Моя единственная опора

It's not true Это неправда. Tell me I've been lied to Скажи мне, что меня обманули.

      Скользкое и холодное чувство беспокойства разъедало Рейха изнутри, обрекая на бессонную ночь в поезде. Волнение ядом обдало внутренности, заставляя тело дрожать от мурашек и недоверия.             Каждая деталь, каждый поддатый знак, любой жест преследовался недоверчиво глядящими серо-голубыми омутами. Всё вызывало у Дитриха подозрения. Он боялся не так вздохнуть в купе, боясь чьих-то преследований или же слежки со стороны Адольфа. «Позови на помощь», — пронеслось у нациста в голове. Брюнет отогнал бредовые и такие надоедливые мысли. Абсурд чистой воды. «Почему мне нужна помощь?» — недоумевал национал-социалист, непонимающе и встревоженно разглядывая стену. — Я такой грешный, Союз. Весь такой грязный, погрязший в болоте, осквернённый, никому ненужный… — подрагивающим голосом протянул нацист. На глазах опять накопилась влага. — Я тебя не понимаю. Ты нужен мне, Рейх. — Нет, это я тебя не понимаю. Что ты такого нашёл во мне?! Неужели, ты не можешь понять, что я тебя не достоин? — голос сильно дрожал. Третий будто был на грани истерики. СССР знал, что у его любимого очень заниженная самооценка, но он это обязательно исправит, «подкармливая» его комплиментами и вселяя уверенность. — Е-если н-нужна игрушка, н-найди себе более устойчивую и к-качественную!

Maybe won't you take it back? Может, ты заберешь эти слова обратно? Say you were tryna make me laugh Скажи, что ты пытался рассмешить меня And nothing had to change that day И тогда ничего не должно было поменяться. You didn’t mean to say «I love you» Ты не всерьёз сказал «я люблю тебя».

