Кусты желтой и алой малины

Я проснулся после часа дня, когда Энтони соизволил оставить меня и мою вездесущую тоску. Тяжесть на сердце не могла дать мне возможность без какого-либо труда покинуть уже не столь теплую постель, что вся была измята после моего неспокойного сна. Тишина вне комнаты и сырость давали мне понять, что Мистер Старк оставил меня совершенно одного после той неповторимой ночи. Я отчетливо мог вспомнить, как касался его запястий и ощущал всю правдивость боли, страданий взрослого, но такого непростительно слабого мужчины. Он тщился быть отождествлением благородия и стати, но после такого искреннего и неловкого шага к моему сердцу, я не мог мирно мерить время той же бывшей незаинтересованностью, что и была давеча. Все переменилось, стало отнюдь иным и больше, увы, не могло преобразиться в тот желанный и умиротворенный фрагмент моей жизни. Бежать от правил, быть выше чувств и сердечных дел, ведь то непослушное биение в груди, под толщей плоти, никогда не перестанет напоминать мне одно и то же: «он небезразличен тебе, твоя душа видит в нем родство». Но я не мог проститься со своей гордостью, оставить позади все мои порывы к побегу. От мрачной жизни ли я бегу? И в правильном ли направлении? Смог бы выжить без его взглядов, наставлений и ласковых слов я? Простой мальчишка, любящий собирать цветы с кромок долин, видящий в бездонном небе красоту холода дальнего света звезд. Тот, кто восхищается живописью и органной музыкой, разве такой юнец способен зацепить незримые струны души статного сэра, в бывшем, заядлого прохвоста? Оставил меня в полном непонимании будущего. Множество вопросов, что не давали мне забыть о том страшном вечере в одной из комнат дома с высокими потолками. Оттого доверие, чувство свободного плаванья души в глубоком море из подлинной драгоценности грубости и лести, накрепко привязывали к тяжелому балласту, а затем бросали в шумный звон пенных волн у берега. Весь страх процветал в том море, что породил Мистер Старк. И я, только я, мог как жить, так и тонуть в нем неоднократно. Но меня преследовало нечто мрачное, неизвестное мне. Представление о любви у меня еще с самого раннего детства было со специфичным привкусом. Когда я ступал по паркету в легкой пижаме, состоящей из атласной юбки и верха с длинным рукавами, я вознамерился вспомнить те былые надежды, тот образ в детских грезах, который оставлял во мне цвести сам Энтони. Я, словно затерявшаяся среди вереска пчела, тянувшаяся к сладкому нектару, искал себе прибежище в виде крупной фигуры мужской. И я обрел тебя так же скоро, как и потерял. В моей голове разнесся этот оглушительный зов души, но я воспротивился и отмахнулся от самого главного: от твоих рук. Энтони… Сколько горя ты принесешь мне от заката и до рассвета. Я осмелел, обратился к тебе вчера на «ты», но кажется, что тебе это даже не повредило дышать рядом со мной. Ты так обманно обнимал мои плечи, так усердно и хвастливо напоминал, что я обязан принадлежать лишь тебе. Только твоему слову, указу, хвале. И только тебе дозволено испивать мою живительную кровь из самых вен. Кусай, я разрешу тебе, но без любви. Я так давно не чувствовал к тебе того же, что и ты ко мне – чувства зависти. Что мое сердце все еще имеет силу боли, поедающей меня изнутри без остатка. Я весь твой, но на словах, тебе на подлое ухо я никогда не скажу. Никогда, ты не смог заслужить моего покаяния. Твой голос… он – сокрушительный ветер, заставляющий меня посягнуть на собственную гордость. Последний сердцеед на земле, который смог так изощренно проникнуть в мое нутро и разрушить там все: от крепких стволов деревьев достоинства, до тонких и ломких веток храбрости и самолюбия. Моя нестерпимая вечная лихорадка, заражающая лишь тебя своим дурманом, тем блеклым и в то же время насыщенным сном последнего радостного начала жизни. Где ты не обрек меня на верную смерть своим поступком грубости и бесчестия, где твоя рука не понесла на себе устрашающий приговор