Моя единственная опора

      Со дня случившегося «первого раза» прошло всего трое суток, и должно было начаться второе собрание, после которого Рейх бы уехал восвояси. Было немного грустно от этого, однако они же не навсегда прощаются. Будут и другие встречи, и другие собрания. К тому же, Дитриху явно понадобится время, чтобы смотреть в глаза старшему. От самого короткого пересечения взглядов, у немца в голове высвечиваются сцены с их «приятного ночного времяпровождения».       Нервно перебирая документы в руках, нацист проверял всю информацию среди макулатуры. С последнего саммита ему пришло много предложений. Ему не хотелось сесть в галошу, не обратив внимания на какую-то строчку. Чего-чего, а падений лицом в грязь немец пережил немало.       Напротив него преспокойно сидел СССР, с холодной миной. «Удивительная актёрская игра…» — подумалось Тройке. Оказалось, играть хоть какие-то эмоции легче, чем полное их отсутствие. И не поверишь, что этот холодный айсберг или же «северный медведь» на самом-то деле, плюшевый мишка. Так вот, Союз вовсе не волновался о собрании. Своё дело он сделал на совесть и качественно. Единственное, что его волновало и удручало, так отъезд Дюрера. Вроде жил без него четыре года, да не помер, так приехал ариец этакий, пожил две недельки, уже и не отвыкнешь от него. Советский точно, как и Дитрих будет скучать. Будет скучать по настоящему Фрицу, который не такой же холодный, как Сергей сам на политических встречах. Ему не увидеть своего любимого смущённого немчуру. Ни красненького личика, ни милого хихиканья и даже интересных дискуссий он не услышит, от которых хотелось спорить дальше, но и слушать аргументы этого вундеркинда. Но не рядом с ними. Не с этим «Великом», не рядом со Сталиным или ещё хуже Гитлером. С этого времени и сидеть они будут раздельно. Краснов между Китаем и США, которая ближе всех к Великобритании, а Фюрер между Японской Империей и Королевской Италией.       Но Серёжа считал, что найдет другой вариант. Можно младшего приглашать куда-то, сидеть вместе в кабинетах у друг друга. Никто этого не запрещал. Если, конечно, товарищ Китай или дружки Рейха не будут заходить в неподходящий момент.       Секунда и прозвучал до ужаса фальшиво-вежливый и уставший голос британца. Огласив конференцию открытой, Британия начал монотонно что-то бубнить. Нет, он, конечно, говорил чётко, но смысл слов терялся за бесчувственным шаблоном «этикета». Никакой интонации и заинтересованности в собственных словах. Всё-таки над ораторскими способностями ему нужно потрудиться.       Переглянувшись посреди собрания, парочка уставилась на совсем не ту бумажку, при этом делая заинтересованный вид, будто и в за правду читают нечто очень важное.       Через некоторое время в конференц зал пустили главных помощников к «своим». Среди всех легко было заметить Адольфа. До белизны накрахмаленные воротники белоснежной рубашки, до блеска начищенные туфли, будто вечно неизменные усы и аккуратная причёска. Слишком «по-арийски» он выглядел, чтобы его не заметить. Дитрих и он обменялись серьезными взглядами, в которых к сожалению русскому, читалось полное доверие и пожали руки. — Нет ещё улыбнитесь любезненько друг другу, — тихо пожаловался Союз, наблюдавший картину «воссоединение двух арийцев — миниатюра». — Ты что-то сказал, Союз? — поинтересовался рядом сидящий китаец. Коммунист прокашлялся и готов был с легкостью сказать, что-то вроде: «отвянь» или «отъебись», но пришлось выпалить вежливое «да, ничего».       