Моя единственная опора

      Какого это чувствовать себя преданным и обманутым? Возможно для кого-то нож в спину, но, а для другого в сердце. Нас всех с ног до головы накрывает волна ярости, разочарования и горькой обиды. Ну, как так?! Неужели, так сложно сдержать своё обещание?       От запаха алкоголя и перегара хотелось вытошнить всё, что было съедено. Белая простынь под мальчишкой была в красных, засохших пятнах крови, пока сам обладатель этой крови заглатывал слёзы, стараясь не задохнуться от нехватки воздуха. Кромешная тьма, которая окружала его стала словно осязаемой и такой…холодной? Эта тьма начала поглощать всю жизнь, все чувства и эмоции из жалкой душонки Рейха. Осталось лишь одно — стыд и отвращение. А точнее, позор. Чтобы Дитрих не делал, он не смоет этот позор, эту грязь, он так и завянет в этом болоте.       В комнате было душно и пахло сексом не хуже чем в любом борделе. Ну, в принципе, разницы не было, ведь ощущение у немца было, что тут его за шлюху принимают. Скорее, принимает отец. Хотя германец был до ужаса собственником, так что считай, Рейх был личной шлюхой. ГИ обещал, что они будут нормальной семьей, но не сдержал своего слова, а точнее не смог. Прошло только два месяца, а Германец взялся за прошлое. Конечно, сейчас было больше внимания, но далеко не в том нужном русле. А о любви лучше промолчать. Казалось, любви Фрицу надавали сполна. Да так, что во всём теле ломило, будто трактор переехал.       Фюрер пытался встать с этой до ужаса заполненной развратом, предательством и отвращением к самому себе кровати, но все равно ничего не получалось. Наоборот, парнишка словно терял больше сил, впадая в отчаяние и безысходность от безрезультатности и никчёмности своих действий. В этот момент, смерть была не таким уже плохим вариантом. Однако не успевает нацист прекратить все попытки встать и просто лечь, как чьи-то руки начинают гладить его по макушке, а потом и вовсе подхватывают на руки. — Ты сегодня был хорошим мальчиком, — томно, ласково и одновременно так пошло, и развратно прошептал Империя на раскрасневшееся ухо сына, от чего тот вздрагивает, змеёй извиваясь в руках родителя. — Т-ты… — на глазах наворачиваются слёзы. Вроде бы, отпустило, но опять же хочется зареветь. — Да, Рейхи~ — в голосе слышаться нотки пьянства. Завалить своего сына и выебать во все дырки по пьяни — прекрасный ход, Империя! — Т-ты…о-обещал! — хрипя и кряхтя, прошипел ариец. Хотелось блевать, но сейчас вырвать не вариант. Показалось, что даже Германская Империя замер, думая о чем-то. — Я не смог, мальчик мой, — виновато признал он, прижимая чадо к себе.

Простить, как обычно?

      Пфф…прощать? Зачем это делать, если смысла-то нет? Это никогда не прекратится, ни-ког-да! Империя даже не вспомнит утром об этом! Тройка просто отправит простыни на стирку, а сам камнем упадет на кровать, вот и всё! А завтра они позавтракают вместе миленько, и его отправят в школу. Недельку он проживет, как самый занятой и отчужденный ученик на свете, а затем станет игрушкой родителя! Вот из чего состояла вся жизнь парнишки. Но ариец видел и хорошее тоже. Например, он отдал бы всё, чтобы проводить больше времени с Союзом. Мальчик с огромным стыдом и смущением иногда представлял вместо Империалиста своего друга и правда, получал хоть немного удовольствия. Советский был его мечтой! Добрый, честный, умный, прилежный, дружелюбный, статный, красивый, сильный, альтруистичный и все в таком духе. Рейх был влюблён, влюблён по уши. Нет, нет, он любил. Но признаться было слишком рискованно. Либо получаешь всё, либо теряешь. Фюрер знал, что они близкие, даже очень друзья, и что шанс на взаимность есть, но…что, если нет? Он потеряет единственного друга, того, кто его не использует и не станет. Он потеряет частичку себя. Запутанность, нерешительность и непонимание сковывали его цепями вокруг шеи, не давая дышать. Когда-нибудь он расскажет. Когда-нибудь…