эшафота для моей невинности перед Господом. Твои взгляды омрачены скупой грубостью. Приверженец бесстыдства, мой милый друг, я жду тишины от тебя, но ты не позволяешь мне отказаться от внешнего шума. Где гремят тучи громом, где дождь неустанно бьется о стекло веранды. Твоя безмерная жажда жизни, которую ты позаимствовал у меня, но и не чувствуя при опытном похищении стыда. Нет совести, нет души, которая бы взмолилась о пощаде меня. Я спустился по лестнице вниз, зашел в небольшую комнату, прислушиваясь к шороху за спиной. Радио было включено на какой-то джазовой волне, совсем тихо, чтобы не мешало твоему существу пребывать в одиночестве столько, сколько ты захочешь. Обернувшись, мне только удалось беззвучно замереть в изумлении. Ты прижал меня к столу и навис, подобно плакучей серебристой иве, не имеющей внутри себя ни капли радости. Лишь горечь, тоска от жизни, которую ей довелось проживать вынужденно. Я не могу высвободиться, когда Энтони прильнул ко мне еще ближе, он начинает требовательно целовать меня, пропуская все мое нежелание подобного чувства любви. — Не трогайте меня, умоляю. Это безнадежно, Энтони. Абсолютно неразумно убеждать себя в обмане… Энтони опешил, но не убрал рук с моих плеч. — Я создаю костюмы, чтобы защищать себя от других. Помогаю тебе, всего обласканного мною, но оплеванного каждым вторым в твоей ненавистной мне школы. Изнеженный мальчишка, юноша, который не дает мне справиться с тяжестью на душе. Непринужденность, что подарена мною, тебе уже ни к чему? Я приказываю тебе занять свое место в этой жизни. И то место только за мной. — Нет! Этому не бывать. Безвестный защитник любого, кто даст тебе свое тело. Я не верю тебе, поздно бороться за мое послушание. Энтони, мы чужды друг другу, прошлое не изменить, это лишь значит нам концом истории. Она даже не была начата так, как надо. Ты обреченно посмотрел на меня, но вдруг схватился пальцами за мою талию и резко подсадил на деревянный стол, грубо разведя мои ноги. Я всхлипнул от ощущения полной покорности. При таком расположении к Мистеру Старку я ощущал себя полнейшим глупцом и ребенком, который боится пойти против воли отца. — Я прошу твоего прощения. — Никогда, Энтони. С меня хватит. – Лепечу я, стараясь отвернуться от мужчины, но его ладонь мне этого сделать не дает. Он несколько грубо, но стойко сдерживает мои потуги прервать зрительный контакт, но даже моя фривольность затупляется при виде твоего стана. Я всецело твой, но этого ты никогда не узнаешь. — Клянусь собой, Питер Паркер, я заклинаю свое прошлое Люциферу. Оно порочно и пошло, то, что произошло между нами тогда – мой грех, за который я понесу наказание. Не ты, а я. Только я, Энтони Говард Старк. Я клянусь своим сердцем, что больше не причиню тебе нестерпимой боли; как моральной, так и физической. Только позволь мне быть с тобой рядом. Дозволь мне жить с тобой и… — Нет… И ты не потерпел отказа. Его руки опали на мою спину и провели кончиками пальцев по коже, задерживаясь у распускающейся книзу юбке. — Я столько прошел. Столько горя пережил до тебя. И всегда справлялся сам. Но сейчас мне недостает твоей опоры. Я обременен тоской по тебе, я увядаю без тебя, и если ты не хочешь по-хорошему, то я напомню, в чьем ты доме, Питер. Ты толкнул меня на стол и прижался своей промежностью к моему белью сквозь полупрозрачную ткань. Вскричав, я задергался в твоих руках и стал неистово проклинать тебя за распущенность. Мне думалось, что ты попробовал стать лучше, что насилие в твоих глаз стало позорным способом доказывать главенство. Я путался ногами в скатерти, молил о том, чтобы ты прекратил касаться меня и, после очередного нехорошего слова, отпущенного в твой адрес, ты нанес мне более обидную, чем сильную затрещину. — Маленькая несносная девчонка. Ты же влюблен в меня, отчего противишься своему нутру? Я закрыл глаза, пытаясь забыться. Но ты намеренно чувственно поцеловал меня в губы, вычеркнув всю мою злобу и ненависть. И я ответил. Так