Саммит, к счастью, закончился. И в отличие от прошлого собрания, это длилось вечность. Революционеру чуть ли не благодарить Бога пришлось за окончание conference. Да, ещё и Ксиакози** не отходил от него ни на шаг, даже после собрания. Хотелось поймать национал-социалиста у дверей зала, когда все выйдут. Но тот вышел вместе с правой рукой, вечно галдящим «майн Фюрер». А главное — улыбаясь и смеясь под Гитлеровы, сто пудова, глупые шутки. Ну, или русскому в один миг показалось, что глупые шутки. Большевик раздражённо вздохнул и побрёл в сторону своей спальной, которая была «нашей спальной» — его и Рейха. И не было там Яюми, Фабио и Адольфа. Ушанконосителю даже показалось, что он ревнует мелкого. А к кому, собственно? Да к кому угодно! Союз найдет способ, как накрутить себя. — Херня. Не ревную я его, — вполголоса сказал сам себе он, открывая дверь своей комнаты. Если нам казалось, что Дюрер вечно бесится из-за своей немощности рядом с Союзом, так оказалось, что и Советский недолюбливали факт того, что теряет хватку и становится более эмоциональным, а точнее, агрессивным и каким-то раздражённым, когда кто-то бродит рядом с его немчурой. От этих мыслей Краснов издал звук на подобии рыка и захлопнул дверь. Поняв, что действие было совершено слишком громко, он обернулся на звук, а потом приблизился к постели и просто свалился на кровать. — Adolf, meiner Meinung nach…wir können später als andere Menschen gehen, ja? [Адольф, по-моему…мы можем уйти позже чем другие, да?] — на пути к своей спальной, предложил Фриц. — Warum? [Почему?] — резко и холодно спросил Гитлер. — Ich soll mit Union sprechen [Я должен поговорить с Союзом], — продолжил национал-социалист, говоря серьёзно и непринуждённо. — Oh, ich denke Sie hätten Zeit für Besprechung.[Ох, я думаю, у Вас было время на разговоры] — чуть грубее ответил старший ариец. Ему порядком надоели СССР и Фрицовы отговорки. — Adolf, mein Wort — ist das Gesetz, klar? [Адольф, мое слово — закон, ясно?] — вмиг очерствев, отчеканил Дитрих. От самого немца, словно холодом повеяло. Не нравилось ему неподчинение, вот он и не желал такого неуважения. — Gut… [Хорошо…] — подчинился он. Ему было по нраву аристократичная холодность Рейха в некоторые моменты. Такой хрупкий и слабый юноша и не подумаешь, что может стать диктатором. Но Гитлер искренне верил в своего Фюрера и надеялся, что тот одумается. Всё, что его держало рядом с этим, пока ещё юным пареньком, был потенциал Третьего. Ум, расчётливость, стойкость, упрямство и воистину, потрясающие идеи! — Auf Wiedersehen, mein Führer [До свидания, мой Фюрер.] — Auf Wiedersehen, Adolf [До свидания, Адольф] — попрощался сероглазый, потянувшись за ручкой двери спальной. Спокойно и с облегчением выдохнув, нацист уставился на собранный чемодан. Так не хотелось уходить… Здесь он чувствовал себя комфортно, так по-домашнему уютно и счастливо. За несколько дней он успел понравиться товарищам Советского, в лице Республик, да и пообщаться с ними о многом. Их манера речи была странной. Они немного волновались, когда речь заходила о том, как подписывались документы. Казалось, Республики вовсе не хотели никакого Союза изначально. Дитрих не понимал. Неужели, Советский напал на них? Нет…нет-нет, это не похоже на добродушного Сергея, которого он знал. В принципе, Нацистская Германия понимал, что страна и личность — вещи вообще-то очень разные. Не имеет значение насколько Рейх скромный, влюбленный, заинтересованный в чём-то или наоборот, ему придётся быть бесчувственным диктатором на политической арене перед своими оппонентами, чтобы не давать слабину. Кроме его жизни, на кону жизни миллионов.       Что насчёт пятнадцати товарищей Союза, так Дюреру в один момент даже показалось, что коммунист под предлогом помощи и равенства чисто стирает их прошлое, превращая все народы этих стран-республик в серое месиво. Без истории, без символов, без ничего. Люди без памяти, какие-то мать его, мангурты, выполняющие приказы.

