Моя единственная опора

      Наверное, опасения стран были не настолько бессмысленными, какими казались раньше Рейху и Союзу. Они и правда, оказались неплохим, ладно, кого мы обманываем, превосходным дуэтом! И это внушало страх и недоверие. Кто знает, что они могут сделать с каждым из них?       После нападения на границы Польши, первого сентября, государства напряглись. Они понимали: Дитрих пошёл по стопам отца, началась война. А с таким союзником, как СССР, увы, не легко справиться. Польша была подавлена, ранена и запугана до смерти. Она не была готова к атаке со стороны обоих. Рейх казался щуплым мальчишкой, тоскующим по сестре, в смерти которой полячка отчасти была виновата, а Большевик — он казался другом, идолом и тем, на кого стоит равняться. Да и вообще, хорошей личностью, бывшей и давно прошедшей школьной любовью. С какого перепугу полячка должна была все это предугадать. Карма? — Возможно. Но не слишком ли она велика?       Что насчёт самого Дитриха, то он чувствовал смешанные эмоции. Гитлер всё время носился рядом, подтверждая, что это был правильный поступок, и насколько он горд Фюрером. Советский был спокоен, как всегда, однако в глазах его иногда виднелась тревога и непонятно из-за чего. Фрицу подумалось, мол, проблемы какие-то с Республиками или же с Иосифом. В любом случае, преданный немец был готов помочь, но не понимал в чём дело.       Собственно, дело и правда, касалось Виссарионовича. Сразу после приезда в Москву, Сталин пытался убедить Сергея в том, что ему лучше найти уже себе жену. Революционер терпел. Терпел и злился про себя, решая не действовать на нервы другим, пока те действуют на нервы ему.       Кабинет Краснова всегда отличался каким-то уютом. Здесь всегда было тепло, были интересные книги и, конечно, Советский. Красноармеец заполнял данные минутами раннее Москвой документы. С этим городом революционер встретился ещё в самом детстве, называя её «тётей», так как та была старше его во много раз. А сейчас… столица часто помогала Серёже, заботясь о нём с самого детства, словно мать. Сама по себе была тихой барышней, но она не Москва, если не имеет праздничного настроения и взрывного характера. Несмотря на некие потери, несчастья и трагедии, эта особа всегда была добра и весела.        К сожалению, у Дюрера не было возможности встретиться со своей столицей, являясь ещё юношей. Его с Берлином — столицей-работягой, да ещё каким занудой, с которым общался только Адольф, познакомил Пруссия в 16. Правда, помощь от него была, однако достаточно редкая, так как общался Тройка с Берлином редко, предпочитая компанию Союза и Ханса ему.       И сейчас, наблюдая за работающим красноармейцем, нацист в сотый раз в этом убедился. Даже смотреть на русского было приятно. Но сильная головная боль резко ударила в череп, расползаясь волнами по мыслям. В глазах на секунду помутнело, и ариец был готов поклясться, что его стошнит прямо сейчас. Зеленоглазый заметил состояние немца, хоть тот и пытался скрыть минутную слабость. — Что-то не так? — заботливо спросил Советский, накрывая тёплой ладонью ледяные руки Фрица. Фюрер рассеяно и отрицательно покачал головой, чувствуя небольшую боль внизу живота. Он про себя, мысленно отмахнулся, думая, может что-то не то съел, однако рассудок кричал ему нечто важное в дальнем уголке сознания и бил тревогу. — Может чаю? Или кофе со сгущёнкой? — предложил коммунист, ловя радостный взгляд брюнета и видя расслабленную улыбку. Аж тепло на душе стало. — А давай, но мне чур кофе со сгущёнкой, — забивая на свой болящий живот, согласился сероглазик. — Я тогда пойду за напитками и вернусь, — на мгновение проводя большими пальцами по запястью нациста, а затем, вовсе убирая руки, сказал Союз. Встав из-за стола, СССР исчез за дверью в коридор.       