по-юношески, нелепо смазано и криво, но я отвечал тебе, наслаждаясь своим долгом перед богом. Положив свои руки тебе на очертания скул, я непрестанно целовал тебя, слыша, как ты задыхался от переизбытка столь желанных чувств. Вся грубость обратилась в нежность, но в какой-то момент ты невольно прикусил мою губу в порыве страсти, стыдливо зализывая образовавшуюся ранку, наполненную алыми каплями. Не имея ни малейшего права на продолжение содеянного нами покоя, я сорвался с места, свернув со стола вазу с сухими цветами ромашки. Все с острым грохотом разлетелось на мельчайшие осколки, совершенно так же, как и пережитое нами минутой ранее. Это поддельная любовь, ты не сможешь заморочить мне голову своими речами, от которых каждая вторая леди благородных кровей поднимет свои подол платья и побежит за тобой. Я же спрятался от твоих рук в неизвестной мне комнате, которую позже я окрестил библиотекой. В ней было не более трех или четырех шкафов, полностью заставленными книгами разных авторов. От Бронте до Грина, от Уайльда до Остен и так далее. — Я не считаю себя падшим. Видишь во мне плебея, который будет согласен на вознаграждение за непомерный труд. Любить кого-то ради счастья чужого, не своего… Словно быть в тени раскидистой яблони, мечтая о плодах, которых не будет этой осенью. Слишком слабы ветви, устало дерево плодоносить. В воздухе чувствовалось предвестие беды. Я зажал себе рот рукой и прижался спиной к стене, намереваясь быть как можно тише в обители книжной пыли, которую, вероятно, никто и никогда не удосужился вытереть уже с года два, а то и больше. Энтони был педантичен в некоторых делах, но что было связано с уборкой… Да-а, друг мой, все запущено, пришло в упадок. «Бренная жизнь», так выражался он при мне, когда я еще был совсем крохой. Но той крохи больше нет, да и я уже пониманию значение этого слова. Знаю еще то, что та непрочность жизни стала незыблемой стеной благодаря мне. Но только я этого совсем не хотел. И сидеть взаперти, в потемках практически весь день для меня было невыносимо. Наедине с самим собой, в раздумьях, связанных только со мной… Но мое сердце… Оно озарено неправдоподобным алым светом, душа сильно кровоточила. А я и не знал, что чувства бывают такими непонятными, словно запахи всех ягод и цветов смешались воедино, порождая чужой и отдаленный звук грядущего конца. Я заправил выбившиеся пряди темно-ржаных волос за изгибы ушей, вставая и шествуя к лестнице, ведущей в гостиную. Оказавшись там, я не смог обнаружить ни твоего присутствия, ни голоса пришлых людей. В голове все собралось в яркую, но очень рискованную путеводную нить. Бежать к жилым домам, чтобы возвестить их о моей беде. Рассказать хоть кому-нибудь, что меня самым страшным способом удерживают в комнате с теплым очагом, источающим свой жаркий луч по всему полу. Неизвестность пугала меня больше всего в данный момент, но отступать было нельзя, грехом считалось бы с моей стороны то, что я не пользуюсь такой редкой возможностью. Надев на себя свое испорченное пальто, сам бог мне велел одуматься и обменять его на тяжелый, столь безукоризненный и целый сюртук Энтони Старка. На улице уже вовсю падал снег, застилая собой весь раскатанный по земле песок, обжигал своим холодом кусты и ветви, укрывая их от будущего сильного мороза. В кожаных туфлях, я метнулся в сад, желая преодолеть и его, чтобы вернуться к широкой дороге, но вместо свободного пути я обнаружил его. Старк медленно расхаживал между кустов малины с тростью из лакированного дерева, постукивая ей по выпирающим из-под белой крупы корням вишни. Я поспешно оступился, ударившись плечом об невысокий ствол. И только я решил вновь рассмотреть Энтони в бледном свете луны, как его фигура мгновенно скрылась от меня во мраке. Догадавшись, что такой исход будет для меня не из лучших, мои ноги вмиг ослабели и подкосились. «Нужно вернуться в дом» – подумал я, срываясь с места и решая вновь пренебречь его взором в библиотеке, но, к