Моя единственная опора

      У каждого из нас есть человек, с которым можно быть собой, с которым можно поговорить обо всём и не волноваться, что скажешь что-то не так и выставишь себя дураком. А что происходит, когда этот человек чуть ли не полностью исчезает из твоей жизни? Какого это? Пустота? Нет, опустошение. В душе было что-то! То, что заставляло жить ради этого человека. Просыпаться, чтобы увидеть его лицо, не резать руки, чтобы обнять ими его, не разбить своё тело об асфальт, чтобы улыбнуться ему. Но теперь его нет…       В мыслях полный бардак. Куча слов, которые так хочется сказать, однако всё, что получается сказать — это просто назвать имя собеседника. Все думы оказываются полностью бессмысленными, как и вся жизнь без этого человека.       На станции поезда стояли две фигуры. Они были одни. Никого, кроме них не было. Они и тишина, которая резала слух. Вся станции была настолько тёмной, что от неё прямо веяло тяжёлой атмосферой расставания. Туман окутал все пространство, а пасмурная погода психологически давила, заставляя мурашкам пробежаться по коже.       В последнюю минуту хотелось сказать то, что нужно было сказать очень давно. Но к горлу подкатил ком, боль застряла в горле, вязкой жижей распределяясь по всему телу. На глазах слёзы, коленки трясутся. Рейх знал, что они увидятся, но когда? Как ему жить в неведении Бог знает сколько?!       А Союз улыбается. Улыбается своей умиротворяющей улыбкой. Такой спокойной, внушающей, что всё хорошо улыбкой.

Такой…фальшивой

«Неужели, только мне так больно?» — думал Дитрих.

      Советский разглядывал нациста, как впервые, будто они и не знакомы. Серые омуты с надеждой смотрели на него, но с каждой секундой маленький луч света в глазах немца угасал. — Союз, — хрипло прошептал брюнет. Слова нужны! Это не тот момент, когда нужно молчать. — Да? Извини, малец, а откуда ты знаешь моё имя? — спокойно, как ни в чём не бывало спросил революционер. Он был немного другим. Несколько встревоженным, более взрослым и таким холодным.

«Это не он. Не он, не он! Он не может вот так вот легко забыть меня. Забыть нас! А было ли это «нас»?..»

— Ты меня не помнишь? — дрожащим голоском протянул Третий, протягивая руки к старшему. Сергей лишь поправил свою ушанку и тихо добавил: — Прости, нет. Ты наверное, меня перепутал, но я тебе помогу, и ты можешь сюда больше не возвращаться. — Ч-что? — не веря своим ушам, прошептал брюнет. — Я хочу тебе помочь, — как-то слишком отдалённо и непонятно с какой интонацией повторил Совет. — Нет! Ты же не можешь так с-со мной п-поступить, — голос под конец задрожал еще больше, выдавая обладателя, его страх и печаль. — Но я же тебя даже не зна… — С-совок, н-не говори т-так! — бросаясь в объятия русоволосого, вымолвив Фюрер. Обнимашки не были такими, как обычно. Никакого тепла, лишь холод и фальшь. — Отпустите меня, юноша! — брезгливо оглядывая младшего, угрожающе прошипел СССР. — Я, конечно, пытаюсь быть добрым, однако я не могу терпеть такое несоблюдение этикета! Не распускайте руки! — С-союзик м-мой, ты ж-же ш-шутишь! — вцепившись в воротник Советского пальто, прокряхтел немчура. Сзади послышался выстрел. — Отпусти, я тебе сказал! — О-о-о, Союзик мой, кого это ты нашёл? — вертя в руках немецкий пистолет и целясь им в русского, прошипела более высокая, элегантная фигура. — Мразота, — прикрывая подростка и мигом вытаскивая револьвер, выплюнул Ушанконоситель. — Неужели и с ребёнком справиться не можешь? Как ты Великую Отечественную выигрывать собираешься? — с насмешкой спросил невысокий парень, лет 25 с фуражкой на голове. Эта была полная копия Рейха, но будто в другом возрасте. Оба арийца встретившись взглядами, одновременно нахмурили брови, а затем широко раскрыли серые глаза. Сказать, что коммунист был в шоке — ничего не сказать. (Я буду выделять старшего Рейха курсивом)       Мелкий ужаснулся, не найдя свою «кепку» на голове. — Это моё! — выкрикнул 16 летний, указывая на фуражку. Фюрер повернулся в сторону немца, презренно вглядываясь в слабую копию себя. Отвратительное чувство беззащитности нахлынуло на обоих немцев разом. Для одного из них их идентичный образец был кошмаром своего будущего, а для другого ходячим омерзительным напоминанием о прошлом. — О, нет! Одного Рейха мне хватает! — отступая назад, к рельсам, воскликнул Советский. Хруст снега под ногами, и зеленоглазый падает под рельсы. Через несколько секунд, под оглушительный вопль обоих брюнетов, тело на рельсах объезжает поезд. Рейх мог поклясться, что услышал хруст костей. — ААА! — резко открывая большие, серые глазки, завопил нацист. Однако в следующий момент он почувствовал чьи-то руки, которое успокаивающе гладили его хрупкие плечики. — С-совок, — тихо прошептал немец. — Рейхи, что случилось? Неужели, опять кошмар? — гладя второй рукой тёмную шевелюру, поинтересовался Сергей. — Угу, — всхлипнув разок, согласился Тройка. Эти кошмары снятся все чаще в эту неделю. Наверняка, из-за того, что он уже уезжает.       Так как Рейху недавно исполнилось 16, он должен уехать к себе, в страну, чтобы начать править. А живет он далеко в Германии, а не в Кантрилэнде, который находился на границах Российской Империи. Это расставание будет значительным ударом по его психике и эмоциональной стабильности. Но придётся привыкать. Надо же спасать свой народ после разрухи первой мировой. От мысли того, что его народ проживал не лучшие годы дефицита, а Тройка в это время жил ни в чём не нуждаясь, становилось паршиво. Ничего, Рейх всё исправит, станет жить, если уже не для Союза, то для своей родины.

