Моя единственная опора

      Холодно. Всё, что чувствовал Рейх сейчас — холод и пустота. Медленно открыв глаза, он уставился на часы. Сквозь тьму, он увидел маленькую стрелку на четырёх. — Четыре утра? Вы издеваетесь?! — тихо прошипел Дитрих, пытаясь отыскать взглядом Союза. Никого. Третий был один в этой комнате. Было так тихо, как никогда в этой жизни. Так…не по-настоящему. Со временем эта тишина начала давить, а стены, как казалось арийцу, пытались его задавить, сужая площадь спальной комнаты. Не имея сил терпеть это всё, он вскочил с постели, становясь на затёкшие ноги. Стало ещё холодней, а по телу прошлись мурашки. Пройдясь по холодному полу, он дошел до двери. Открыв дверь, Фриц завернул в первый попавшийся коридор и пошёл в неизвестном направлении. Хотелось просто прекратить эту тишину и молчание, просто найти кого-то. Одиночество пугало Рейха. Он боялся. Боялся оказаться наедине с собой, со своими мыслями и воспоминаниями. Как только дело доходило до воспоминаний, становилось страшнее. Страхи всегда начинали преследовать его и заставлять забиваться в угол, тихо плача и осмысляя всю свою жизнь. Сам по себе Фюрер, хоть и сильная морально и душевно персона, с самого детства раним. Всё, что случилось с ним, всегда остается в его памяти, возвращаясь паникой в самый неподходящий для испуга момент.       Дюрер также бродил по тёмным, освещённым торшером коридорам.

Слишком тихо, непривычно, Хоть привык я к тишине Но не к этой, необычной, Не в такой ведь темноте. Сердце моё пропустит удар, Страх всю голову мне вскружит «Есть здесь кто, сударь», — спрошу я Молчание ответом мне послужит…

      Шорох. Тихий гул неизвестно откуда явно потревожил нациста. Смысла спрашивать «здесь кто-то есть?» нет. Не ответят же: «Да-да, на кухне, хочешь бутербродик сделаю?» Поэтому всё, что оставалось мелкому, так пытатся не накручивать себя.       Вой стал громче и всесторонней. Как-будто кто-то кричал, проклинал с каждого угла грёбанного помещения. Чувство, взявшейся из ниоткуда вины, заполнило немца, хоть он и не знал кто или что его зовёт. — Ты виноват! — обвинение донеслось откуда спереди. А за ним последовало рыдание. — Я потерял её из-за тебя! — взвыл обладатель детского голоса. Нацист забрёл в какую-то левую комнату, прикрывая уши дрожащими руками. Перед ним сидел маленький ребёнок с девичьим трупом в руках. Мальчишка с светло-блондинистыми волосами и серыми глазами, обвиняюще глядел на него. От взгляда серых, таких же как у немца очей по телу прошлись мурашки. А на руках у него была девочка. Тёмные волосы и застывшие, казалось бы, пустые, но навеки оставшиеся испуганными, зелёные омуты. Глаза цвета хвои были слишком знакомы, но казалось, что за связь? Тени неизвестных арийцу людей и чудовищ медленно тянулись к нему, пачкая его в чёрной, мерзкой слизи. Дети, одновременно и знакомые, и чужие исчезали в этой тьме. — Отстаньте, нечисти! — крикнул сероглазый в пустоту. Слава Богу, закончилось. Исчезло.       Немец ещё раз резко распахнул очи. Страх. По всему телу липкой слизью разбежались мурашки. В один миг, Рейх забыл, как дышать. Он попытался набрать кислорода в лёгкие, однако рот открылся в немом крике, и ничего не получилось. Резкая вспышка света после темноты ослепила его. Весь мир сгорел и также быстро потух и всё, что было в голове, включая страхи, чувства и мысли резко оборвались. За какие-то мать его, две секунды. Осознание того, что это лишь сон резко ударили в голову Дитриха. Тот измученно прокряхтел что-то и залился порциями глубоких и быстрых вдохов и выдохов. Всё во сне казалось таким настоящим. Быстро посмотрев по сторонам, Дюрер не обнаружил Союза рядом. Как ошпаренный выпрыгнув с кровати, брюнет вытащил откуда-то рядом с постелью ремень и быстро завез его на талии, рубашки, хотел было сломя голову, бежать по всему учреждению русских. Совсем не интересуясь реакцией горничных на бегущего в недоплатье то ли парня, то ли девушки. Но головокружение не позволяло даже ходить нормально. Тройке показалось, что он сам сейчас сгорит, как мир несколько секунд назад. Было горячо, всё тело было под накалом и жарой.       