Любовь такая странная, я даже не знаю, что это значит. Я просто чувствую, чувствую всем своим сердцем, что люблю. Люблю тебя, Союз…

      Неудивительно, что Фриц устал. Устал быть сильным, всё ещё оставаясь слабаком в глазах неприятелей. Устал хранить всё дерьмо в себе. Почему он не может рассказать всё Союзу? Да, потому что, сколько бы Рейха не считали эгоистом, он все равно чёртов альтруист. Он держит в себе эту боль, гнев, ярость и обиду, что осадком осела в глубине души. Он не хотел обременять других своими проблемами. Тройка знал, что СССР тоже не в лучших отношениях с отцом, но не понимал, что его ситуация намного хуже. Будущий диктатор знал, что «это» между отцом и ним неправильно, он прекрасно это знал. Но что он мог поделать? «Это я во всём виноват…» — прокручивалось у него в голове. В смерти матери, самоубийстве сестры и безумии отца. Но надо зарубить на носу: «В любом случае, в любой ситуации, насильник виноват во всём! Не жертва, а насильник! Он агрессор!»       Мы разумные создания, так какого хрена прибегаем к насилию?! Думаете, поможет? Поможет ребёнку усердно трудиться, слушаться и не огрызаться?! А нет, хренушки вам! Вы испугаете близкого, заставите его замкнуться в себе, бесконечно молчать и гнить изнутри.

Насилие родит насилие

Ложь умножает ложь;