Выходя в тёмный коридор, Советский не увидел ни одну служанку в особняке и ему пришлось самому идти на кухню. Пройдя несколько метров к лестнице вниз, он услышал поспешные шаги позади себя. Через секунды так три его окликнул Сталин. — Нужно поговорить, товарищ СССР, — выпалил он, спускаясь с ним на кухню. Советский лишь хмыкнул, выдавливая из себя «что?» и продолжая наливать в стаканы напитки, раннее им же приготовленные. — О Вашей подст… дружке Вашем, — продолжил Иосиф, получив в ответ суровый взгляд русского. — Не сейчас, — коротко отрезал тот. — Не сейчас, так когда? — чуть раздражённо поинтересовался Виссарионович. — Тогда, когда я закончу разговор со своим «дружком», — грубо проворчал Сергей, возвращаясь обратно в кабинет, пока спину его прожигал злой взгляд грузина. Иосиф был поражён такой грубостью и неуважением русского.       Зайдя в кабинет, Ушанконоситель застал любимого за игрой с маленькими часами, состоящих из «бусинок», которые ударялись друг об друга, считая секунды. Также рядом находилась какая-то маленькая бумажка, которую Рейх на протяжении всего разговора прятал куда-то под другие документы. — Миленько, — от чего-то вслух сказал русоволосый. Рейх, недоумевая, посмотрел на Красноармейца, процедив своё родное «Was?». — Не «Вас», а ты милый, говорю, — усмехнулся коммунист, слыша умилительный смешок. — Вот, кстати, твоё кофе, — подавая чашку, «представил» своё творение парнишке Советский. Нацист взял в руки то самое «творение», уже втягивая аромат горячего кофе. Однако в этот раз напиток не вселил в Фрица тёплых чувств, наоборот, лишь тошноту. Немец выпалил виноватое «Прости», брезгливо кладя стакан на стол. — Чего это ты? Я так плохо приготовил? — следом за Рейхом, делая глоток своего кофе, забеспокоился Краснов. — Пахнет не кофе и не сгущёнкой… — поджимая ноги к себе, буркнул Веник. — Правда, Рейхи? — удивился Сергей, вдохнув запах напитка. — Да нет, вроде. Может у тебя насморк? Вроде у тебя голова ещё болела, ты наверное, заболел, — приблизившись к сидящему парню, предположил Серёжа, а после, приложив ладонь ко лбу, проверил температуру сероглазого чуда. Поняв, что её нет, он просто взъерошил чёрные волосы арийца. — Я не болею, — убирая чужую конечность со своей макушки, подтвердил нацист. — Ты почему такой грустный, а? Хотя в последнее время настроение у тебя какое-то переменчивое. — Ага… — Неужто месячные начались? — прыснул русский в кулак. Рейх приготовился несильно ударить «грубияна» ногой под коленом, но ноги его перехватил Большевик, легко притянув национал-социалиста к себе. — Я не девчонка, чтобы у меня были месячные. Я вообще-то мужчина, — гневно высказал Тройка, слыша тихий смех. — Ты мужчина, но это мне не мешает прикалываться над тобой насчёт твоей женственности.       Рейх задумался. А ведь во истину, он всегда был слишком женственным. А если вспомнить факт того, что некоторые страны мужского пола тоже могут родить, то он выходит почти, как женщина. «Аргх…глупости», — успокоил он сам себя, исподлобья яростно зыркнув на довольно лыбящегося СССР. — Можешь не так близко прижимать меня к себе? — то ли смущённо, то ли зло проворчал ариец, не желая оставаться в таком положении. — Стесняемся? — чуть насмешливо, но не в целях унизить, полюбопытствовал коммунист, ещё больше приближаясь. — Любой может зайти к тебе в кабинет, понимаешь? Нас застукают… — запыхаясь и краснея, пробормотал он. — Чёрт, ты прав, — отстраняясь и поправив ушанку, кивнул Союз. — Так…мой