Скрип двери должен был вернуть Фрица в реальность. Наконец-то нашёлся Серёжа. Немец, собрав всю силу, оставшуюся в измученном теле, поддался в сторону русского и был подхвачен Советским. — Рейх, опять температура, что ли? — обеспокоенно спросил он. — Я не виноват, п-простите…я н-не хотел, — хныкая и всхлипывая, извинялся Фюрер. «Бредит…», — подумалось СССР. Два дня подряд Дитрих болеет. Всё-таки, не привык Дюрер к русским холодам. Он здесь бывал только по выходным несколько лет назад, но и тогда тоже болел. Нечему удивляться. — Говорил я, заболеешь, — укладывая нациста обратно в кровать, строго буркнул Ушанконоситель. Брюнет мгновенно отрубился. Всё-таки, смотри выспись, когда за ночь проснулся больше пяти раз и умирал от температуры.       Было уже где-то десять часов утра. Рейх наконец-то смог нормально заснуть без кошмаров и бреда, обнимая себя своими ручками-льдышками. Советский Союз находилось рядом, заполнял какие-то бумажки для следующего саммита и наблюдал за умиротворённым сероглазиком. Ему было и жаль этого чёртового немчуру, но он предупреждал! Ему не в радость наблюдать за таким измученным Фрицом. Ну, и что, что красив в любом виде, Рейху больше всего шла счастливая улыбка. Не имеет значения, озорная, полная азарта или же беззлобная и дружелюбная, но искренняя улыбка.       Рядом послышался милый чих. (кто ещё чихает, как котёнок, признавайтесь)) Не хочу быть одним котёночихателем) — Доброе утро, фрау, — пытаясь начать разговор с хорошей ноты, пожелал Краснов. — Спасибо, Совок, — не заметив слова «сударыня», поблагодарил ариец. Голова гудела, поэтому детали в разговоре было сложно заметить. К несчастью, каждое слово давалось с особенной сложностью из-за скомканных в один комок непонятных, бессвязных мыслей и боли в горле. От любого слова горло драло и казалось, Рей сейчас будет кашлять с кровью. — Голова сильно болит? — поинтересовался красноармеец, на автомате кладя ладони на горячий лоб. Фюрер закивал, беря ладонь любимого в «плен» своих маленьких айсбергов, именуемых руки. — Тц, надо же так умудриться… — понимая, что возлюбленный такими темпами отопление или печь заменять станет, цыкнул он. — Бесились и лежали в снегу мы оба, а заболел я, — грозясь выкашлять все свои лёгкие, обиженно приметил сын императора. — Я привык к такому климату, а ты неженка-немчура — нет, — вытаскивая таблетки и камфору из тумбочки, рядом с кроватью, объяснил и так понятный всем факт коммунист. — Я, конечно, извиняюсь, но мне придётся разрушить Ваш имидж, фройляйн, — извинился Большевик, с ехидной улыбкой. Дотронувшись до чёрного ремня на женственной талии Рейха, зеленоглазый быстренько снял его с брюнета, получив в ответ полный непонимания взгляд серых очей. — Выпей эти таблетки — жаропонижающее. А потом, ложись на живот, — дал указания русоволосый, протянув больному лекарства со стаканом воды и открывая камфору для последующих действий. Подняв рубашку немца до самого конца и вылив на руки немного этой жидкости, он озадачил того же арийца. — Ч-что ты с-собираешься делать?! — чувствуя что-то жгучее, но при этом прохладное на горячей коже спины, взвизгнул Фюрер, кашляя от слишком высокой и громкой, даже для его высокого голоса ноты. — Я лечу тебя. Ты сам отказался от врача, так что лечить буду я. — Т-только не убей м-меня, С-совок, — несмотря на своё паршивое настроение и состояние, пошутил нацист. — Не надейся, ты мне ещё живым нужен, — как бы «невзначай» дотронувшись до копчика сероглазого и получив в ответ смущённое шипение покрывшегося румянцем нациста, успокоил Сергей. Рейх был готов поклясться, что температура его тела ещё выше от одного этого касания. — Да, ладно тебе. Не только для «этого», конечно, — растирая, пахнущую