«Если благими намерениями можно построить дорогу в ад, то Союз, несомненно строит скоростное шоссе»

      Однако сейчас не об этом. Рейх предпочитает не лезть в чужие государственные дела. У него нет таких полномочий и привилегий. Он ещё в своём дерьме не разобрался. Плюс, Китай. Один из сортов этого…так называемого «дерьма», что хвостиком бродил за зеленоглазым. Брюнету иногда в голову лезли мысли на подобии того, что Китай — это, вообще-то, экономически развитая, удивительная, сильная и наверное, даже по внешности привлекательная страна. Ксиакози был выше и физически сильнее, чем Рейх, и мускул ему было не отнимать. А Дюрер, а что Дюрер? Он был тощим, низким и слабым, но компенсировал свой физический недостаток сил высоким показателем интеллекта. Да, и вообще, по скромному мнению национал-социалиста китайца надо было назвать «Хуи», ну или же «Ксуекин» [ Белоснежный сельдерей]. «Да, его точно надо было назвать белоснежным сельдереем», — усмехнулся про себя младший.       Тихий стук вывел немца из некого транса, на протяжении которого ариец тупо пялился на чемодан, думая о своём. Из-за двери начала виднеться ушанка. Не очень-то и трудно было догадаться, кто это. Нацепив фуражку, брюнет повернулся в сторону двери. — Рейх, я хотел было нормально попрощаться, — начал Краснов, закрывая дверь за собой. Подняв и изогнув одну бровь, сероглазый недоверчиво взглянул на революционера. Конечно же, это было наигранное недоверие. На самом деле, на душе моментально стало тепло от мысли того, что не только ему печально от отъезда. — Я думал, тебе и так хорошо с своим товарищем, нет? С Китаем ты же уже попрощался, — обиженно фыркнул мелкий. Это в край развеселило и одновременно взбесило русского. Этот немчура гуляет вместе с «добрым дяденькой», вместе с открыто-флиртуещим итальянцем, тем который с «горячей кровью», а потом ещё и говорит про китайца. Знаем мы, какой Гитлер добрый и что у Италии горчее, скажу зараннее, что не кровь. — Какой ещё Китай? Это ты со своим Адольфиком шляешься, так теперь я во всём виноват? — Ты с Китаем говоришь о «делах государственной важности», вот мне и приходится торчать с Гитлером, — не терпя то, что на него наезжают, процедил Фриц, чувствуя, как глаза начинает щипать от пелены слёз. И в день прощания им нужно устраивать скандал. Младший это ненавидел. Его до глубины души трогали любые, сказанные возлюбленным слова, и немец, к сожалению, не мог сдерживаться.        Союз мгновенно остыл от слов любимого немчуры. На лице его сияла улыбку, что довело немца до слёз. Понимая, что его улыбку приняли за «издевательскую», он начал: — Рейхи, нет. Ты всё неправильно понимаешь. Ну, или же я все неправильно трактую. — Я т-тут пытаюсь понять, ч-что не т-так делаю, а он л-лыбится, — уткнувшись старшему в грудь, всхлипывал ариец. — Прости…прости, — извинился зеленоглазый. — Мою ж дивизию, какие мы всё-таки идиоты, — не сдержавшись, посмеялся красноармеец. — Э-это ещё почему? — подняв мокрые, наполненные слезами глазки на русоволосого, спросил он. — Мы ревнуем друг друга к людям, к которым ревновать не стоит, Веник. — Н-насчёт Китая я не знаю, но в-вот Адольф заядлый н-натурал, — кусая губы от нахлынувшего чувства вины, продолжил немец. От такого милого вида нацистика, хотелось расцеловать младшего и обнимать его двадцать четыре на семь. Внутри разливалось прекрасное чувство уюта и комфорта с этим человечиком. Хоть Союз и понимал, что Третий правитель и сам тоже может себя защищать, защищать его хотелось и русскому. Просто заключить в свои обнимашки и никуда не отпускать.       