Моя единственная опора

      Нам часто втирают что-то о том, что единственной поддержкой в жизни является семья. О том, что воспитание и манеры, которые мы получаем в родном доме, преследует нас до конца жизни. И то, что важнее чем понимание и любовь со стороны родных ничего и быть не может. Это уже заезженная пластинка с каждым разом играет всё с новыми помехами в истории мальчишки-немца. Из родных Рейха был только отец, мёртвая старшая сестра и двоюродный брат. В своей семье он от отца только и делал, что получал одни упрёки и поводы для избиения. Но на сей раз, «любящий» родитель, который и так стыдился своей любви к милому сыну, испортил своему чаду жизнь одним лишь касанием.       Сидя в своей комнате, Рейх болтал ножками под столом, счастливо пел какую-то песенку и рисовал на бумажке. Радости мальчишки не было предела, ведь сегодня старший вернётся лишь поздно ночью. Карандаш твёрдо держался в правой, хрупкой ручке немца. На листочке были изображены две фигуры. Одна повыше и больше, а другая поменьше. Оба силуэта держались за руки. Над большим человечком стояла надпись каллиграфическим почерком «Union», а на другом так же красиво и ровно выводились три буквы слова «İch». Резко открылась дверь, от чего увлечённый рисованием малой отвлёкся и судорожно вздохнув, не осмелился повернуть голову в сторону звука. Тяжёлые, чёткие шаги послышались рядом с ним и тот покрывшись дрожью, протянул своим тоненьким, дрожащим голосочком: — M-möchtest S-sie et-twas, V-vater? (Вы чего-то хотите, отец?) Заикания в речи малого тоже были проделками собственного отца. Ребёнок заболел этим из-за пережитого стресса и нервничания. Попробуйте только нормально прожить с утратой матери, любимой старшей сестры и избиениями отца. — Nein, mein Sohn. Ich will nur dich, (Нет, сын мой. Я хочу только тебя,) — достаточно строго, но с долей ласки, нет, похоти ответил Империя, опаляя горячим дыханием хрупкую шейку сыночка.       Третий значения слов родителя не понял, поэтому лишь со страхом в глазах, повернулся к немцу лицом и увидел расслабленную, но какую-то странную для него улыбку. Такой взгляд он видел только, когда его несли в подвал и бесконечно насиловали. С ним это приключалось лишь раза два, но хватило кажется, на всю жизнь. Будущий Фюрер сам не знал, как называется, то что с ним делают, но недавно в одной из книг наткнулся на слово «изнасилование», откуда и понял, что «это» было. Стыд, отвращение, обида, но далеко не ненависть волнами бились в душонке аристократа. Скорее отвращение было к себе, своей жалкости и бессилию. Так хотелось кому-то рассказать об этом всём, о всех страданиях и тяжких думах, но нельзя. «Попробуй кому-то рассказать, щенок!» повторялось в голове. Рейх не мог ослушаться своего отца. Не мог… Преданно делая то, что сказано. Он не хотел терять отца, всё-таки единственного кто у него остался, кроме Союза. Рейх уважал отца, боялся и признавал, возможно даже любил. Но привык быть нелюбимым, хотя это была далеко не правда. Германская Империя знал, что чувства, испытываемые к чаду, далеко не отцовские. От этого становилось тошно от себя, но всякий раз он обвинял в этом невинное дитя. Рейх слишком был похож на свою мать — чёрные, как смоль волосы, черты лица, хрупкое тельце. От отца досталась лишь белизна кожи и заостренный носик вместе с голубо-серыми глазами. От чувства дежавю, от знания того, что сын, как и мать может просто уйти, Германец привёл нациста в состояние зависимости. Весь гнев на себя и неблагодарную мать ребёнка, ГИ выплёскивал на нём же. Изначально, это были лишь сложные физические нагрузки, затем избиения, скандалы между Веймарской Республикой и Германской Империей, а в конечном итоге — смерть любимой сестры, увеличения страданий младшего и смертельное табу на имя родной сестрёнки. Ему запретили горевать, говорить о Вейме, даже попросту думать об утрате было грехом в немецкой семье. Брюнет держался… Хранил всё в себе. Горечь утраты, чувство униженности, «ненависти» со стороны отца и дополнительных избиений от школьных недругов. Обидно? Очень… Понятие того, что его собственный отец всего лишь использует его так расстраивал его. Теперь уже насмешки со стороны ровесников по типу: «подстилка», «слабак», «псина» не казались ему ложными, а достаточно правдивыми и заслуженными.       Нацист запаниковал, его некогда голубые, цвета льда глаза, ставшие серыми бегали по комнате и отражали ужасную боязнь. Липкое ощущения страха и волнения охватили разум брюнета, от чего тот дрожал, словно в ознобе и часто дышал. — Пойдём со мной, — от чего-то на русском продолжил немец. Он знал, что сын его слыша русскую речь успокаиваться и становится веселей. Причиной тому были воспоминания о СССР — единственном друге бедняжки. Честно говоря, Империя недолюбливал этого русского, но чисто из уважения к товарищу — Российской Империи, он терпел. Дело в том, что коммунист стал слишком близок к Тройке, от чего в Германце просыпалась далеко не родительская ревность. Обычный факт того, что Фриц нарисовал Союза рядом с собой, а не его сильно разочаровывал ГИ. Ему не хотелось делиться своим милым, таким похожим на свою мать сыночком.       Мальчишка затрясся сильнее и отрицательно махал головой. Империалист даже постыдился за то, что довёл своего любимого малыша до такого. Но всего на долю секунды.        Вскоре, когда началась война, чтобы сохранить своё спокойствие на публике, пришлось срываться на сыне. При одном воспоминании о своем «папе» сероглазый чуть ли не ревел, прикрываясь мурашками и дрожа. Слуги так и не понимали Императора, они считали, что невозможно питать ненависть к этому парнишке, ведь Рейх был не мальчиком, а золотцем. Красивый, умный, прилежно учащийся и до чёртиков вежливый, так в чём проблема? Конечно, силёнок было у того мало, но именно от этого каждой служанке хотелось приласкать и подбодрить этот комочек милоты, что они и делали.

