Моя единственная опора

I don't wanna die Я не хочу умирать But I don't wanna live like this… Но и не хочу жить вот так…

      Звон в ушах не прекращался на протяжении нескольких минут. Мысли исчезли в какой-то момент, оставив Рейха в полном одиночестве. Не было ни единой мысли, чтобы ухватиться за неё и отвлечь себя. Некая апатия настигла на самом деле, эмоционального немца. Казалось, даже сердце на миг остановилось. И Третий хотел в это поверить. Не хотелось жить этой жизнью. Не для этого он ждал свое будущее, где он уже вроде бы, взрослый и самостоятельный. Не для того, чтобы быть использованным и кинутым, не для того, чтобы вынашивать ребёнка, связывающего его с предавшим человеком.       Не долго длилась эта пустота на душе. Нацист даже не знал: хорошо ли это? Уныние и безысходность нахлынули с новой волной на беззащитное в тот момент сознание Тройки. «Можно я проснусь уже? Когда Союз меня пробудит со словами, что это был кошмар и теперь он рядом?» — с надеждой подумал Дитрих.

You can't wake up, this is not a dream Ты не можешь проснуться, это не сон You're part of a machine, you are not a human being Ты часть системы, ты вовсе не человек**

      Дверь открылась с тихим скрипом, даже так не привлекая внимание нациста. У входа оказались итальянец и японка, с сожалением глядящие на будто окаменевшего друга. — Рейх, — позвала Япония. Тройка тихо хмыкнул, не смотря в их сторону. — Я понимаю, ты подавле… — Ты не понимаешь. Ты не понимаешь! — судорожно вздохнув, негромко сказал Дюрер. Ему не нужна была драма, ведь от очередного скандала его нервы бы сдали. — Ты не можешь меня понять, ведь ты этого не переживала, и я тебя не виню. Но не говори мне, что тебе жаль и тебе всё ясно. Арийцу и самому не все понятно было. Как он расскажет об этом Адольфу, как будет идти на собрания и вести пока только начавшуюся войну? Это сейчас не заметно, что да как с Фюрером, ведь только шестая неделя, а через столько же недель что? Как дальше обманывать и вести своих за нос? — Рейх, — чуть ли не прошептала Империя, усаживаясь рядом с приятелем. — Рейх, не стоит волноваться, это может плохо сказаться на ребёнке, — попыталась успокоить его японка. — Я не хочу детей! Я-я. Не. Хочу! — по слогам процедил рейхсканцлер. — Это д-даже не ребёнок ещё… П-правда? — чуть ли не плача, взмолился нацист. Япония переглянулась с Италией и неуверенно кивнула. — Ты же не собираешься избавляться от не… — хотел поинтересоваться фашист, получив в ответ отрицательное махание головой и тихие всхлипы. Обречённое «А что мне делать?» сорвалось с уст национал-социалиста. Он не желал ещё недо-дитяте несчастливой жизни. Третий не думал, что полюбит это дитя, а значит, малыш будет страдать от недостатка любви и внимания со стороны и так единственного родителя. — Он же не виноват, — аккуратно кладя тёплые руки на пока что не выпуклый живот приятеля, проговорила Яюми. «А я? Виноват ли я?» — душераздерающе прокричал ариец в уголке сознания. — Ты полюбишь своего сына или же дочь. Вырастешь маленькую принцесску или же храброго рыцаря, да, Рейх? — обнадеживающе улыбнувшись кончиками губ, сказала Сато. Парень, слегка противореча своим внутренним чувствам, улыбнулся, а затем мгновенно прикрыл глаза дрожащими кистями рук, чтобы перестать позориться перед друзьями. Однако незаметно для самого Дитриха в сердце заселилась тайная надежда. Да, всё будет хорошо. Он будет жить прекрасно со своим ребёнком. Надежда почему-то мгновенно потухла, так и не вспыхнув исцелительным огнём, как только нацист подумал о свадьбе Краснова.       Нет-нет, Дюреру будет хорошо и без этого двуличного, по мнению немца, Советского. Ему бы на актёрском учится, нет, преподавать, ведь он слишком правдоподобно сыграл свою роль. В голову пришли слова Гитлера: «Это, всё-таки, хорошо, что СССР показал своё истинное лицо, а то Бог знает насколько бы ваша «любовь» продлилась»