когда нас берут за горло,

естественно взяться за нож

      Утро выдалось обыкновенным. Как и ранее говорилось, нацист после бессонной ночи валялся на кровати, скрутившись в клубочек и оставляя наруже только пушистую, чёрную макушку. Дверь со скрипом открывается, и мальчишка говорит: — Бетти, ещё пять минуточек, пожа-а-алуйста. Сонный, тоненький голосочек Рейха невнятными звуками слышался из-под одеяла. — Хах, молодой господин, это не Элизабет, а Ваш достопочтенный отец — Германская Империя, — искренне улыбаясь, заявил ГИ, а затем просто присел на кровать около сына. — Как спалось? — как ни в чём не бывало спросил он. Третий повертелся под одеялом, а потом пополз к отцу. Высунув голову из-под ткани, Фюрер ответил: — Отлично, пап, а у тебя? Всё-таки врать у будущего диктатора шикарно получалось. Без слов просто. — Я честно говоря, ничего не помню. Ты случаем не знаешь, что произошло вчера ночью? — гладя цвета смолы волосы. В голову ударили воспоминания, а тело покрылось табуном мурашек. — Нет, папочка, не знаю. Я спал после уроков французского и фехтования, — показывая свою улыбку с неглубокой ямочкой на левой щеке, добавил Фриц. — Давай уже вставай, лежебока. Я сейчас найду твою одежду. Кстати, Хелен говорит, что ты меняешь слишком много рубашек после школы, пятнами крови. Все в порядке? — поинтересовался Генрих**. Так хотелось кричать что-то вроде: «Нет, ничего ни в порядке! Я не в порядке, жизнь не в порядке! Chaos! [Хаос!] Nur Chaos! [Только хаос!]» Но ответом послужило лишь обычное: — Да, всё под контролем. Alles ist gut, [Всё хорошо, ] — Эти синяки и бинты на теле говорят об обратном. А эти пятнышки или что-то, дай-ка поглядеть, — приближаясь, проговорил Император. — Пап, не надо. Пожалуйста, — умоляюще прошептал немец, выставляя руки перед собой. Да, он не видел, но отлично слышал и мог сориентироваться в нужный момент, поэтому отгадать место, где находился родитель было довольно легко. — Ладно, после школы поговорим. А сейчас нас ждёт вкусный завтрак от Бетти!       Попрощавшись с дворецким Хансом, Рейх вышел из кареты (не без помощи) и достаточно в темпе доковылял до школьных дверей. Ноги уже зажили, хоть и было несколько трудно ходить, но слепота осталась. Пришлось ходить с тростью, чтобы ориентироваться и иногда опираться на неё. Вдруг его остановили чьи-то тёплые руки. — Рейх, привет, — поприветствовал коммунист. Удивительно, что он подошёл в таком людном месте, да ещё до уроков. — Приветик, Совок. Как дела? — попытавшись говорить бодро, поинтересовался Третий. — Я нормально, а вот ты как? — обеспокоено спросил СССР, вглядываясь в кукольные глазки. Несмотря ни на какое горе, ни на какую боль, Дитрих всегда имел этот огонёк счастья в серых омутах. Но увы, только рядом с будущим революционером. — Я хорошо! Увидел тебя, стало лучше, — на одном выдохе, краснея до кончиков ушей, пробормотал нацист. Сергей усмехнулся, обнимая хрупкое тельце, от чего розоватые щёчки вспыхнуло алым. — Ты такой милый, когда смущаешься, — заметил старший. — Это принимать, как комплимент? — выпалил мелкий. — Как комплимент от взрослого, Веник, — поправил он. — Какой из тебя взрослый? Ты всего на четыре года старше, — посмеялся Фриц. — Всего-то! — повторно обнимая и кладя голову на хрупкие плечики мальчишки, воскликнул Союз. — А…Ой, щекотно! — хихикнул Веник, отталкивая лучшего друга от своей шеи. — Прекрати! — уронив деревяшку и размахивая руками, говорил рейхсканцлер. Коммунист решил дать фору, поэтому отодвинулся от мальца, нагло ухмыляясь. Он знал, что друг этого выражения лица не видит, но уже догадывается. — Нечего ухмыляться, — нарочно строго и зло пригрозил пальчиком Рейх. — Давай, давай, пойдем уже, звонок скоро, — беря в руки кисть брюнета и целуя тыльную сторону ладони, отвлёк Союз. Сероглазый активно закивал, превращаясь в помидорку. Совет вручил хромающему трость и взяв его под руку, зашёл в школьное здание.       Многие были удивлены такому странному появлению русского под руку с немцем. Не подобает такому хорошему ученику и идеальному парню ходить за ручку с ним. Отвратительным, слабым, но умным мелким. Если к нему обращались, то только, чтобы списать или заставить решить. Однако, если Рейха ненавидели, легко избивали, и издевались, то Советского же наоборот уважали, боялись и любили.       