Драконий боженька под цветущей вишней

      Вышло так, что Лекс завалился спать голым — вышел из душа, прилег на секундочку на кровать и вырубился.       Проснулся от странного ощущения чьего-то присутствия и не в своей постели, потому что шелковых белых простыней у него отродясь не водилось. Как и такой огромной кровати — траходром какой-то — с полупрозрачными занавесочками-балдахином. Как еще более полупрозрачного халатика на одной-единственной пуговичке.       И уж тем более среди всех этих простыней, занавесочек и взбитых подушек не обретался Драконий боженька обнаженный и прекрасный как… божество.       Надо же, а на вкус у него губы в самом деле были как вишня — теплые, нежные, сладкие. — А я везде сладкий, — ответил тот на невысказанные мысли, спускаясь ниже, целуя грудь и живот, а затем и бедра, которые в его руках разъехались сами. — Ты с ума сошел? — краснея до пределов возможного, пискнул Лекс. — Что ты, лапушка. Это ты по мне с ума сойдешь.       Вполне, подумал Лекс, когда острые ногти царапнули его ягодицы, а лукавые кошачьи глаза блеснули над самым… Стыдно-то как! — Расслабься, тебе понравится. Ох ты ж еб вашего… — И ноги можешь шире расставить, меня это заводит.       Немногие альфы любили ласкать подобным образом своих омег, не альфье это дело — член сосать, однако этот альфа, похоже, умел это делать ровно в той же степени, как и любил. Лекса сразу придавило к матрасу накатившим возбуждением, и он сам прижал его голову к своему паху, застонав громко и жадно, всем телом ощущая давно забытую в сумасшедшем жизненном ритме ту самую истому, которая запускала сердце в иной частоте. Было хорошо и мучительно, но ровно до того мига, когда в лицо ему брызнули из пульверизатора. — Ты чего орешь? — захлопал глазами Макар, стоя рядом с кроватью. — Ты в курсе что ты лежишь голый с таким стояком, что можно веревку натягивать и белье сушить? — Блин, пиздец, — Лекс закрыл пылающее лицо ладонями. — Мне такое снилось… — Какое «такое»? — Ну это… Оральный секс. — Оральный? — домовик задумчиво пожевал губами, чмокнул и сдвинул брови. — Это что за непотребство? — Ох, лучше тебе и не знать.       Лекс, дождавшись пока возбуждение схлынет, заварил себе чай с мятой и сел за комп, включая старый добрый боевичок без ванильных страстей и с трудом приходя в себя.       В субботу, как и договаривались, они встретились у галереи искусств. Лекс, облаченный в повседневные драные джинсы и не менее простую рубашку, на фоне Бари — кофейного цвета пиджак и белые брюки — почувствовал себя тыквой рядом с Золушком на балу. И хотя грифона никто, кроме них, не видел, тот тоже был при параде с нацепленной белой бабочкой. После всего того, что Бари вытворял накануне во сне, Лекс не мог смотреть ему в глаза спокойно. — О, ты только глянь, статуя Давида, один в один Микеланджело! — воскликнул Бари, тыкая вышеупомянутому Давиду веером прямо в искусно вылепленные бубенцы. — Даже пропорции те же!       Лекс, оценив бесстыдного Давида, посмотрел на гладкие, младенчески округлые бубенчики и почему-то захотел есть. Очень уж они напомнили ему вареные яйца, что подавались к гусиному паштету в одном из ресторанов набережной. — О, да это же Огюст Роден! Не он, разумеется, а только пародия на «Мыслителя», потому что у оригинала лицо попроще, а не такое, будто он вспоминает, выключил утюг перед уходом из дома или нет.       За Бари, переходившим от скульптуры к скульптуре, Лекс наблюдал с восхищением — он впервые видел человека, который с таким энтузиазмом бы рассказывал о предметах искусства, и, помимо этого, еще и прекрасно в этом разбирался.       И он уже жалел, что позвал его именно на эту выставку, потому что обилие обнаженки вокруг зашкаливало, наводя на одни и те же размышления. Все бы ничего, Лекс бы так и продолжал кивать и пялиться в золотые переливы альфьих глаз, если бы не услышал: — Давай зайдем и в этот павильон, тут что-то необычное выставляется, судя по афише!.. Оу. А выставка-то, прости за плоский юмор, в самом деле хуевая.       Осмотревшись, Лекс нахмурился — они стояли посреди зала, заставленного символами плодородия. Это если говорить на языке искусства. По факту от количества разноцветных фаллосов — из глины, из мрамора, из воска, из блестящего фаянса, из всех возможных материалов и любых форм — зарябило в глазах. Хуечки, большие и маленькие, также присутствовали на полотнах художников-импрессионистов и в виде голографических проекций на потолке.       Да уж, лучшего свидания в своей жизни Лекс вспомнить не мог. Пока Ричи обнюхивал перформанс в виде вазы с распустившимися пенисами вместо цветов, Бари подошел к огромной скульптуре — в человеческий рост — и уставился на переплетение бордовых венок. — Как настоящий! — шепнул он доверительно. — Потрогай, на ощупь один в один!.. — Я не могу, тут людей полно, — заартачился Лекс. — Лапушка, ты потом жалеть будешь! Он такой мягонький!       Лекс не мог объяснить, как Бари заставил его ощупывать циклопический эрегированный член посреди скопления народа. Однако он гладил и кайфовал — на ощупь было крайне релаксирующе. Ричи, откусив от веточки в вазе фаллос покрупнее, с довольным видом вручил его хозяину. — Какая прелесть, — изумился тот. — Тоже как настоящий! Малипусечка какая, такой миленький! Нужен? — Пока нет, вроде, — отозвался Лекс, и фаллос отправился в ближайшую урну.       Бари был чистый восторг — его искренне радовало все подряд.       Когда они вышли из галереи, он предложил закрепить встречу хорошим ужином, поэтому они отправились в ближайшее кафе. — Ты не против, если к нам присоединится Жужа? Это мой друг детства, — спросил Лекс, прочитав полученное смс. — У него тут свидание неподалеку.       Бари был не против, пребывая в прекрасном расположении духа. Которое вдруг сменилось на откровенное презрение, когда притащившийся вскоре Жужа представил своего нового альфу Виктора — белокожего брюнета с пронзительным взглядом бледно-голубых глаз.       Не мог находящийся в вечно прекрасном настроении Бари смотреть на кого-либо с таким отвращением. Они явно были знакомы.