Забудьте о сексуальном подтексте, Рейх был мил, и Сергей умилялся своему возлюбленному. — Моё чудо, — поцеловав сероглазика в лобик, умилился коммунист. Немец покраснел ещё больше и стал краснее, чем раньше от слёз. — Кхе…дай я помогу тебе с багажом, — поменял тему русский, отпустив того из объятий. — Ага. Да, спасибо… И ты тоже извини, — протерев рукавом кителя слёзы с глаз, угукнул Тройка.       Двое мужчин ходили по коридору, обсуждая что-то. Изначально тихое и спокойное обсуждение стало более громким и к русскому подключился ещё и немецкий язык. — Я не вижу проблем в их общении… — Я вижу. Они мешать[мешают] друг другу, разве это не ясно? — с сильным немецким акцентом возразил один из них. Сталин закатил глаза, смотря на собеседника. — Чем же? — поинтересовался он. Его немножко подзадолбало то, что Гитлер не в восторге от отношений коммуниста и нациста. Иосифу лично было плевать, кто что там делает. — Они теряют хватку. Фюрер становится каким-то рассеянным, робким и непонятным! А твой гадё… СССР каким-то более агрессивным в сторону других. — Главное — они не пропагандируют это всё, да и народ наш ничего об этом не знает. Нацистская Германия, твой мальчишка — явно с потенциалом, может и сверхдержавой стать, а СССР, как бы уже на пути. Мне кажется, что отношения будут им очень кстати, — попытался объяснить грузин. — Да, Вы правы Иосиф Виссарионович Стал… — Просто Иосиф, — любезно предложил Сталин. — Благодаря этим двоим, видется мы будем часто. Будет лучше, если мы перйдём на «ты». — Ja, natürlich, можно. Даже нужно… — Посмотрим, когда эти голубки соберутся. Все уже ушли, а они дурью маются. Меня же дети дома за опаздание убьют. — У В…тебя есть дети? — Да, даже четыре: Яков, Артём, Сергей, Светлана. — Ох, и много же спиногрызов, — усмехнулся Адольф, получив в ответ уставшую улыбку. — А жена твоя кем работать[работает]? — Надежда…много кем работала, даже в редакции когда-то. К сожалению, покончила с собой, — ответил советский гражданин. Брюнету показалось, что у того аж глаза помутнели от воспоминания, а он-то в этом разбирается, в эмоциях людей — как книгу открытую читает. — Нам пора. По-моему, даже эта парочка раньше нас вышла, — к делу подключились шутки. Значит, тема не приятная, и Сталин её избегает. Ариец кивнул и отправились через коридор, к лестнице.       Большевик помог немцу с чемоданом, и оба под руку вышли из комнаты. — И Яюми резко начинае-е… — смотря, как оба помощника на них косятся, заткнулся Тройка. Убрав тонкую, холодную кисть с тёплой ладони Большевика, Дитрих смыл с лица счастливую, нелепую улыбку, мысленно надавав себе пощёчину и став строже. — Рад тому, что вы соизволили спуститься, — с сарказмом сказал Иосиф, пристально взглянув на обоих. — Мы всё-таки соизволили прийти, так что проблем быть не должно, — не обращая внимания на ненавистный взгляд Гитлера и взяв нациста за руки, сказал русоволосый. Сталин проглотил все оскорбления, что вертелись у него на языке. «Щенок, падла, сволочь!» — повторялось в голове. Нет, не подумайте, что он ненавидел Советского, он его чуть ли не сыном считал. Эти пропитанные ядом слова были направлены в адрес Рейха. Какая-то была неприязнь к этой арийской особе. Слишком воспитанный, слишком тихий, слишком любимый Советским. Грузин прямо чувствовал, что немцу будет легко управлять Союзом, что, конечно, настораживало, а Гитлера — радовало.       