несчастью, та уже была закрыта на ключ. Осиянные перила лестницы, ступени, паркет. Все было залито ощутимым и крупным потоком небесного молока. Свет был повсюду, от стен и до глади тумб и шкафов. Казалось бы, только прикоснись к дверцам с золотистыми ручками, с них тут же стряхнется горсть белой сахарной пудры. Я обошел высокую вазу с засушенной мальвой, как вдруг меня несильно прижали к стене, обдавая мое бледное лицо знакомым сладким дыханием. Табак, что смешали с тончайшей линией вишневого ликера в бокале. Ты смутил меня своим появлением, напугал, чтобы позже утешить и укрыть от всех невзгод. Я доверился тебе на щепотку времени, лишь бы только познать ушедшее прошлое еще один раз. Энтони целует меня вновь и вновь, прося отвечать лишь прерывистым дыханием, на что я послушно киваю и беру его лицо в свои ладони, мысленно умоляя мужчину нагнуться ко мне еще немного, ведь мой рост был куда ниже должного. Лицо Старка не затемняло ни единой тенью, я видел его выраженный подбородок, чуть щекочущую при поцелуях щетину, что в некоторых местах была тронута сединой. Я любовно всматривался в его глаза, пытаясь найти в них то потаенное желание сказать нечто важное прямо сейчас. «Скажи мне хоть слово» – думал я, прислушиваясь к твоему шепоту у моего уха. — Ты одинок. Скажи мне, что хочешь принадлежать лишь себе одному. Я покачал головой, откинув ее чуть назад, чтобы Энтони продолжил пробовать мою кожу у ключиц. — Ты так покорен сейчас. Разве ты не хочешь бояться меня? Мэй, верно, страшно волнуется, ведь тебя все нет дома. — Тони, пожалуйста. Прошу, я не могу понять себя. Ты неловко пошатнулся, но все продолжал мерить мое озябшее тело взором. — Ты назвал меня нежнее прежнего. Скажи мне, что ты мой. Всецело мой, твоя душа отдана только мне, твоему покровителю и персональному богу. Ну же, попробуй, и ты получишь все, что только пожелаешь от этого мира. Энтони дотронулся до моей промежности, ощутимо лаская всю твердость до тех пор, пока я не стал поддаваться движениям ладони. Дыхание изрядно сбилось, все вокруг застлано сплошным полотном тумана и мглы. И у самого пика чувств, когда сзади словно не осталось ни той стены, ни шкафов и дверей, я отчетливо проговорил с плотно закрытыми глазами его желанные слова. — Я твой, только твой, Тони, помоги мне… Но ты остановился в ту же секунду, тяжело отступив на шаг. — Теперь ты свободен. Я непонимающе воззрился на него, придерживая свое отяжелевшее тело из последних сил. Как он мог? Это злобная шутка над моим существом, иначе быть не могло. — С-Свободен? – вопрошал я, тщетно пытаясь себя успокоить. — Завтра утром я отвезу тебя к Мэй. Ты хотел этого больше всего на свете. Правильно? Но я промолчал, отвернувшись в другую сторону. Ты же застыл на месте, не ощущая правильности в своих поступках. — Но как же… Вы… Нет! – я схватился за его воротничок рубашки, вглядываясь так жадно и отчаянно, словно не до конца понимая, что только что произошло между нами обоими. — Я жил с вами, привык к вам за несколько дней, чтобы принять данное. Меня здесь никто не унижал, не смеялся над моей слабостью. И теперь вы бросаете меня? Когда я начинаю что-то чувствовать к вам? Теперь, когда мое сердце нуждается в вас? Ты помолчал минуту, чтобы холодно ответить, отстранившись с цоканьем каблуков туфель. О, как страшен был этот звук в моих воспоминаниях. — Ты моя цапля, а я твой журавль, Питер Паркер. Доброй ночи. Оставив меня одного, я не выдержал, пустившись скорым ветром в свою комнату, чтобы запрятать там себя под толщей одеяла и простыней. Все внешнее стало мне противнее немилой дружбы. Все для меня окончательно закрылось под замок. Но своим нутром я отчетливо слышал, как он ходил у двери несколько минут, чтобы позже слабо оторваться от желания войти и успокоить. Горечь в груди обуяла меня, слезы проступили в уголках глаз. Неугодный мир показал мне цену отказа из своей вредности. Будь проклят тот день, когда я уверовал в правильность своего решения.