Так вот, уже под конец третьего Тройка перестал слушать монотонный, скучный и до смерти обыденный голос учителя. Речь его была, которая вовсе Дитрих не волновала звучала пустым звуком в его ушах. Всё-таки каждодневные занятия разрешали ему хотя бы на пять минут во время урока погрузиться в свои мысли. Сейчас ни бумажки, ни самолетики, ни гнусный шепот одноклассников его не волновал. Это было как-то не важно. — Рейх, если Вы так «утонули» в своих мыслях, то значит ли это, что Вы можете повторить мне хотя бы первый закон Ньютона? — спросил учитель. На самом деле профессор был первый год в этой школе, поэтому и не знал, что Третий знает то, что возможно, не знают отличники класса. — Существуют такие измерительные системы, в которых, если на тело не действует другая сила или же равнодействующая сила равна нулю, то тело остается в состоянии покоя и движется прямолинейно, равномерно, — чётко произнёс двенадцатилетка, пытаясь понять, где примерно стоит учитель. — Хорошо, малец. А прочитай-ка мне эту формулу, — указывая на доску, сказал он. Класс разразился хохотом и смехом. — Он же слепой, — выкрикнул Северная Америка, смеясь вместе со своим братом — Южной Америкой. (нынешняя США до этого была также разделена на Южную и Северную) — Идиоты, — прошипел Фашистская Италия, молясь за Рейха. Он для немца никто, не друг даже, а обычный, раздражительный одноклассник. — Класс, ТИХО! Можешь садиться, Рейх, пять, — произнёс учитель.       Последние минуты урока прошли нормально. Прозвенел звонок, и Рейх уже планировал встречу с Советским, но его позвал кто-то. — Рейх, я… — начал Италия. Нацист зыркнул куда-то в сторону итальянца и начал рыскать серыми глазками. — А кто это? — Я — Италия, Фашистская Италия, — представился он. Фриц немного нахмурился, задавая вопрос: — И что же ты хочешь, Италия? — Я хочу дружить с тобой! И Япония тоже хочет дружить с тобой! — жизнерадостно протянул ФИ. — Дружить? Со мной? — Да, ну, если ты не против! Мы не заставляем! — объяснил Королевский. Немец сделал задумчивый вид, заставляя уголки губ итальянца, опуститься. — А давай! — несколько весело ответил Рейх, от чего Италия расплылся в довольной улыбке. — Тогда идём в столовую? — с неким энтузиазмом предложил Ита. — И Яюми может с нами пойти! — с надеждой произнёс он. Тройка помялся, невидящие глаза опустились и тот неловко промямлил: — Мне надо идти…кое с кем, понимаешь? — С Союзом? — раздражённо предположил итальянец, пока мальчишка удивленно покосился на четырнадцатилетнего. — Откуда ты знаешь? — с предательской дрожью в голосе, задал вопрос Фриц. — Ты сегодня с ним в школу за руки ходил. Ты не знаешь какие слухи вас преследуют, — вмешалась японка, с жалостью глядя на хрупкого парнишку. — Я…мне пора! — процедил Фриц, показушно улыбнувшись и выходя из класса. Уже три месяца прошло, поэтому было достаточно легко понять, где дверь например, где окно, где шкафчик и парта. Стукая тростью и бежа по коридору, Фюрер остановился, поняв, что кажется, потерялся. — Извините, — тихо сказал он, обращаясь к кому-то. Да, к кому угодно. Этим «кем-угодно» оказался Сергей, который был немного удивлён от такого появления друга тут. Они ведь договорились, что он подойдет у нему. Советскому даже показалось, что он просто услышал имя горячо любимого рейхсканцлера Однако все возмущение улетучилось, когда революционер увидел своего маленького немца. Рейх был прекрасен, это так, но когда он запыхавшийся он выглядит по-особенному. Покрасневшее от бега личико, подрагивающие губы, тяжёлое дыхание делали его каким-то очень притягательным, а точнее, сексуальным. Да, именно. И если бы это было лишь сексуальное влечение, но и романтическое тоже было. Сложно, конечно, признать, что ты влюблён в своего мелкого лучшего друга, а плюс ты хочешь его во всех смыслах этого слова. «Блять, ему только двенадцать! О каком сексе и отношениях может быть речь?!» — возразил себе коммунист.       Через пару секунд Серёжа пришел в себя и начал разговор. — Что случилось, Рейх? — заботливо спросил русский. «Говорить или не говорить про то, что лучше не ходить никуда вместе? Ну, я же и так припёрся к нему, чёрт» — думал нацист, а потом решил, что потом тоже успеет прояснить этот момент. — Ничего, я просто хочу, как можно скорее пойти с тобой покушать, — улыбнувшись своей очаровательной улыбкой с ямочкой на левой щеке, частично сказал правду Третий. — Ради этого ты сюда бегал? — Ну…да! — стукая тросточкой, оптимистично произнёс Рейх. — Тогда…идём. Нет, летим, сударыня! — ехидно улыбнувшись и отведя Дитриха в сторону, сказал СССР. — Чт…? — хотел было продолжить он, но вместо фразы последовал тихий вскрик. — Зачем так резко? — буквально находясь в руках голубоглазого, возмутился он. — Простите, миледи. Подготовьтесь, мы держим курс на Буфетстан! — отчеканил русоволосый, от чего нацист положил руки на широкие плечи «краша». Отдав деревяшку хозяину, Союз «полетел» в кафетерию.       