Драконий боженька под цветущей вишней

      Пожиратель Миров, сидя в обычной Питерской кафешке улыбался с ленивым прохладным обаянием иномирной твари и ковырял вилкой малиновый чизкейк.       Бари, улыбаясь так же вежливо, как и до этого, рассматривал Виктора — офисного рабочего с претензией на повышение до ведущего менеджера — с такой тщательностью, точно покупал его для личного пользования.       У Пожирателя Миров, как и у всей их паскудной, как выразился бы Люцифер, расы были совершенно безэмоциональные глаза, в которых застыл космический холод и вакуумная тишина, высокий лоб, острые скулы и общая угловатость во всей фигуре, и ее можно было списать на аристократичность натуры. Пожиратель был похож на рептилию, что, греясь на солнышке, умеет лишь впитывать тепло, но никак его не продуцировать.       На Жуже взгляд Бари не задержался — этот хитроватый омега, который сам успел его изучить и понять за пару минут, был открыт как на ладони. — А что за выставка была? — поинтересовался Жужа, заказывая мороженое в слонячьем объеме. — Эм… Ну… — замялся Лекс, и Бари пояснил: — Концептуальное искусство. Очень интересно, советую сходить. Она до конца недели будет проходить. — Искусство — это не про нас. Мы с Виктором идем вечером на бои без правил. Только бессмысленность и беспощадность, только море кровищи и хардкор!       Бари снова кисло взглянул на Пожирателя — хардкор это про них. Ладно, встреча с подобной тварью редкостью не была, мало ли, по каким своим мутным делишкам приблудился в омежий мир этот деятель. Бари совсем не нравилось, как он смотрит на Лекса — цепко и холодно, как будто тот был объектом анатомического театра. Давно мертвым. От одной этой мысли по спине прокатился липкий холодок, и он, опустив руку на поясницу Лекса, прижал его к своему боку. Скорее на инстинктах, только потом сообразив, что тот мог расценить это как нечто интимное. Но, даже если так оно и было, Бари не стал бы отпираться — ему было не менее приятно от этой неожиданной близости.       На грифона Виктор посматривал с любопытством, пока тот, сидя у ног хозяина, сверлил его немигающим взглядом, каждый раз напрягаясь, когда альфа — а в этом мире Пожиратель был альфой — двигался.       Однако омеги своей бесконечной болтовней смогли разрядить обстановку, и до конца встречи посидели вполне ненапряжно. Попрощавшись с другом, Лекс заметил: — Странный у него парень. Ты слышал хоть раз, чтобы он что-то говорил? Я как будто слышал, но что именно — хрен вспомню. — Да, пришибленный паренек. Не исключено, что он олигофрен и удачно шифруется под нормального человека. Ты завтра что делаешь?       Бари не мог не заметить, как Лекс, заморгав, подавляет улыбку. — Тренируюсь. Потом снова тренируюсь, но уже в бассейне. Хочешь, приходи, потом… — … сходим погулять. Питер — красивый город, а я еще толком и не был нигде… Блять, где Ричи? Куда он опять делся?       Он оглянулся, покачал головой, но не стал орать на весь квартал как это делали многие собачники, решив, что тот сам догонит, когда нагуляется. Грифон появился у подъезда Лекса, весь грязный и вымазанный в чем-то мерзко пахнущем. Бари принюхался — пахло помойкой. Ко всему прочему в клюве у того что-то болталось. — Котенок, — вдруг произнес Лекс, усаживаясь на корточки. — Смотри, живой котенок! Он его даже не сожрал. — Драконьи боги, Ричи, с каких пор ты записался в ряды гринписовцев? — поразился Бари. — На кой черт ты приволок его?       Взглянув на тощего, едва живого котенка с заплывшими глазами, он понял почему — грифон, обладая кошачьей сутью, учуял собрата в беде и кинулся спасать. — Надо его отмыть и накормить, — заявил Лекс, отбирая животину у Ричи.       Дома у него было уютно: сдержанные тона, красиво расставленный декор в виде статуэток, напольных ваз и прочей дребедени, много зеркал, высокие потолки и много воздуха — свобода и чувство вкуса налицо. Не то что квартира Люцифера, хоть и просторная и обставленная по последнему слову техники, — бизнес Спартака приносил свои плоды — но вечно захламленная какими-то коробками и случайными вещами. Переобувшись в выданные тапки с вензелями, Бари вежливо поприветствовал подметавшего пол в коридоре домовика, который пылесосы не жаловал, как и вся домашняя нечисть, и отправился в ванную — помогать мыть кота. — Хорошо, хоть не блохастый, — сообщил Лекс, наполняя пластиковый таз теплой водой, а затем устилая на дно полотенце — чтоб лапки не скользили. — Я его буду намыливать, а ты держи. — Хорошо, лапушка, хоть бегемота, лишь бы орать не начал.       Закатав рукава рубашки до локтей Бари усадил рыжее недоразумение в таз и понял, что легко не будет, потому что вырываться тот начал сразу, вереща дурным голосом и ругая их всех по кошачьей матушке. Тщедушное тельце подняло тучу брызг перед тем, как его удалось намылить и промыть чистой водой, и Бари, расслабившись слишком рано, разжал пальцы. Кошак, дернувшись и проехавшись лапами по его руке, выскочил из ванны и шмыгнул на кухню. — Кыся-кыся-кыся! — раздался оттуда голос домовика. — Иди сюда! Я сметанки положу! — Блин, до крови прям, — произнес Лекс, рассматривая две длинные глубокие царапины у локтя Бари. — Идем перекисью обольем. Под когтями грязь могла остаться, загноится еще. — Конечно загноится! Я теперь умру и никто не придет на мою могилку. Поэтому я напишу, чтоб меня кремировали, — вздохнул Бари, усаживаясь на край кровати и наблюдая, как омега тащит аптечку.       