спиртом жидкость по горящей коже спины немца, добавил, усмехнувшись он. Не любящий таких прикосновений Фриц, к своему удивлению терпел, нет, наслаждался ими? Нет-нет, он просто сейчас болен и ему просто кажется так. «Разве не так?» — с надеждой спросил себя Рейхи. — Веник, чего затих, чего не шипишь и не хихикаешь, как обычно? — продолжая трогать приятную на ощупь нежную и мягкую кожу на выступающих лопатках и рёбрах, поинтересовался Краснов, опять же, как отвеь ему послужило шипеник и кряхтение. — Хах, теперь узнаю своего Рейхи, — взъерошивая пушистую, тёмную шевелюру арийской макушки, усмехнулся революционер. Нацист всегда шипел, когда его что-то бесило или что-то раздражало. Но в большинстве случаев, он просто использовал этот приём, чтобы либо запугать, либо сказать «отвянь». А в этом случае ни то, ни другое утверждение не подходит. Рейх просто пытался разыграть сценку того, что все происходящее он терпит из-за болезни, а не собственного хотения. Самообман и самоутверждение — вещи опасные. — Ну, теперь быстренько укройся, — похлопав два раза в ладоши и прикрыв младшего рубашкой, сказал он. — Так и нужно разве? Я же так мо…у меня же спина мокрая, — спросил Дитрих. — Сейчас всё впитается в твоё простуженное тело и полегчает. Зуб даю, — делая тот же жест «зуб даю», ответил русский. Нацист тихо угукнул, лёжа в слишком душной постели. — Я пойду за завтраком для тебя, хорошо? — Мх… Я не голоден, — подняв голову с подушки, «запротестовал» немец. — Ты болен, поэтому, аппетита у тебя нет, однако для твоего же блага, лучше поесть. Фриц не успел и слова вставить, как Союз расставил все точки над «и» одной обычно фразой, как: «Отказы не принимаются». Однако рейхсканцлер успел остановить возлюбленного, но только чтобы сказать обычно, но полное искренности и благодарности «спасибо». Как только Советский вышел из комнаты, Фюрер тихо и устало промычал что-то в подушку, а затем, кое-как встав с кровати, шатающейся походкой, он направился к стулу с одеждой. Рубашка и так была на нём, но брюки — сложная штука. Переодевшись, наш белолицый и краснощёкий от температуры немец вышел из спальни. Хотелось просто погулять по холодным коридорам, а не сдыхать от жары, хоть эта жара зависела сейчас от самого Рейха, а не помещения. Шатаясь и пытаясь сконцентрироваться на стенах или поле коридора, Фриц врезался в кого-то. Он, почему-то был уверен, что это СССР. — С-союзик мой, я х-хот… — не успел Рейх оправдаться, как заметил, что ошибся. — Герр Третий Рейх, В-вы меня спутали с товарищем Советским Союзом, — еле сдерживаясь от хохота и заливаясь красной краской, прошептала служанка. — С-сьюзан, я хотел погулять, я пойду, — вставая с пола и вручая пустой поднос девушке, немец быстро удалился, оставляя девушку в раздумьях. «Союзик мой?» — повторилось у азербайджанки в голове, после чего, та улыбнулась и ушла по делам.       Тройка добрёл до какой-то комнаты, в итоге это оказалась кухня, однако решил просто присесть у лестницы, напротив самой кухни. То ли к счастью, то ли несчастью Союз был именно на кухне. Открывая дверцу, русский заметил сидящего у лестниц. Это был чёрный ход, дополнительное крыло особняка, поэтому кроме одной пожилой служанки и Сьюзан здесь никто не бродил. Поставив поднос с завтраком обратно на стол в помещение, он вышел в коридор. — И что мы тут делаем, Веник? — Я прогулялся, вот и всё. — Тебе шляться по холодным коридорам нельзя. — Ты мне не папочка, чтобы решать, что мне можно, а что мне нельзя, — гордо отвернувшись от русского, дерзко ответил Фриц. Советский несколько удивился такой смене настроения. А потом, вспомнил про это качество, которое проявлялось ещё с самого детства. Направившись к больному, он присел рядом с брюнетом. — Чего из себя обиженную дамочку строим? — полюбопытствовал Краснов, притянув к себе парня за талию. Конечно, Рейх молчал в ответ. Хоть и игнорить он не умел, но молчать — талант. Русоволосый