You made it so obvious that you're not in love Ты сделал настолько явным, то что не любил You never gave a damn bout us cuz you're not in love Ты никогда не думаешь о нас, потому что не любишь

***

      В зале никогда не было так напряжённо, как сейчас, хоть и присутствовали только две персоны — Гитлер и Рейх. — В смысле, ребёнок?! — прорычал Адольф. В обычное время национал-социалист показал был помощнику своё место, однако в данный момент тело дрожало осиновым листом. Дитрих чувствовал себя провинившимся отпрыском, — КАКОЕ ЕЩЁ ДИТЯ? — в не себя от ярости, накричал на уязвимого немца старший. — А-адольф, — заплетающимся языком пробормотал Дюрер, пока Гитлер угрожающе нависал над сидящим Фрицом. — Вы не имеете право так обращаться с Господином, — холодно и презренно причитал Ханс, держа в одной руке поднос с двумя чашками чая. Когда он уходил за чаем, то обстановка была спокойная, а сейчас… её такой нельзя было назвать.       Темноглазый услышав столь неприятный для себя голос Хоффмана, резко вытащил пистолет и внутреннего кармана пиджака, мгновенно стреляя в сторону дворецкого и разбивая одну из чашек. — Адольф! — понимая, что тот перешёл уже грань всего даже недозволенного, вскрикнул сын Империи. — Замолчи, — прикрикнул он. Через несколько секунд кареглазый странновато улыбнулся, поправив короткие тёмные волосы. — Так-с… Фюрер, Вы же не собираетесь рожать этого нежеланного ребёнка? — скорее утверждал, чем спрашивал Гитлер. Сероглазый взглотнул, с неким страхом за жизнь Ханса, своего дитя и, конечно, за свою жизнь. Откуда-то появившийся «материнский инстинкт» не позволял ему сказать чёртово «Не собираюсь». Совсем не кстати он полюбил ещё не родившееся создание. Грубые пальцы оказались на тонкой шее, сжимая трахею и не давая воздуху поступить в лёгкие. Ошеломлённый такой резкой нехваткой воздуха нацист чуть ли не мгновенно задохнулся, полуприкрытыми от бессилия глядя исподлобья на душителя. Крик ужаса провалился куда-то в желудок, оставляя Дитриха кряхтеть и словно в конвульсиях махать ногами. — Правда?! — выходя из себя, повторил немец, нетерпеливо ожидая ответа. Брюнет знал, что он от рук обычного человека не умрёт, но удушье терпеть было невыносимо.       Получив в ответ неуверенный кивок, Гитлер облегчённо вздохнув, пугающе ухмыльнулся. По телу младшего прошлась сильная дрожь, от чего немец на секунду забыл как дышать, хоть воздух и поступил в лёгкие. «Боже, кому я доверял?» — прошлось у парня в голове. — Вот и славно… Сероглазый рвано вздохнул и приглушенно всхлипнул, потянувшись содрогающимися пальцами к шее и чувствуя как опустошённость отходит, а пустота в душе заполняется страхом и болью. От всхлипа Фюрера, довольное лицо старшего превратилось в гримасу отвращения. — Умеем ноги перед другими раздвигать, должны уметь принимать последствия, — хмыкнул Гитлер, гадко ухмыльнувшись такому бессилию Фрица перед ним. Брюнет вжался в спинку кресла, всхлипнув громче и стараясь не зарыдать, прикрыл глаза рукавом чёрного кителя. — Уберёшь здесь, — кинул напоследок Адольф то ли Дюреру, то ли Хансу. Хоффман сдерживался, чтобы не вмазать подносом самонадеянному лицемеру.       Фриц проклиная всё и вся, на дрожащих ногах встал с кресла. Хоффман пошёл навстречу хозяину, в целях помочь. Еле держась на ногах, кажется, уже далеко не Фюрер остановил старшего и сам дошёл до осколков от чаши. Неожиданно для самого себя упав на колени, рейхсканцлер потянулся к острым фрагментам сломанного. От слёз на глазах всё было слишком расплывчато, но большие ошметки фарфора были видны, поэтому немчура начал с них. — Господин, — стараясь поднять Фюрера с колен, позвал Ханс. — Давайте, я, — выхватывая из уже поцарапанных ладоней осколки. Парень отрицательно замотал головой, выдавливая из себя полу-рыдающее «Не стоит». — Я с-сам… — до крови в руке сжимая осколок, прошептал Третий. — Нужно уметь принимать п-последствия своих действий, — чувствуя откуда-то взявшуюся вину за всё происходящее, сделал вывод Тройка. — Вы сделаете так, как он сказал? — Я не знаю, — кратко ответил Рейх, тотчас охладев. Ох уж эти перепады настроения… выматывающие. — Вы же знаете, что Адольф — вторая личность во главе государства, не ему решать, а тем более, приказывать Вам, что делать. — Я бессилен перед ним, по крайне мере, сейчас. Я разбит и подавлен, и он этим п-пользуется… Но я разберусь с этим, клянусь, — чётко и холодно произнёс Дитрих, пока внутри буря начинала утихать, так и не достигнув своего пика. Дюреру в пользу такое безразличие. Всего лишь некий осадок остался в душе, заставляя Рейха бояться заглянуть в глаза даже Хансу.