      Воспоминание врезалось в память. «А я был прав», — на подсознательном уровне усмехнулся Дюрер, в реальности лишь пряча потерявшие живой оттенок, хоть и ледяной, но хотя бы какой-то голубизны, серые, потухшие глаза.       Где-то под утро немец был готов сомкнуть очи и провалиться в дрёму, однако словно по закону подлости прозвучал магнитофонный голос женщины, оповещающий о станции. Рейх что-то шикнул, сонно потерев глаза и раздосадованно поднялся с сиденья.       Столица встретила его хмуро: пасмурным небом и холодным воздухом. Солнце блёкло светило где-то средь туч, не давая и капли тепла.       Не очень-то сложно было догадаться, что Третий попал под дождь. «Я всегда был везунчиком», — с неким сарказмом подумал ариец, устало глядя на пустую улицу. Выехал он где-то вечером в семь, поэтому смог доехать до пункта назначения лишь к шести утра, преодолев одиннадцать часов пути. Хотя из Берлина в Москву от девятнадцати до двадцати семи часов, Рейх никогда не уставал так сильно после поезда. Может это потому, что тогда он ехал с Красновым? Вспомнились также и детали их совместного рейса в ту самую Москву. «Союз казался тогда таким искренним», — с досадой признался себе Фриц. — Он тут не при чём, — прошипел рейхсканцлер, пытаясь не расстроиться, а разозлиться. В итоге ариец лишь раздражался от собственных никчёмных попыток самообмана и некого самовнушения. «Странный он», — скажите вы и будете абсолютно правы.       Капли дождя без сожаления часто стучали по незащищённой макушке сероглазого. А зонт вытаскивать было как-то неохота, хоть и дорога до отеля была достаточно длинной.       В скором времени, брюнет лишь фыркнул, всё-таки найдя и открывая гребаный чёрный, классический зонт. Вытаскивать его раньше не хотелось не только по причине неохоты, но и по причине тяжести. Дело отчасти даже не в тяжести. Нацист вообще-то, имел натренированные мышцы, даже если не мускулы. Не зря же Пруссия его тренировал. Правда, сейчас, да и после одиннадцати часов ада, в течении которого Рейх не сомкнул глаз, даже держать зонт было чем-то «сверх». Единственное, чему он был рад — это тому, что не было ветра. И то, ему на удачу, скажем так, подул неслабый такой «ветерочек». Поток воздуха чуть ли не снёс шестьдесят с чем-то килограммов с ног**. Брюнет прикрыл глаза, чтобы не дай Бог, в глаза попала пыль, а затем, спокойно и апатично хмыкнул, продолжая путь до точки назначения.       Встретил его сам Великобритания, недоверяюще поглядывая на не представляющего никакой опасности Третьего. Спокойствие немца англичанина перепугало. Обычно Дитрих был строг и жесток, а сейчас… смягчившимся и невероятно уставшим. Печали Британия не видел, и на том спасибо прекрасной игре рейхсканцлера. Всё, что британец заметил, была незаинтересованность и невероятная скука в чужих омутах. Унылое выражение лица было прикрыто строгостью и безразличием, пока безэмоциональные глаза оставались такими же, как и раньше. При этом национал-социалист умудрялся добавлять что-то поистине интересное по теме, в которой не шарил и, кажется, не слушал. — Вот твой номер. Рад, что ты приехал, а не решил пропустить собрания из-за начавшейся… — Войны, — холодно отрезал. Нацист убавил всё сожаление и горечь в голове до минимума. Не перед ним её показывать. Плюс, с ним говорить не хотелось от слова «совсем». — Рейх, — чужая ладонь оказалась на тонкой кисти. Дитрих бросил раздражённый взгляд на англичанина, хотя внутри чувствовал смесь омерзения и отголосков ярости. — Лучше с этим всем покончить. Не следуй пути своего отца, — можно сказать, искренне сказал Великобритания. Он всё ещё питал некую ненависть к этому арийцу, но привести его в сознание было чуть важнее. — С чего бы? — скучающе кинул Дюрер, заранее готовясь отказать. Сейчас у него не было выбора, кроме как делать, то что прикажет Адольф. Всё. Не обсуждается. — Ты знаешь, во что это может превратиться? Мировая, Вторая Мировая Война! Ты поступаешь, как твой сумасшедший папаня! — в голосе чаемана прозвучали неуместные нотки издёвки. Прямо как в прошлом. — Прошло уже как восемь лет, а некоторые вещи не меняются, — усмехнулся брюнет, а очи блеснули давно знакомым Виктору ледяным оттенком. — И ты всё ещё умеешь пугать людей одним взглядом, — Британия опустил хрупкую руку от греха подальше. — Что до Мировой, то… не дело других стран. Это дело касается лишь меня и Польши. — И ещё кучи других стран, что посчитают тебя угрозой для человечества, — воскликнул Виктор. «И правда…» — решил брюнет. Он ведёт свой народ неправильно, но что он может поделать сейчас? Одно: победить. Пан или пропал, тут другого быть не может вовсе. От беспомощности в одно мгновенье на сердце лёг камень вины. — А к тому же… Не советую тебе доверять Союзу, — добавил британец, ловя более поникший взгляд Третьего. — Не тебе решать, — хлопнув дверь прямо перед обладателем монокля.       Пройдя ещё несколько шагов в середину номера, который сразу вёл в гостиную, Дитрих запустил тонкие пальцы в тёмные волосы. — Я уже знаю, что никому нельзя доверять, — сам себе шикнул Дюрер. Руки потянулись к животу, трепетно и как-то с горькой любовью поглаживали его. — Надеюсь, ты тоже не будешь доверять всем подряд, но можешь довериться мне, — заботливо прошептал сероглазый, прикрыв глаза. Возможно, у него будет ребёнок. Здоровый, любящий и любимый, который будет доверять лишь ему. Рейх будет доверять в ответ, но о своих бедах рассказывать ребёнку не станет, также и про СССР. Моральный инцест — не лучшее на что он может обрекать своё дитя. — Клянусь, я не дам тебя в обиду. Он не избавится от своего ребёнка, ведь не хочет чувствовать вину за то, что убил ни в чём неповинное создание. А ещё… некое подобие надежды заселилось в арийце. Что-то ему подсказывало, что станет лучше. — Всё будет хорошо, — сам себе сказал национал-социалист.       Правда, в последнее время фриц не может определиться: готов ли он к таким изменениям в своей жизни. А точно ли полюбит малыша? «Может, не стоит», — проносилось у него в голове, сбивая немца с толку. Он явно не понимал, чего хотел. Все было слишком запутанно. И видимо, арийцу придётся долго в этом всём разбираться.       Третий устало улыбнулся, стараясь приподнять себе настроение. С уст сорвался тяжёлый и судорожный вздох, и знакомое чувство непонимания и страха перед будущим заполнили ему лёгкие. Рейхсканцлер также тяжело опустился в кресло, прикрыв от безысходности глаза. На душе было тяжко. Вина давила.       Рейх не проронил ни капли слёз, опустошенно глядя куда-то вдаль, сквозь окно. Уже семь утра, а он бесцельно сидит на одном месте, не смея и шевельнуться. Тело сковали странные ощущения усталости, отчаяния и обиды на судьбу.       Из раздумий вывел знакомый голос, пробирающий до костей. Немец вскочил со стула и дошёл до окна. Чуть передвинув чёрный занавес, Фюрер заглянул за стекло. Во истину, он. Стало и холодно, и жарко одновременно. Душа ликовала при виде столь любимой персоны, но сознание, словно издеваясь, подкидывало не самые лучшие воспоминания. Такое противоречие изрядно испугало сероглазого.