поезд уже через час, думаю, мне пора, — немного печально напомнил Рейх, вставая с удобного кресла. Забыв о плохом настроении, нацист обнял старшего, утыкаясь тому в плечо. — Посмей только сказать, что настроение не переменчивое, — улыбнувшись и зарывшись пальцами в пушистые волосы, усмехнулся. Брюнет еле слышно хихикнул и отстранившись, решил, что хватит с них этих нежностей на сегодня. — Слушай, ты же ещё пишешь, да? — полюбопытствовал нацист, собирая бумажки в одну стопку. — Пока ты рисуешь… — резко выхватывая листик с эскизом своего портрета, который немец так тщательно прятал, начал Краснов. — Я тоже пишу. — Эй, отдай! — возмущённо и немного смущённо потребовал своё художество назад «человек искусства». — Не знал, что я такой красивый, — возвращая сероглазику бумажку, сказал Сергей. — Теперь знаешь, — всё ещё возмущённо и немного зло процедил ариец, наигранно высокомерно приподняв голову.       Опять. Опять Сергею приходится слушать этого старика, пытающегося вбить в того здравый смысл. Мол, подписал ты этот пакт, уже не нападёт твой немчура, а народ-то ждёт твоей свадьбы. Чем-то даже покойного отца напоминает. Сложно. Слишком сложно объяснить этому человеку, что дело в любви. Звучит странно, фальшиво и приторно, но правда. Как СССР объяснить тому, что он не является тупо воплощением территории, не простой оболочкой, а личностью. Тоже с чувствами, интересами, амбициями, страхами и желаниями. Пф-ф, нет! Сталину не понять. Краснов же робот, который сможет всё, просто не хочет и не слушается.       Боже правой, как же коммунисту было сложно сдержать весь порыв злости, чтобы не вмазать от чего-то слишком самонадеянному Иосифу, резко начавшего считать себя пупом Земли и Союза Советских Социалистических Республик, состоящего из пятнадцати стран! Пришлось бесконечно ходить по комнате по периметру, скаля зубы и хмуря брови, но не перебивая. — Иосиф! Кхе… Иосиф Виссарионович Сталин, достаточно! — чуть ли не рыча, процедил он. Красноармеец. Конечно, он обычно холодный, безэмоциональный и всё в таком духе, но это ситуация немного подзадолбала. Союз же не глухой и синдромом Альцгеймера не страдает, да и Иосиф не шахматист, чтобы повторять всё огромное количество раз. — Когда народ узнает… — чуть угрожающе начал Виссарионович. — А с чего это народ узнает? Так много у нас государственных тайн, так в чём проблема? Плюс минус ещё одна! — Они ждут, товарищ. Народ догадывается, что их вождь, что их глава, их Родина, воплощение их Родины и на кого они равняются — не «такой». «Ебать, блять, проблема! Не «такой»!» — пронеслось у того в голове. — Понимаете, какая сенсация будет? Фиаско! Скажут: «Пропагандирует товарищ СССР эту всю дрянь!». А в этом прав. Народ, а точнее, анти-коммунисты всё про него придумают, поддержат любые сплетни и теории, лишь бы очернить его и коммунистические мотивы. Проходили, знаем, как влияет состояние народа и граждан на состояние страны.       В чём-то старикан был прав. Он же не завёлся на ровном месте. До этого молчал об этом, не находил чего-то в этом преступного, а сейчас… что-то не так. В сговоре? В сговоре с кем? Кому нужно отдаление Союза и Рейха? Всем! Дело в том, что всем! Кроме них самих. Так в чём же правота Сталина? Подписали договор, значит нападать не станет, а ещё: «Если любит, то поймёт и отпустит» и бла, бла, бла. Соглашайся не соглашайся, делай тут «хочу» или «не хочу», а придётся. — Рейх, наверное, поймёт. Как-будто не он, и не его голос прозвучал в ушах русского. Он, кажется, не узнал себя. В один момент, в голове засела, словно не своя идея, не своя мысль и непонятная вера в правоту своего решения**.