прищурился, пародируя нациста, а затем, попытался поцеловать комочек милоты рядом, чтобы хоть как-то убавить недо-обиду Рейхушки. Ключевое слово — попытался. Дюрер каждый раз умудрялся уворачиваться из-за чего поцелуи приходилось то ли в щёки, в лоб, то ли вообще в ключицы. — Не будь такой букой и врединой. — А ты не будь таким бякой, к тому же…не хочу целоваться и что с того? — наконец-то ответив, он скрестил руки. — Хорошо-хорошо, хотя бы присядьте, Ваше Высочество на моих коленях. Задницу простудите, — предложил в шутку Сергей. Фюрер же назло русскому так и сделал. — Если у тебя встанет, я врежу, — смущённо процедил ариец, используя тактику «смутили — притворись злым». Совет не вчера родился, да и не вчера познакомился с Рейхом, так что всё понимал. Ему нравилось осознание того, что холодный со всеми Дитрих так легко смущался рядом с ним, а главное — из-за него же. — Сам провоцируешь, а потом, угрожаешь? — усмехнулся коммунист. — Предупреждаю вообще-то, — исправил мелкий, слабо улыбнувшись в ответ. Опять нещадно клонило в сон. Вот за что нацист ненавидет простуду и болезни. Он вечно ослабевал и весь день бездельничал, а это было неприемлемо. — Спать хочу, — обнимая любимого за шею, забывая о недообиде и зевнув, проворковал Дюрер. — Ты же только проснулся. Чёрт, ты же не завтракал. — Я же говорил, что не голо… — бурчание живота заставило арийца заткнуться и стыдливо опустить взгляд вниз, на очень интересный пол. — Всё-таки, мне врать ты никогда не умел, — тепло и беззлобно улыбнувшись, русский поспешил обратно за подносом с едой.       Уже через несколько минут, парочка сидела в спальной Союза. Нацист был более-менее в порядке, температура была всего тридцать семь с половиной, так что говорить и двигаться было легче. — Я мог бы поесть и в своей комнате, — ковыряясь в желтке яичницы-глазка, пролепетал Рейх. — Тебе здесь разве не удобно? — поинтересовался революционер, читая какой-то левый договор от Китая. — Удобно, конечно, но я же тебе мешаю… — кивнув в сторону бумажки, объяснил немец. — Нет-нет, совсем нет. У тому же, эта макулатура не для этого саммита, я просто проверял. — Самми…кхе-кхе! Скоро саммит, а я буду там в таком виде! — крикнул Дитрих, кашляя следом за фразой. — Скоро — это через три дня. Хочу напомнить, что будет два собрания, с промежутком в неделю, — добавил русоволосый, убирая макулатуру со стола куда подальше. — Значит, мы проведём вместе ещё больше времени! — с голубым оттенком счастья в своих красивый, стеклянных омутах, обрадовался немец. — Именно, Рейхи, — подтвердил коммунист, наблюдая за расцветающей улыбкой на милом личике рейхсканцлера. — Teufel, я же не успел разобрать документы от Великобритании для второго собрания, — спрыгнув с кровати, брюнет хотел было уйти за нужным в свою комнату. — Стой, Велик же ещё не прислал ничего для второго собрания. К тому же, второй саммит должен быть для наших «лидеров», а точнее, правых рук. — А что он тогда мне всучил? — начиная злиться, спросил ариец. — Хахах, просто чаехлёб хотел тебе побольше работы дать, — пустив смешок — Я ему в рот засуну эти бумажки, если не в задницу! — злобно прошипел Рейх, в своей манере, гордо подняв голову и сев положив одну ногу на другую. — Я бы поглядел на это. Сомневаюсь, что ты будешь нуждаться в моей помощи, однако могу прийти на подмогу, — поддержал возлюбленного Советский. — Нет, я не маленький. Сам могу справиться, Союз. — Полностью с тобой солидарен.       Поместье русских, день до собрания было полностью готово. В отличии от Рейха, у Советского было пятнадцать помощников, в лице республик и слуги, так что русскому было, конечно же, легче.       День саммита настал. В этот раз каждый спал у себя в спальне, следовательно — просыпался раздельно тоже.       Закончив с утренней рутиной, парочка спустилась на завтрак к пятнадцати республикам. Сегодня должны приехать не только страны, но и вожди, включая Гитлера.