Моя единственная опора

      Крупные, хрустально-чистые капли слёз стекали по бледному личику. Серые глаза безжизненно, но с долей боли уставились на дверь комнаты родителя. Мальчишка кричал что-то с постоянными заиканиями, что стали последствием падения, как и невозможность ходить. Даже плакал Рейх очень красиво и своего рода эстетично. Глаза не опухали, никакого сопения. Только щёки немного розовели, а слёзы аккуратными, но большими капельками вытекали из слепых на недолгое время глаз, капая на пол и на уголки, словно обмазанных кровью пухлых губ.       Внезапно дверь открылась, а десятилетний мальчишка удивлённо уставился на неё. Изо двери вышел отец нациста, будто совсем не замечая Рейха, он прошёл мимо. «Лучше я не буду влиять на него вообще, чем влиять на него плохо! Я и так разрушил ему жизнь!» — думал Германец. Лучшее, что он смог придумать, так это попросту игнорировать существование своего сына.       Было обидно от того, что отец не обратил внимание на него. Ладно, конечно, это лучше чем постоянные избиения, ругательства, но Рейх ожидал какого-то сострадания от родителя. Он всё-таки ребёнок и ему нужна поддержка! Немец очень надеялся, что после этого инцидента «папа» проявит хоть какую-то заботу и чувство вины. Но видимо, нет. Точнее, так казалось именно нацисту.       Империалист тяжело вздохнул и направился в спальню, повелевая уложить и младшего обитателя особняка. Служанки просто кивнули и взяв за спинку инвалидное кресло, провели малого в спальню. Быстро поменяли ему одежду на пижаму и помогали ему встать на ноги. Бедняжке больше трёх минут вставать с места не позволялось вовсе. Малыш улёгся в постельке, глядя на белую стену с голубыми узорами, обводя их тоненькими пальчиками, полагаясь на свои осязательные способности. Медленно повернувшись на другую сторону, в сторону зеркала и мельком посмотрел на своё отражение. Но ничего кроме, как чёрного фона он разглядеть не мог. На глазах опять появились слёзы. Сколько бы отец не говорил «Мужчины не плачут!» или же «Плачут одни слабаки!», Тройка не мог. Сероглазый был раним и эмоционален, тем более он был мал, чтобы контролировать свои чувства и их всплески.       Сжавшись в клубочек, брюнет сильно зажмурил глазки, словно в попытках провалиться в бесконечный сон. Или же совсем наоборот, проснуться совершенно другим человеком, чтобы это все оказалось обычным, детским кошмаром. Было больно. Не только физически, но и морально. Это ощущение вечного бессилия, беспомощности, страха и горькой обиды, что осадком оседала в сердце будущего диктатора пугало и отчаивало.       Уже засыпая, Рейх услышил скрип двери, размеренные шаги и то, как кровать прогибалась под весом другого человека. Страшно… опять. «А что, если будет, как неделю назад? Я не смогу! Я боюсь!» — прошлось у Дитриха в голове. Однако все все сомнения улетучились, когда искусанные, засохшие, холодные губы коснулись горячего лба. — Прости меня, Рейх. Я так виноват, я понял это слишком поздно. Ich bin schlechter Vater… Ich werde besser sein und ich liebe dich, (Я отвратительный отец… Я стану лучше и я люблю тебя,) — ласково, с нотками сожаления извинился Империя. Конечно, сложно простить такую сволочь, как его отец, но раз уж он понял свою ошибку, то можно попробовать хотя бы поговорить нормально. Одними «Прости меня» всю эту боль не забыть, но возможно, можно ослабить. Всё-таки время — это лучшее лекарство. Если следовать всем инструкциям, и то верно. Если Империя прекратит это «всё», то ситуация станет намного лучше. Кровоточащие раны станут шрамами и будет легче жить. Разве не так? — Ich auch Papa(Я тоже, папа), — тихо ответил засыпающий Фюрер, закрывая сонные глазки.       Утро выдалось неплохим. Его, как обычно пробудили служанки, а затем с помощью остальных, он встал на больные ноги. Хромая, Фриц дошёл до ванной, где еле завершил водные процедуры. Слепота не позволяла раннее шустрому и ловкому немцу делать так быстро, как в прошлом, поэтому пришлось повозиться.       Мальчишка переоделся в белую, короткую рубашку с подтяжками и чёрные шортики, ведь негоже летом париться в брюках. Сев в коляску и перезастегнув рубашку тысячу раз, нацист фыркнул и наконец-то финишировал окончанием стадии: «застегнуть рубашку». Решаясь не дожидаться помощниц, Фриц медленно начал вертеть тощими ручками колёса, двигаясь в сторону двери. Слава Богу, Дитрих знал, что где находилось, а то было бы ещё неудобней.       Выйдя в огромный, холодный коридор, Рейх тупо покосился в пустоту и двинулся в сторону лестниц. — Я н-не хочу! — закричал со всей дури своим тоненьким, хриплым голосом мелкий. Этот крик будто был спусковым рычагом для Империи, от чего тот закипел, как чайник. Казалось, что, если бы это было возможно, то у него из ушей вышел бы пар, но этого не случилось. — Как же ты надоел! — повысил голос старший, со всей дури толкая младшего к длинным лестницам. Не рассчитав своих возможностей, Германец буквально скидывает своего ребёнка с них. Ничего не успевший понять Дитрих просто скатывается по ступенькам, свернувшись клубочком, стискивая зубы и одновременно рыдая от боли и отчаяния. На первом этаже выходит одна из служанок, что с шокированным лицом смотрит на это «представление»       Воспоминания ударили в голову, заставляя ребёнка прикусить губу и прикрыть глаза, думая о том, можно ли простить отца за эти издевательства. — М-можно, конечно, — тихо прошептал себе под нос Тройка. Он сделает всё, чтобы отец гордился им, и чтобы они были счастливой семьёй. «Но смогу ли я?» — нерешаемый вопрос. От мыслей отвлекла малого тяжёлая ладонь, что была на его хрупких плечиках. — Рейх, тебе помочь? — холодный, но пропитанный заботой и сожалением голос прозвучал в коридоре. — … — дитё молчало, собирая всю свою волю в кулачки и собираясь нарушить тишину, которая резала слух лучше чем любой выкрик.