***

      Арийцу было паршиво. Он чувствовал себя отвратительно и не только из-за усталости, тошноты, подкатившей в эту неделю, но и по причине скользкой, мерзкой и такой навязчивой мысли, распространяющейся по всему телу и твердящей нечто наподобие: «Что-то не так». Мгновение и немцу пришлось временно забыть о столь отвратной думе, переключаясь на реальную жизнь. Та самая тошнота заново «атаковала» нациста и тот, не желая испачкать всё вокруг и проблевать пол особняка или же Рейхстага, со скоростью света оказался в ванной.       Ноги мгновенно подкосились, пока слабость давила на глаза, будто вдавливая их в череп. Сам Тройка избавился от пищи, что была сегодня съедена не самым приятным способом, прямиком из желудка. Хотелось просто сказать своей всегда слабой иммунной системе: «Ну, спасибо, зараза!». Но вопрос: Когда он успел подцепить какую-то простуду или болезнь? А если вспомнить, что так уже с прошлой недели, то вопросов лишь добавляется. Согнувшись пополам, ариец не знал, что делать. Держаться за болящий живот или за что-то, чтобы не упасть. — Кха. — послышалось в пустой ванной, после чего звук эхом отдался в ушах брюнета. Плюнув остатки блевотины, что б уж наверняка, сероглазый спустил всё это в унитаз. Помассировав пальцами виски, Дитрих обречённо прошептал своё «шайсе» и умывшись, вышел из санузла.

07.09.1939

      Немец был в отвратительном состоянии. Прошла ещё одна неделя, а самочувствие только ухудшилось. Появилась боль в пояснице, организм не принимал еды, кроме каких-то сладостей и фруктов, которые Рейх себе есть запретил. Усталость накатила новой волной, не позволяя справиться с обычной рутиной. Дюрер не понимал, что за шуточки преподносит ему судьба, но по его мнению хуже быть не может. Ещё и этот француз. Начал свою «Саарскую наступательную операцию»**, как-будто это ему что-то даст. Ишь какой нашёлся герой. Словно Польша не заслужила. «Я же не злодей, а он тут из меня какого-то антагониста делает! Он даже тебя не тронул, Совок!» — за чашкой чая у себя в кабинете после собрания в Рейхстаге пожаловался на свою нелёгкую жизнь Рейх. Его в край взбесило, что Советского почти не упоминали. Он один тут агрессор! Что-что, а потому что его отец — Германская Империя. Не Дитрих же решал чьим сыном стать. А Сергей не отвечал, молчал, долго и с сожалением глядя на того. — Союз! — не вытерпев такого игнорирования, позвал рейхсканцлер. — А? Что? — будто очнувшись ото сна, спросил СССР. — Рейх, прости, я… не в духе, — откинувшись на спинку кресла, томно протянул Ушанконоситель. — Что-то случилось? — подал голос национал-социалист, положив хрупкую ладонь без перчатки на сжатый кулак. — Нет. — Ты бы не был не в настроении, если бы ничего не случилось… — Вовсе нет, — холодно отрезал коммунист. Фриц не был доволен таким ответом. — Союз, не стоит скры… — Я сказал нет! Что тут неясного, Рейх?! — сжав ручонку в крупной ладони, повысил тон Краснов. Рука его поднялась вверх, угрожающе резко быстро надвигаясь на Фюрера.       Пятилетний Рейх очень любил проводить время по вечерам с сестрой и отцом. Однако сегодня Вейма была у своей подруги, по её словам, а Германская Империя был занят в кабинете. Мальчишка убежал от Бетти, которая хотела скормить ему полезное варево, что было так ненавистно немчуре.       