторской?       До конца вечера Люцифер нудел: ему было жарко, у него чесался живот, он скучал по мужу и каждые полчаса таскался в туалет, потому что наелся арбуза. Бари вздохнул с облегчением, когда тот уснул, угомонившись под обмахиванием веера и сжав между ног подушку.       Бари впервые себя чувствовал не в своей тарелке. Он привык, что на него всегда обращали внимание, но быть объектом такого пристального, серьезного интереса он приучен не был. Вполне возможно что напористым этот омега был только с виду, а в душе он — нежный и трепетный, даже невинный с какой-то точки зрения. И наверняка фантазирует о Драконьем боженьке вполне прилично и без перегибов: поцелуйчики там всякие, держания за ручку… — Не пойдет так, лапушка, — произнес Бари шепотом, закрыл глаза и легко настроился на нужную волну.       Это в самом деле было нетрудно сделать, ведь с Лексом у него был достаточно близкий телесный контакт с выбросом эмоций, что упрощало процесс в сотни раз. Он ведь мог вкладывать свои мысли в чужие головы, облекая их в голос интуиции или фантазии, но здесь он не стал создавать ни одной новой картинки в голове спящего Лекса, только добавил небольшие подробности в уже имеющиеся.       Причем постарался на славу — самому понравилось.