***

      Эта неделя прошла серо и скучно, но настолько мучительно, что каждое мгновение длилось вечность.       За несколько дней Гитлер утихомирился, ясно давая понять, что в случае послушания ничего плохого с арийцем не случится.       Рейху было откровенно до лампочки, что происходило у народа в тот момент. Абсолютная апатия застала его врасплох. На протяжении всей недели безразличие преследовало его повсюду. Нацист был даже несколько доволен этим, ведь слово «рад» сюда точно не подходило.       Однако и это «счастье» долго не продлилось, и уныние, вперемешку с тревожностью и страхом вернулись на свои места сразу под конец недели, когда у Дюрера должна была быть речь для своей дорогой публики — арийского народа.       Речь — приготовлена, форма — выглажена, аудитория — собрана. Осталось только нацепить на своё печальное лицо улыбку. Как назло именно это у Нацистской Германии не получалось. Как бы не кривлялся — не то. Неестественно, фальшиво. — Не так! — возмутился национал-социалист. Куда же делось его мастерство притворства? Неизвестно. — Чёрт… кто обязывает меня вообще улыбаться?! — стукнув кулаком о стол и сразу же пожалев о содеянном, прошипел он. Надев на исцарапанные недавно собранными осколками фарфора ладони белоснежные перчатки.       Весь его мир перевернулся с ног на голову, а он должен выглядеть счастливым перед публикой, чтобы всем казалось, что всё под контролем. Слёзы сами потекли из уголков глаз. Дюрер отчаянно прикрыл лицо кистями, облачёнными в белую ткань. От интересного занятия прервали его шаги позади. Брюнет моментально оклемался, убирая руки с заплаканных очей, повернувшись в сторону источника звука. Национал-социалист нахмурил брови, прищурив стеклянные омуты и сжав кулаки. — Сделайте лицо попроще, Фюрер, — усмехнулся Гитлер. Фриц сглотнул, одолевая свой испуг и с холодной яростью смотря глаза напротив. — Не усложняйте ситуацию, — поворачивая стул с рейхсканцлером к зеркалу, продолжил он. Младший обречённо вздохнул, раскрывая кулаки. — Вот и славно, — пальцами подняв уголки губ диктатора, довольно протянул кареглазый. — Народ заждался, ожидают своего Фюрера с хорошими новостями, — надевая на макушку парнишки фуражку, добавил он. — Вы же расскажите им хорошие новости, да? Невидимые цепи сжались на горле, предупреждая, что другого выбора нет, да никогда и не было. — Конечно, — наконец-то пересилив себя и улыбнувшись, согласился нацист. Звяк. Оковы тяжело упали. — Я рад, что мы понимаем друг друга, — коснувшись плеча брюнета, как ни в чём не бывало сказал Гитлер.       Рейх неимоверно точно понял, кто такие эти «токсичные люди». От них хочется убежать, во время разговора хочется спрятаться или зарыдать, а когда они угрожают — безоговорочно слушаться. Адольф тому пример.       Рейх дёрнулся от неприятного прикосновения. — Я тоже, — достаточно правдоподобно процедил национал-социалист.       Столько людей. И получается, каждому из них он соврёт. Фриц поправил фуражку на голове, дотронувшись до серебряного орла. Это просто вселяло в него уверенность. Так глупо, но всегда срабатывало. Всё-таки с дизайном формы совсем ещё в детстве помогала сестра.       Нацист оглядел публику, обворожительно улыбнувшись. Послышались аплодисменты. «Тошно», — прошлось у немца в голове. Они и понятия не имеют, кто их Фюрер. Каков настоящий и далеко несовершенный он.