Юному Господину удалось сбежать от служанки и скрыться за колонной у кабинета германца. Услышав, как поспешно от него отдалилась Элизабет в поисках него же. Брюнет пустил смешок, хихикая войдя в кабинет отца. Империя, заполнявший дневную стопку бумаг отвлёкся на сынишку. Взгляд его был тяжёлым, холодным и отчасти взбешённым. Он не встретил своё чадо с улыбкой, как обычно, а наоборот. — Пап… — позвал немец. Так хотелось похвастаться родителю, что тот прочёл книгу в свои пять лет самостоятельно, чтобы империалист гордился. Или например, что хоть и не за ужином, но за обедом доел все овощи, включая брокколи. — Рейх, я занят, — кратко отмахнулся Генрих. Дюрер младший отличался упрямством, что передалось от матери. — Па-ап… — подбегая к Империи, протянул мелкий. — У меня нет времени. — Но у тебя есть время на эти бумажки. Ни у кого нет времени на меня. — Помолчи! Я занят! Есть что-то неясное в этом, Рейх?! — устрашающе подняв руку на сына, прикрикнул старший. Послышался звук звонкой пощёчины. Тяжёлая рука оставила алый след на нежной коже арийца. — Знай своё место, тряпка.       Дитрих зажмурился, готовясь к удару. Ассоциации любимого Союза с отцом напугали его. Однако удара не последовало. Русский остановился в сантиметре от съёжившегося немца. — Прости, — извинился революционер. Сухие губы дотронулись до мягкой кожи кисти нацистика в знак прощения. Тройка прижал руку к себе, неловко и будто запуганно кивнув. — Ничего, это я виноват. Навязывался я, вот ты и не вытерпел… — скромно улыбнувшись и подав знак, что всё в порядке и извиняться не за чем, успокоил сероглазый. В следующую секунду перчатки уже оказались у того на руках.       Краснов устало прикрыл глаза, чувствуя угрызения совести. Чувство вины гложило, камнем оседая где-то внутри в месте, которое называют «душой». А если вспомнить, что он обманывает ни в чём неповинного Рейха, то на этой самой душе скребут кошки, когтями выцарапывая слова извинительной речи. Сегодня скрыл, завтра скрыл, а что дальше? Разве через неделю Дюрер не узнает о будущей супруге Союза?

17.09.1939

      Вчера Франция провалил свою «Саарскую наступательную операцию», и Дитрих вздохнул с облегчением, но был печален. Глаза стали мрачнее, в серых омутах будто тучи плыли. Ни Япония, ни Королевский не понимали такой печали арийца. Вроде ничего же не случилось плохого. Хотя хер поймёшь, что у нациста в голове.       Собрание к счастью, закончилось уже минут так тридцать назад, и Яюми могла самолично допросить союзника. Итальянец вышел раньше японки, говоря, чтобы та быстрее спустила, но Япа не спешила, только выходя из здания.       Завернув за угол, Сато резко вернулась в исходное положение, прижавшись спиной к кирпичной стене. Заметила она спорящих двух коммунистов. — Иосиф, оставь меня в покое хотя бы на сегодня… — Не женится же вождь народа на первой попавшейся женщине! — взмахнул руками Виссарионович. — Женится? — тихо прошептала японка, удивлённо хлопая ресницами. Решив тихо смотаться к Ите, чтобы предупредить того, Япония повернулась в сторону другого выхода офиса. Проклиная свои шумные каблуки, девушка быстрым шагом направилась к итальянцу.       Стоя около автомобиля, Фабио стучал ногой, дожидаясь своей второй половинки. Она должна была прийти двадцать минут назад. А итальянцы — горячая кровь, славятся своей нетерпеливостью.       Как только брюнетка вышла из-за угла, Риччи процедил «Ну, наконец-то!». — Ита! — отдышавшись, начала ЯИ. — Что стряслось? — Не знаешь, где Рейх? — ответив вопросом на вопрос, продолжила брюнетка. — Он к себе в кабинет собирался… — Спасибо, я сейчас, — кратко поцеловав кудрявого в губы, поблагодарила она. Итальянец застыл в каком-то состоянии аффекта или же ошарашенности и согласился, решив, что ещё подождать таки можно.       Глухие удары от туфель раздавались в коридоре. Дойдя до двери, парень остановился. В эту неделю ему даже короткие дистанции удаются с трудом. Ну, после победы в «дуэли» с французом это было не так страшно. Главное — лягушатник понял, что совать свой нос в не свои дела не стоит. Особенно, если это касается Рейха.       