Большая кровать, мелькнула мысль. Удобная.       Пока Лекс деловито протирал царапины и клеил сверху полоски пластырей, он рассматривал вблизи густые темные ресницы, милую ямочку на подбородке, розовые губы и волевые скулы. Омега стоял так близко, что хотелось сжать его бедра пальцами и притянуть к себе, заваливаясь вместе с ним на кровать. Засмотрелся, и не заметил, как Лекс, приклеив последний пластырь, поднимает глаза и тоже смотрит на него.       Похоже, думал о том же самом. Бари уже готов был плюнуть на свои принципы и переспать на первом свидании, когда в комнату, держа в руках замотанного в полотенце котенка, вошел домовик: — Я его колбасой накормил, и он теперь муркает. Надобно высушить. — Феном можно, — произнес Лекс, с неохотой выпрямляясь.       Высушенный феном кот увеличился в размерах раза в три благодаря длиннющей распушившейся шерсти. Грифон, помахивая хвостом обеспокоенно, следил, чтобы Лекс, расчесывая рыжий пух, не переусердствовал. — В приют отвезти придется, — сказал Лекс грустно. — Я бы у себя оставил, но я постоянно в разъездах, зачахнет без меня. А может ты его заберешь? — Не думаю, что это хорошая идея, — произнес Бари. — Люцифер не одобрит. Он вспомнил свое видение о будущем друга — трое рыжих малышей и кот. Тоже рыжий. — А хотя…       Появление в доме кота Спартак воспринял легко, с ноткой пофигизма, сучности обрадовались — они вообще любили разную живность, а вот Люцифер, как и ожидалось, разворчался: — Нахуя мне кот? Это щас он котенок, а потом вырастет наглая харя, которая будет жрать в три рыла и загаживать все вокруг. И шерсть эта блядская рыжая будет… Рыжая! Опять рыжий! Мало мне одной наглой рыжей морды? А глисты? — Легко решается каплями из ветаптеки, — сказал Бари, не спеша переодеваясь. — Не вопи, мон амур, иначе родишь раньше срока. Хочешь, я тебе оладушков нажарю? — Иди на хуй со своими оладушками! Я блины хочу, блины можешь нажарить…       Люцифер, скатившись с дивана, протиснулся в прихожую и приземлился на скамеечку для ног, обувая кеды и пыхтя. Спартак, приученный завязывать ему шнурки, хмыкнул и сел на пол, ставя его ногу себе на колено. — Только туго не затягивай, — проговорил Люцифер. — Куда ты собрался? — поинтересовался Спартак. — В ветаптеку, за каплями, — пояснил тот. — Еще ж миску надо и лоток. Вам, альфам, ничего не доверишь! Я вот тебя в прошлый раз за сыром с плесенью послал, ты мне что принес? — Сыр с плесенью. — Да, только плесень была не благородная голубая, а наша местная, российская, появившаяся естественным путем. А когда я тебя персиков просил купить, что ты приволок? Нектарины! Еще и сказал, что нектарин — это просто бритый персик. Пиздец, бля. Все, я пошел. А ты, боженька, блины обещал, не халтурь там!       Люцифер, выбираясь боком, сумел выйти и захлопнул дверь. Сучности увязались за ним, Спартак заваривал чай, а Бари достал из шкафчика муку. — Послушай, мон амур, — обратился он к альфе. — Когда ты влюбился в Люцика? — Когда увидел его тогда в баре в одних трусах, — ответил тот, не думая. — А когда он мне нос разбил, так вообще подумал — выебу, заразу. — То есть сразу понял? — Сразу. А вот он, похоже, только со временем. Почему спрашиваешь? — У меня стоит на омегу, — признался Бари, размешивая сахар с яйцами. — Смотрю — вроде обычный, симпатичный, но таких много. А как ближе подходит — мозги отшибает. Это нормально?       Спартак, хмыкнув, похлопал его по плечу: — Это, брат, естественный процесс, привыкай. Главное, до сцепки вытащить успей, а то папаней рано тебе становиться.       Бари, замерев, поднял на него глаза: — Какая еще сцепка? — А, ты еще ни с кем тут не успел, — протянул Спартак. — Садись, расскажу. Или у тебя тело не изменилось при перемещении? — Все существа подчиняются законам той формы, что имеют — измениться должно было… — Снимай штаны, проверим.       Люцифер закатился в кухню ровно в тот момент, когда Спартак, сидя на табурете, рассматривал боженькино достоинство. — Так вот чем вы занимаетесь, пока меня дома нет, — прокомментировал Люцифер. — Извращенцы! Бари, тебе не стыдно моего мужа совращать своими прелестями? — Мы проверяли, альфа он или нет, — сказал Спартак, ничуть не смущаясь. — А ты чего вернулся? — Телефон забыл, — сказал Люцифер, тоже наклоняясь. — Альфа он. Шишка-то есть у основания, значит и узел будет. Поздравляю, батенька, теперь ты мужиков без последствий натягивать не сможешь. — Какое счастье, — проворчал Бари, продолжив размешивать сахар.       Не сказать, что он сильно огорчился от новости о потенциальном отцовстве. Но наблюдать за беременным другом, с которым они когда-то развлекались на групповушках с эльфийками, было странно.