«Видимо, Вы не настолько рассудительны и умны, как казалось раньше»

— Рад видеть всех вас здесь. Вместе. Почти весь великий арийский народ, — начал брюнет. Ещё одна порция аплодисментов. Уже не так плохо. — Хочу сказать, что скоро наступят трудные времена. Неотрицаемая война, — сказал о том, чего в планах не было ариец, ловя непонимающий и далеко не добрый взгляд карих омутов. Мирные жители всполошились. Им не хотелось проживать весь этот кошмар заново. — Но хочу сказать, что горжусь вами и это относится к каждому из вас. По отдельности и вместе. Мы добились многого, пережили и не такое, поднялись с колен. Нас втоптали в грязь, не менее жестоко обошлись после неудачного конца Первой мировой. Но уже пора показать на что мы способны. Пора показать какова сила арийской расы!       Речь закончилась нескоро. Много вопросов, мало ответов и много отмазок. Мерзко от самого себя же. Несомненно, всё это стресс. А для беременного Фрица — стресс вдвойне.       К десяти ночи Хоффман встретил Дитриха с улыбкой на добром лице. — Вы были великолепны, Господин, — восторженно заявил Ханс, слушавший сероглазого по телевизору ещё вечером. — Благодарю, Ханс, — кратко поблагодарил Тройка, собираясь себе в спальню. Да, рано ему ещё спать, однако уставшее тело желало лишь мягкой постели       Собственно, Третий так и сделал, стараясь, как можно быстрее оказаться в кровати. Глаза уже слипалась, пока голова трещала и гудела от переизбытка мыслей. Конечно, без блевания перед сном не обошлось, но Рейх был по истине счастлив, так как мог позволить себе здорово заснуть. Видимо, это было даже необходимо, ведь как только нацист коснулся прохладной подушки, он провалился в дрёму.       Знакомый старый кабинет, полный уже неважной, не ценной макулатуры и пыли, предстоял Дитриху. Никого. Одна лишь одинокая луна на тёмно-синем небе сопровождала его. Но на душе было неспокойно, и с каждой секундой сердце Рейха билось все громче и чаще. Паршивое предчувствие чего-то явно неприятного. — Я себе, конечно, не такого наследника ждал, — слова холодным лезвием прошлись по шее национал-социалиста. Этот голос ни с чем не спутаешь. Прошло столько лет, а из памяти Дюрера младшего голос старшего не исчез.

Твой голос металлом холодным и дрожью пройдётся По телу избитому моему, Мне тебя слушаться придётся, Чтобы соответствовать своему клейму.