Вытащив связку ключей из кармана Союзовой шинели, он внимательно пересмотрел каждый ключ, вытаскивая серебряный. Вставив его в дверную скважину, страна услышала зов подруги. — Рейх! — крикнула японка, несясь навстречу другу. — Япония… Привет, — уныло поприветствовал ариец. — Что-то не так? — смотря немного снизу вверх, так как Яюми была на сантиметра так пять выше, поинтересовался немец. Империя неловко взглянула на брюнета, словно старшая сестра, жалеющая брата. — Я могу быть неправа, но Союз говорил со Сталиным, — начала кареглазая, замечая, как сероглазый встрепенулся при упоминания Большевика и стал более живым. От этого сердце девушки сжалось. — Ох, Рейхи… Они говорили о какой-то женитьбе Союза, — с сожалением рассказала японка. — Женитьба? — скептично переспросил ариец, кажется, истерично усмехнувшись и выглядя достаточно спокойным. — Нет, ты шутишь, Япа? — встревоженно добавил национал-социалист, уже начиная волноваться. Японка отвела взгляд, отчего-то чувствуя себя виноватой. — Извини… Дюрер как-то слишком весело улыбнулся, сказав обычное «Не стоит». — Ты, наверное, ослышалась, — засунув руки в тёплые карманы, сделал итог Рейх, ведь слишком доверял. — Я не ослышась… Хотя, зная мой слух, возможно, так и было. Да и вообще, я все неправильно поняла. Там же не говорилось именно о Союзе, — пустила смешок самурай, не желая расстраивать и так угрюмого рейхсканцлера. — Ох, мне пора. Ита заждался уже, — приобняв брюнета за плечи, попрощалась она. Сероглазый тоже спокойно попрощался, сопровождая подругу улыбкой.       Кабинет оказался темнее и холоднее, чем немец думал. Прикрыв дверь, Дюрер судорожно вздохнул, в голове прошла дрожь, как и по всему телу от некого страха. Вместо того, чтобы одеться потеплее, национал-социалист снял с себя уже не согревающую шинель, осторожно кладя её на подлокотник кресла. Глаза слезились Бог знает от чего, но ариец пытался не заплакать, как маленький мальчишка. «Не плачь, Фюрер ты наш!» — проговорил про себя нацист. Вслух бы сказать не смог. Разрыдался бы на первом слове. Фриц уселся в кресле, все ещё сковано прижимая ноги к себе и обнимая колени руками. Брюнет пытался сравнять учащенное дыхание, что получалось не очень-то и хорошо. Тройка закрыл глаза, стараясь думать позитивно. Япония сама сказала, что могла неправильно услышать, однако обладала Яюми прекрасным слухом. И процент того, что она ослышалась минимален.       Дитрих не терял надежды, всё ещё ссылаясь на произошедшую ошибку. Лучшим решением было сейчас отдохнуть, поспать и потом уже думать об этом. И правда, немец очень устал, а эти навязчивые мысли изрядно его измотали, как все эти переживания. Завтра он со всем разберётся.       Утренний прохладный ветерок и свежий воздух оказались чем-то невероятно спасающим для Рейха в этот момент. Он отдал бы всё за обычную жизнь в деревне. Встаёшь утром, завтракаешь, дышишь чистым воздухом, живёшь себе и соседям в удовольствие. Правда, работать надо, без этого в жизни не обойтись. Лопата в руках — лучший инструмент. Работать на природе — наслаждение. А работать с Красновым — двойное. И сейчас, работая и разговаривая насчёт того, что скоро придётся ехать в город за продуктами, наша парочка получала от жизни, как можно больше всего позитивного. — Тебе помочь докопать? — предложил Ушанконоситель. Нет, ушанка не была при нём. — А где твоя прикрывалка для ушей? Ты же обычно её вообще не снимаешь, — задал вопрос немец, продолжая «рыть». — Да и вообще, зачем нам такая большая яма? Хоронить кого-то собираемся, что ли? — пошутил нацист, ловя на себе странный взгляд революционера. — Смешная шутка, Рейх! Ты же для себя её