Именно, это была не ненависть …

      Император схватил мальчишку за руку и потащил к лестницам. Мальчик тянулся назад, тормозя ногами, но и вес и силы уступали старшему, от чего тот только делал, что и раздражался и всё больше злился. Тройка не мог это терпеть. Он всего лишь десятилетний ребёнок, который не виноват, что родился похожим на мать! Слабым и бессильным.       Кристаллики слёз градом скатывались по щекам младшего, а горло драло от постоянного крика, прощения пощады и зова на помощь. «Я-я н-не х-хочу!» было спусковым рычагом для Империи, от чего тот закипел, как чайник. Казалось, что, если бы это было возможно, то у него из ушей вышел бы пар, но этого не случилось. — Как же ты надоел! — повысил голос старший, со всей дури толкая младшего к длинным лестницам. Не рассчитав своих возможностей, Германец буквально скидывает своего ребёнка с них. Ничего не успевший понять Дитрих просто скатывается по ступенькам, свернувшись клубочком, стискивая зубы и одновременно рыдая от боли и отчаяния. На первом этаже выходит одна из служанок, что с шокированным лицом смотрит на это «представление». Быстро подбегая к упавшему, она берёт хрупкое тело на руки и кланяясь хозяину, уходит с наследником в руках.

***

— Боюсь, Ваш ребёнок не сможет ходить без костылей, но всего лишь на несколько лет. Но пусть до школы сидит в коляске и не напрягается. Также он ослеп, но тоже на месяца два-три максимум. Побочным эффектом после его поправления будут заикания из-за сильного стресса. То есть он сможет ходить, видеть и говорить, но при критичной ситуации будет заикаться, — голос лекаря говорил тревожные новости, но таким успокаивающим голосом. — Всё же, не хочу лезть не в своё дело, но как так получилось? Рейх поднял большие, серые глазки на врача в умоляющем взгляде. Что-то вроде «спасите!» было передано в нём, но очкастый, как ни в чём не бывало просто продолжил ждать ответа. — Я-я… — сердце пропустило один удар. Третий не смог заговорить. Рот открывался в немом крике безысходности и мольбы о помощи. Попытки говорить оканчались невнятными звуками. Он не пойдёт домой с этим мерзким ублюдком, кого всё равно считает своим отцом. — Малыш, не мучай себя. Успокойся, тебе нельзя нервничать. Через несколько часов голос вернётся. Господин Германская Империя, каждый месяц приведите его ко мне на осмотр ног, — попросил доктор, поправляя очки и убирая незаметную пушинку с жилета. — К-конечно, — голос старшего предательски дрогнул. Он не мог… он не мог поверить в то, что он ломает своему любимому сыну жизнь. Плевать он хотел на все эти тренировки, занятия и свою не самую правильную привязанность к чаду. Угрызения совести бушевали в душе чёрствого аристократа, от чего германец прикрыл глаза и томно вздохнул. — Рейх, сынок, пойдём домой, — спокойно сказал Империалист, держась за спинку инвалидного кресла сына. Последний лишь со слезами на глазах и комом в горле кивнул, пытаясь понять за что ему это всё. Ему было страшно… Страшно представить отвращение в глазах СССР. Про Великобританию — сына Британской Империи (Королевская Британия или как там его) и Францию он вообще молчит. Что теперь с ним будет, теперь он даже трусливо сбежать не сможет. Страшно. «Какой же я слабак и трус!»

Нет, Рейхи, ты беззащитный ребёнок…