Молчание — самый громкий крик…

— Я-я… не против, — слегка улыбнувшись и прищурив серые глазки, ответил немец. Германец потрепал сына по волосам, решаясь закрыть свои чувства на ключ и хотя бы попытаться стать нормальным отцом.       Пройдя лестницы, семья уселась за столом и начала трапезу. — Приятного аппетита, господин Германская Империя, — пожелала служанка — Элизабет, кладя порцию в тарелку императора. — Приятного аппетита, молодой господин, — повторно сказала она, на этот раз кладя еду младшему. — Спасибо, Бетти, — промолвив немец, начал искать ложку для каши, но наткнулся на нож. — Ой, — ойкнул Третий, убирая руку от ножа. Империя лишь цокнул и передал ложку прямо в ладошки наследнику. — На, — тихо сказал он, пододвигая тарелку с кашей слепому. — Спасибо, отец, — промямлил Рейх. — Можно просто «папа», — заглядывая в слепые глазки, «позволил» Империя. — Кстати, ты сегодня на второй урок. — Хорошо, папа…       Вот и настал момент икс. Выходя из кареты при помощи дворецкого Ханса — можно сказать самого главного слуги, Фюрер тяжело вздохнул и поблагодарил Ханса. Вскоре они дошли до класса на костылях Рейха. — Удачного дня, молодой господин, — протянул старший, по-старчески искренне, добродушно, но также сдержанно улыбаясь. — Спасибо, дядя Ханс, — сказал Дитрих, опуская руки старца и стараясь держаться на «ходульках». — До свидания… — До встречи, молодой господин, — поклонившись немцу, попрощался Ханс. Поборов свой страх, нацист опираясь на деревяшки в руке, зашёл в класс. Темнота ничего не давала видеть, поэтому Рейх даже не знал, что опоздал, хотя и должен был прийти на второй урок. — Рейх, почему Вы опоздали и зашли не постучавшись? И пожалуйста, смотрите на меня! — чуть ли не прошипела учительница английского языка — Кэтрин Уилсон. — Извините, я не вижу… — Вы шутки шутить со мной собрались?! Смотрите на меня! — Я же сказал, что не вижу… — проклиная весь мир, повторил он, под недоумённые взгляды одноклассников. Смачная пощёчина прилетает нацистику в лицо. В этот момент с громким хлопком двери влетает и Королевская Италия. — Тварь, — шипит Дитрих, потирая щёку и глазея на источник звука, пока учительница краснела от ярости. — Дневник на парту! Лжёт да, еще обзывается! — Да не вижу я! НЕ ВИЖУ! Сложно понять?! — выходя из себя, выкрикнул Фриц. Дети были поражены. Обычно спокойный, вежливый, молчаливый мальчик вдруг начал так себя вести. — Мисс Кэтрин, он и вправду не видит, слепой же он! — сказал кто-то с задних парт, пока Израиль и Великобритания расплывались в довольных ухмылках. Мисс Уилсон покраснела, но на этот раз от стыда. Звонок прозвенел вовремя. — Рейх, садитесь на место. Великобритания, проведите его к его месту, — велела она и вышла из кабинета. Британец, которому было шестнадцать на тот момент, встал с места и подошёл к десятилетнему мальцу, начиная тащить за руку. На самом деле, во всём классе всем было по четырнадцать, просто англичанин оставался на два года в одном и том же классе, а Рейха перевели из-за его «гениальности». — М-мне больно! — А я садист, Рейхи, — гадко хмыкнул Велик, ударив хромающего по заднице. Брюнет взвизгнул, прикрывая место удара, пока весь класс смеялся. — Эй, может прекратите, а? — заходя в класс, предложил СССР. Это был парень, выглядевший на семнадцать, но было ему лишь шестнадцать. То есть он одногодка британца, но учится в другом классе, так как не оставался на второй год. Великобритания разочарованно шикнул что-то, но потом добавил: — Жаль, есть у этой шлюхи уже пользователь. — Он тебе не шлюха, долбаёб! — с задней парты раздался голос опоздавшего итальянца. — Вот и второй владелец шалавы! — смеясь, дополнил англичанин, пока еврей чуть ли не умирал от смеха. Революционер спокойно оглядел сверстника, а затем лицо его исказила злоба и тот вмазал мерзавцу в челюсть, от чего тот свалился назад. Еврей получил в живот из-за чего согнулся пополам и схватился за тот же живот.