готовишь! — с интонацией, а-ля: «Не неси чепухи, это же очевидно!», ответил коммунист. — Копать себе могилу? — недоумевал нацист. Миг, и ноги пронзила отвратительная боль. — СОЮЗ! — выкрикнул немец, падая в яму, приготовленную им же. Однако за руку его удержал Красноармеец. — С-спасибо… — громко сглотнув, выпалил брюнет. — Не за чем меня благодарить. Тебе понравился мой удар? Правда, сногсшибательный? — усмехнулся Советский с дикой, несвойственной для него улыбкой на лице. «Не мог же он меня ударить», — подумалось национал-социалисту. — Царство тебе небесное (немецкое), любовь моя.       Глубокая ночь. В комнате полнейшая тишина. Если, конечно, не считать сбитого дыхания и тихих всхлипов. — В-всё так… непонятно! — прошептал брюнет, не понимая ни единой эмоции, что испытывал сейчас, пока слёзы сами по себе градом сыпались из серых, не понимающих глаз. Беспокойство, тоска, уныние, слабость, которую он так ненавидел и от которой всё тело трясло. В добавок, у него было плохое предчувствие чего-то не самого лучшего в своей жизни. Очередная шутка судьбы, так скажем. А этих шуточек в жизни нациста было не мало, особым везением и удачей он не отличался, и даже… скажем так: уходил в минус в этой теме.       Немцу ничего не хотелось. Предложи ему излюбленное кофе со сгущёнкой, тёплую ванну с пенкой, мягкую и прохладную постель. Пусть деньги с небес сыпятся, Дитрих с места не сдвинется. Какие-то невидимые оковы охватили и руки, и ноги, и мысли младшего. Хоть он и не плакал сейчас, хоть он и просто сидел, уставившись слепым взглядом на стену. Казалось, горло передавило и не единое слово не сорвётся с его уст. — Я себя накручиваю, — собрав всю силу и наконец-то сказав одно единственное предложение. Глаза повторно начали слипаться от прошедшей бури чувств, что высосала все соки жизни из и так уставшего тельца.       Утро, к сожалению, добрым не было. Тело ломило от неудобного положения, в котором Рейх вчера заснул. Ну, и завалит же его Ханс вопросами о том, где же Господин вчера пропадал. Это ночь резкими флешбэками врезалась в память. Немец усмехнулся. — Вот я дурак! Разревелся на пустом месте. Совку нечего делать, что ли, жениться? — заливаясь смехом, высказал национал-социалист. Наверное, вчера он был под тяжестью чего-то, вот и в голову полезли такие странные думы. Советский не может так с ним поступить. Не может так просто разбить сердце Рейха вдребезги и забить на доверие.       Дитрих потянулся, слыша хруст позвоночника и хмурясь. Встав с кресла, ариец подошёл к шкафу с книгами, рядом с которым стояло зеркало. — Мы же любим друг друга, — констатировал факт Рейх, по-детски наивно глядя в зеркало.       Быстренько расчесав волосы, покончив с водными процедурами в западном — самом отдалённом крыле здания, Тройка возвратился в кабинет, слыша из зала поздравления кого-то. Пожав плечами, Дюрер надел фуражку, забрал нужные документы, закрывая повторно свой кабинет. Весело шагая и напевая себе песенку под нос, он отправился в зал.       Зал был полон, но собрание всё ещё не началось. Италия и Япония успели испепелить Союза взглядом в раз так тысячный. Другие же страны лишь поздравляли русского с будущей свадьбой. Как же СССР было стыдно! Он чувствовал себя тем ещё ублюдком, если уж не мудаком. Тем, кто, выходит, просто… использовал человека? Да, выходит, так. Сергей чуть ли не Бога молил, чтобы Третий сегодня не пришёл на собрание. Тогда он нормально бы объяснил всё ему. Если этому есть нормально объяснение, конечно.       