«Я должен стать Фюрером для своего народа!»

      Кстати, когда я говорила «уже уезжает», я имела в иду «сейчас«. Бедняжка после экзаменов переутомился, из-за чего до сих пор чувствовал себя ходячим мертвецом. Вот он и заснул на лавочке. Погода, как и во сне была туманной, хотя и был уже конец мая. Всё-таки, Кантрилэнд — странное место. — Ты же будешь мне писать? — задал вопрос сын Империи, смотря в голубые глаза возлюбленного. — Буду, Рейх, буду. Куда мне деваться, конечно, буду, — тепло улыбнувшись, пообещал Серёжа, приобнимая Фрица. — Я уже скучаю, С-союз! — обнимая любимого в ответ, сказал рейхсканцлер. По щеке пробежали несколько капель слёз. — Ну, что ты? Мы же не навсегда прощаемся, — пытался подбодрить своего немчуру, стирая с его лица слёзки коммунист. — Я з-знаю. — Так почему ты так грустишь по мне? — … — отодвигаясь от старшего, Веник промолчал. Какое-то напряжённое молчание восстановилось между ними. Ни гул прохожих, ни шум поездов не нарушал эту тишину. Кажется, они могли вечность наблюдать друг за другом. Окажется очень нелепо, если парочка потратит всё время на разглядывание друг друга.       Послышался скрип тормозов поезда. Конец. Дитриху уже пора, но он так и не осмелился признаться Союзу. Также и наоборот. В один миг что-то в немце переклинило. Храбрость и адреналин разгонялись в крови с огромной скоростью. — Вот мой ответ на твой вопрос, — заглядывая в омуты любимого, заинтриговывающее протянул ариец. Быстро взяв свой чемодан и трость, подаренную монархом, сероглазый приблизился к русоволосому. — Потому что я люблю тебя, — в самое ухо прошептал темноволосый. Короткий, совсем детский и невинный поцелуй в губы и Рейхи буквально врывается в свой вагон.

«Одно прикосновения, но я уже чувствую, как любовь меня окрыляет»

      Красноармеец застывает, переваривая все случившееся. В миг всё осознавая, он как можно громче прокричал: — Я ТОЖЕ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! Все люди пригляделись к сыну царя, наблюдая, что же он творит. Они ожидали, что из окна вагона выглянет русская красавица с заплетенными косами, румяными щёчками, а взамен вышел худой совсем ещё мальчишка с европейской внешностью.       Неужели им нужно было расстаться, чтобы признаться в любви? Звучало забавно. — ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ, СОЮЗИК МОЙ! — посмеиваясь от своей глупости, закричал нацист. Союз смеялся в ответ, крича: «Смотри из поезда не вывались!»       Другие гадали из какой это дурки выбежали психи, но нашим парням не было дела до других. Они были осчастливлены новостью того, что их настоящая любовь взаимна.

Вроде бы они должны грустить, что расстаются, но вместо этого они ждут свою встречу ещё больше…

С тобою мы расстанемся на время Будем насколько-то мы разлучены, Буду я забыт хоть всеми Вся суть и смысл жизни в тебе заключены, Так, что будь я никем и ничем не знаменит Тебе мне «прощай» сказать не в мочь, Ведь твоё отсутствие моё сердце разбитое калечит