Рейхсканцлер удобно расположился на плече старшего, провалившись в недолгую дрёму, изредка мило посапывая. Третий привык к времени в Германии, и биологические часы внутри него диктовали иное время, поэтому хорошо заснуть ему даже рядом с Советским на этой неделе не удалось. Однако сейчас, в тёплом пальто, под шум дождевых капель не заснуть было невозможно.       Большевик лишь укрыл его своим тяжёлым пальто, ведь в салоне машины, как и в обычной карете холодно. Младшего грели пальто и присутствие Краснова. Маленькие ладошки без перчаток легко поместились в руках русского, и тот разглядывал каждую выступающую кость и вену на белоснежной коже. Подняв взор на милое личико немца, коммунист ненадолго залип на подрагивающие, пушистые, как у девушек ресницы Фюрера и покрасневший от холода носик. И вот как с этим холодным солнышком расстаться? Он же своими льдиными руками сердце старшему согревает. — Приехали, товарищ СССР, — послышалось спереди от водителя. Красноармеец кивнул шофёру и потряс рейхсканцлера за плечо. Медленно открыв серые глазки, соня сладко зевнул, прикрывая рот рукой. На русского вопросительно уставилась одна пара прекрасных омутов. — Можем выходить, — чуть угрюмо сообщил сын монарха. Стеклянно-чистые очи нациста словно заполнились тёмной дымкой, да и сам он помрачнел. — Ах, да, пойдём, — надевая перчатки, угукнул Тройка. Снимал он перчатки только рядом с Сергеем, ведь только его прикосновения казались ему не отвратительными, а даже наоборот. С другими это не работало, и Рейх чувствовал чистой воды дискомфорт.       На станции было так же пасмурно, как в день отъезда в шестнадцатилетие нациста. После них приехали Адольф и Сталин, ждущие того, чтобы поезд (люкс класса) наконец-то приехал. А Дитрих и Советский наоборот, хотели оттянуть момент приезда поезда. Но время шло своим ходом, и прозвучал голос диспетчера. Поезд «Москва-Берлин» остановился прямо перед двумя странами. Гитлер пожал обоим советским руки и сразу испарился с платформы, оказавшись в купе, а Иосиф не желая промокнуть под дождём, отправился обратно в салон машины.       Немчура резко оказался в объятиях коммуниста. — Может мне вернуть пальто? — понимая, что скоро начнётся ливень, спросил немец. — Да нет, — усмехнулся русский. Фриц неловко потоптался на месте и в своей манере, на последок поцеловал Советского. — Что ты? Это обычное пальто, — издевательски протянул СССР. — Я не из-за этого, Совок! — несильно ударив старшего в плечо, возмутился сероглазик. — Понял я, понял, — слова его перебил свист поезда — знак того, что немец должен уходить. — Ну…бывай, Веник, — попрощался Краснов, выпуская младшего из своих рук. — До встречи, — поправив тяжёлую шинель на плече, пролепетал ариец. Сергею оставалось смотреть, как его нацистик мило махает ему у входа в вагон и исчезает за железными дверьми. «Ему идёт моя шинель», — пронеслась тёплая мысль у Ушанконоителя в голове. Теперь на протяжении всех трёх недель он будет проворачивать слова «До встречи" , сказанные брюнетом, чтобы обнадёживать себя.       Честно говоря, Гитлер был не в восторге от того, что Фюрер был в верхней одежде этого коммуниста, но Рейх с удовольствием зарываясь в воротник, вдыхал запах Советского. Пахло какими-то сигаретами и зимней свежестью, в перемешку с одеколоном с запахом ели. Прекрасное сочетание ароматов, от которых у Фрица кружилась голова. Теперь он знает, чем больше всего будет дорожить из своей одежды в гардеробе. Да и просто из всего, что у него есть.