Фюрер вошёл в зал, слыша лишь гул и не понимая, что это все такие радостные и громкие. На пути ему попался Китай. — Китай, чего это все такие шумные? — задал вопрос брюнет, замечая, что китаец был не в настроении. — Не знаешь, что ли? — Я спросил, потому что не знаю, — не желая продливать разговор с Ксиакози, ответил ариец. — Твой дружок женится, — усмехнулся китаец, делая физиономию как можно по-сучьи, что к его счастью, было в его природе. — Ч-чего? — выпалил рейхсканцлер. Внутри него что-то оборвалось. Теперь он понимал, что чувствовал вчера, а сейчас вдвойне, хотя нет, втройне сильнее! Разбитость. Он чувствовал себя разбитым, преданным и использованным. — Ну, иди и спроси его, — понимая, что застал мелкого врасплох, ведь обычно тот в жизни не заикнётся, добавил Китай. — Да пошёл ты, — рыкнул ариец, чувствуя и обиду, и ярость одновременно. Он не хотел закатывать истерику или делать скандал — не в его стиле. Жизнь его портить не станет и причиной тому та самая любовь, которой так дорожил и так трепетно относился Фюрер.       СССР нашёлся сразу. Он был в эпицентре событий, счастливый. «Жениться ведь! Наверное, нашёл любовь своей жизни!» — с горечью подумал Дитрих. Когда взгляд коммуниста зацепился за хрупкую фигуру, он стал виноватым, стыдливым и опечаленным. Рейх хотел бы тому верить, но не настолько глупый. Против фактов не попрёшь. «Кого ты играешь?! Провинившегося щенка? Я будто не знаю, актёр!» — хотелось выкрикнуть тому в лицо. Но нацист не мог, так нельзя. Любит этого паршивца. — Выйдем на секунду, — попросил Большевик, ведя младшего за собой. Тот и слова тому не сказал — побрёл за новоиспечённым изменщиком.       Держать холодный вид было сложнее всего для немца. Он не привык так притворяться перед Красноармейцом.  — Я могу всё объяснить, — начал Союз. Конечно, было правильней не трогать Рейха и позволить ненавидеть русского, но он не мог оставить все это так. — Да, неужели? Ох, ты скажи мне, что тебя заставили жениться на какой-то левой женщине?! — всплеснул руками сын империалиста. Для него это звучало откровенно, как брехня. — Вообще-то… — Ты мне ещё скажи, что ты натурал и что просто хотел мне помочь, пожалеть, поэтому сыграл роль «горе-любовника»! Хотя, что ты? Я этой версии больше доверяю, — стараясь говорить спокойней, но срываясь и проживая самый противоречивый букет эмоций в своей жизни, воскликнул немец. — Рейх, послушай, — беря дрожащие руки в белой ткани в свои ладони, хотел было продолжить русский. — Н-не трогай меня! — буквально тресясь, возмутился брюнет. — Не т-трогай меня! Мне отвратно! — Прости, умоляю, я понимаю, что я тебе отвратителен. «Я мерзок себе», — приняли истину оба они в этот момент. — Ты н-не понимаешь! — хрипящим голосом, запротестовал нацист. — Чтобы там не б-было уже конец! — Веник, нет, прошу тебя послу… — Не проси меня т-тебя слушать! Не проси меня… ни о чём. Так же, как и я не просил т-тебя «любить» меня и разбивать м-мне сердце. Ты мог не ответить взаимностью т-тогда, на станции, да? Но ты н-не сделал этого! Ты м-меня обманул и использовал. Имеешь ли ты п-право просить меня о чём-то? Рейх был прав, однако частично. Может второй шанс? Нет, не сейчас. Возможно, даже никогда. — Рейхи, нет, — всё ещё по-собственнечески кладя руки на талию чуть ли не рыдающего, отрицал Союз. — Я сказал н-не трогай меня! П-пожалуйста! Краснов послушался и отпустил. Парнишка немного отдышался, понимая, что от чего-то воздуха катастрофически мало в лёгких. — Не вмешивайся в м-мою жизнь. Без всяких этих: «Давай останемся друзьями». Общение н-на уровне дальних союзников. Скажешь Велику, что я не буду н-на саммите, — отдалившись от старшего на несколько шагов, процедил брюнет. Голова уже шла кругом, тело уже было готово превратиться в лёд и упасть прямо тут же. — Значит, всё покончено? — переспросил русоволосый.

«Ты сам так решил, Союз…»