Ариец сжал кулаки, с ненавидящим прищуром повернувшись к «гостю». — А я не желал себе такого отца, — процедил брюнет. — Ох, бедный мальчишка. Расскажи-ка мне историю про плохого отца и послушного сынка, — раздражённо продолжил Германская Империя, устало глядя на чадо. — Выстави себя жертвой ещё раз, если тебе так будет легче. Ты же у нас страдаешь от комплекса жертвы. Брюнет закусил губу, яростно прожигая дыру в старшем. Слова ненависти очередным комом застряли в горле, где к слову, бешено клокотало сердце. — Я… никогда не выставлял себя жертвой, — отрицал Фриц. — Я не стараюсь давить на жалость. Я не слабак, — добавил наследник, сам не веря своим словам. — Хм, интересно. Раз так, то объясни мне почему уже который раз становишься игрушкой в чужих руках, — заинтересованно разглядывая сына, полюбопытствовал германец. Миловидное личико, что хотело казаться упрямым и злым казалось ему забавным, в то время как Третий готов был провалиться под землю то ли от стыда, то ли от гнева. — Наверное, потому что ты меня таковым вырастил? — рявкнул ариец. Глаза щипало от подступивших слёз обиды и гнева. Столько всего хотелось выговорить «папаше». Столько дерьма с ним случилось за всю эту жизнь, и фундамент всему тому возложил его же отец. Если бы Империя старался вырастить из него наследника, то всё было бы иначе.

«Игрушка» кровью на мне усмехаясь, напишешь Я промолчу, к удивлению твоему, А я не из страха, не дай Бог из уважения Лишь по желанию впасть в приятную мне тьму

— Слушай, Рейхи, у каждого из нас есть оправдание насчёт своих недостатков. «Я щуплый, потому что меня дома запирали», «Я глупый, потому что в детстве ранили». — Всему с-своё оправдание, говоришь? — голос рейхсканцлера задрожал. Пройдясь вдоль стола, немец оказался прямо напротив родителя. — Тогда какое оправдание у т-тебя? Вот почему ты такой мудак? — притянув старшего за воротник к себе, прошипел Фюрер. Наглая ухмылка на бледных губах старшего вывела его из себя. — Ну, вот зачем ты такой ублюдок, а?! — не контролируя себя, чуть ли не кричал младший. В ход от злости пошли и кулаки. Немец никогда не чувствовал такого упоения при виде чей-то боли. Сострадание в данный момент было попросту выключено. Хотелось продолжить бить своего насильника из детства и по совместительству, отвратительного отца по наглой роже до потери пульса.

Я прощал, Забыть всё зло пытался, Но ты не перестал Пойми, сам уже нарвался. Для тебя хоть и был игрушкой я, Прошу, найди ты другую попрочнее; Я не стальной, не доводи меня, Будь паинькой и поумнее; Ты для меня умер Во всех смыслах этого слова Так что, пыл свой умерь Не снись мне после этого снова.

      Прекрасное утро. Нет, далеко не прекрасное утро. Оно могло бы быть таковым, если бы не начиналось с рвоты. Рейху пришлось пробудиться от недо-кошмара в холодном поту, а затем с болящей поясницей бежать навстречу лучшему другу — унитазу. В обнимку с этим самым унитазом нацист пробыл около пятнадцати минут, не больше. Самочувствие было поганным, и как назло завтра на территории Великобритании должно было быть собрание. «Зачем эти глупые саммиты, если я могу лично обсудить с кем-то условия какого-то договора? Вот зачем мне слушать чужие споры?» — злился про себя брюнет. Он не видел смысла в том, чтобы утруждать себя и переться туда, однако его мнения насчёт саммитов никто не спрашивал, поэтому уставший и не желающий видеть Адольфа несколько дней Третий решил, что это была неплохая возможность избежать эту личность. Однако проблемой было то, что Рейху придётся встретиться лицом к лицу с СССР. И далеко не факт, что Дитрих не разревётся на месте. С его-то расшатанными нервами не закатывать истерику из-за чьего-то дыхания уже было чудом. Тем более опозориться перед «коллегами» и перед Советским было последним, что Дюрер мог бы хотеть. И так, беспричинное чувство вины и стыда были при себе. В добавок, беспокойство чуть ли не вторым именем стало для рейхсканцлера, заставляя до боли сжимать клыки, трястись от малейшего непонятного звука и часто закусывать губы, если уж не язык до крови. Рейх ясно понял: нужно следить за языком, не то безусловно сделает себе же хуже своей болтовней. Некогда молчаливому национал-социалисту пришлось стать ещё тише. Посмотрим, поможет ли ему молчание на саммите?