Там они сели за один столик для четырёх, но там никого не было. Парочка выбрала себе кое-что поесть, а потом открыла что-то наподобие современного ланч-бокса. — Что у тебя? — с интересом и с некой любопытностью спросил Рей, ведь русский вечно приносил что-то странное. — Гречка, — ответил сын монархиста. — Греска? — повторил он. — Гречка, — улыбаясь, исправил коммунист. — Угу, ясненько, — тихо пробормотал мальчишка, смотря на свой обед. — Пахнет свининой, — добавил будущий диктатор. — Винер Швайнешницель? — попытался прочитать название блюда на бумажке в коробочке Союз. — А-а-а, Wiener Schweineschnitzel! Венский шницель из свинины! Попробуй, это о-очень вкусно! — по-детски посоветовал нацист, тыкая ножиком и вилкой куда-то за тарелку. Разочарование само собой появилось на лице мальчишки. — Дай, я, — выхватывая из тонких ручонок вилку и нож, попросил Большевик. Разрезав кусок мяса и насадив его на вилку, русский протянул к «другу» еду. — Открой рот, пожалуйста, — сказал СССР. Младший закивал и послушно открыл маленький ротик. — Всего-то, жуй давай, — положив кусок еды в рот немца, воскликнул коммунист, пока некоторые косо смотрели на них. В кантин заходит и компашка Великобритании с ним во главе. Заметив свой объект издевательств, британец, словно транспортируется туда. Но затем он распознал и сидящего рядом, из-за чего ухмылка слезла с его лица и ему пришлось уйти, ничего не сделав. За ними зашли и новые друзья нациста — Яюми и Фабио. Оба они мило помахали Рейху и сели за другой столик. — Вы знакомы? — странно задал вопрос Сергей. — Да, сегодня предложили дружить, а я согласился, — объяснил Дитрих. — Тебе меня недостаточно? — с долей гнева, продолжил СССР. — Что? Нет, что ты! Тебя не заменить, Союз! Ты же это знаешь, — вмиг всполошился нацист. — Что ты так нервничаешь, я же шучу. Ты можешь иметь столько друзей сколько захочешь, но не забывай меня, — искренне попросил он. — Да, у меня просто не получится, так что, ты тоже не волнуйся, — хихикнул брюнет.       Вскоре школьный день закончился, и Фюрер уже был дома. Закончив со школьными предметами, он давно приступил к дополнительным. Ну, как сказать, ему диктовал задачу Ханс, а он просто решал. Посередине урока за дверью слышится чей-то топот и легкие шаги, оказалось, это была Элизабет. — Да, Бетти, — узнав девушку по тому, как она ходит, поинтересовался сын Империи. — Молодой господин, Вас зовёт хозяин, — ответила служанка, кланяясь и получая в ответ «свободна», уходит. Нацист на дрожащих ногах выходит из комнаты и дёргаясь от каждого звука, направился в сторону кабинета отца.       Перед дверью колени резко подкосило, а Рейх постучался в дверь. Обычное, холодное «войдите» сменилось улыбкой, когда парнишка зашел в комнату. — Привет, пап, зачем звал? На самом деле Рейх сам хотел поговорить с отцом о том, что происходит каждую неделю ночью. Нацист не мог терпеть, просто не мог. Он тоже живой! Он тоже имеет право на детство, разве нет? Смелость прибавилась и набравшись решительности, немец хотел начать сложную речь, но его опередил отец. — Рейх, знаешь, мы единственные, кто остались у друг друга. Но ты знаешь, что никто не вечен и я тоже могу умереть. Ты должен быть готов к самостоятельной жизни. И, как воспоминание обо мне я хотел подарить тебе вот…это, — протягивая коробку, сказал Империя. Дитрих удивлённо наблюдал за действиями родителя. — Что столбом стоишь, посмотри! К тому же в прошлом году я не подарил тебе подарок, считай за прошлый год, — усмехнулся Германец. — Я так рад, что мы можем стать счастливой семьёй, — искренне, с такой надеждой, так радостно и счастливо произнёс Германец. На глазах Тройки заблестели слёзы, и радости, и горя. — Мальчик мой, почему ты плачешь? — недоуменно спросил Император у сына. — Я просто…очень счастлив, — обнимая отца, признал ариец, не рассказывая о второй стороне монеты. Он не мог разочаровать отца разбить его надежды и отнять мечты. Вот такой вот он человек. А потом его снова назовут тварью и эгоистичной мразью…