***

      Дела у коммуниста обстояли чуть проще, если не считать галдежа Сталина и того, что ему нужно сыграть по уши влюблённого в невесту жениха. «Превосходно», — заключил революционер, чуть ли не плюясь сарказмом. Да, и вину он чувствовал похлеще чем Дитрих. Он угробил свою истинную любовь. От одной этой мысли Сергею становилось мерзко от себя.

Up all night on another red-eye Я всю ночь на очередном рейсе. We wish we never learned to fly high Мы жалеем, что научились летать на такой высоте. Maybe we should just try Может, нам просто стоит попытаться To tell ourselves a good lie Обойтись ложью во благо для самих себя. Didn't mean to make you cry Я не хотел довести тебя до слёз…

      В путь он вышел позавчера в полдень. Сорок три часа поездки измотали Краснова. А лучшим способом расслабиться для него были спирт и сигареты. Пить, по крайней мере, во время работы не собирается, а покурить можно. Бросил он курение только по просьбе Рейха, так как оба этих идиота плевали на своё здоровье, заботясь лишь о друг друге.       Ну, а сейчас… Рейха вряд ли волнует курит ли такой мудила или нет. Лично так считал Большевик, вытаскивая сигарету из коробки и старую зажигалку с посеребренным корпусом. По нажатию кнопки послышался типичный «чирк» и огонь вспыхнул. Красноармеец зажёг сигарету, разглядывая элегантное здание белого цвета и с чёрно-серыми деталями. Классицизм, ничего лишнего. Зелёные очи на минуту остановились у чужого окна, прищурившись и чуть ли не поперхнувшись дымом от сигарет.

***

      Нацист с неким недовольством глядел на то, как русский травит свои лёгкие. «Дубина», — то ли оскорбляя, то ли отчитывая, подумал национал-социалист. Жаль только, что сейчас мнение Рейха о курении учитываться не будет        Он не сразу заметил, как глаза цвета хвои неверяще и чуть непонимающе уставились в его окно. Нацист, в ответ немного прищурил серые глазки, пародируя чёртого русского и показывая тому язык. Глаза его выражали нечто, а ля: «Ну и чего ты уставился?» Только потом, поняв, что он только что вытворил, немчура будто ошпаренный отпрянул от подоконника, мигом задёргивая шторы обратно. Ему даже привиделось, что на наглой физиономии старшего появилась улыбка. «Стыдно, стыдно, стыдно», — повторялось в голове, в то время как Рейх вспыхнул румянцем, словно огонь из зажигалки. «Ну, вот посмотри, как твой отец меня смущает», — возмутился немец, проклиная себя за такое поведение и повторно кладя руки туда, где предположительно находился ребёнок. Однако стыдясь своих противоречащих чувств, фриц опустил уголки губ, возвращаясь в своё апатично-меланхолическое состояние.

I love you and I don't want to, Я люблю тебя и я не хочу этого.

      СССР в тот момент несколько раз проморгался, пустив смешок. Но затем, не оставалось выбора, как сожалеюще вздохнуть, стерев счастливую улыбку.       У обоих мужчин было время выспаться, чем они и попытались заняться до часа дня — начала собрания. Рейху не хотелось сидеть, как овощ, на саммите, да и Союз таким желанием не горел, поэтому оба наконец-то позволили себе вздремнуть.       Рейху удалось заснуть достаточно быстро. Глаза закрылись сразу, как макушка коснулась прохладной подушки. Дюрер даже не укрылся, лежа на самом покрывале. Спал он всегда на правом боку, часто используя ладони, чтобы либо обнять себя, либо вроде дополнительной подушки, а ноги были согнуты от холода. Получалась некая поза «эмбриона».       Благо, никаких кошмаров ариец не увидел. Организм настолько вымотался, что мозг попросту отказался показывать сон, оставляя нациста в неком чёрном пространстве.       А вот Советский полчаса исследовал потолок в поисках трещин. Несмотря на усталость, в глазах почему-то копилось напряжение, из-за чего закрывать их вообще было нежелательно. Он был уверен, что в голове заиграют отрывки их почти последней встречи. Русский тогда благополучно просрал свой шанс нормально всё объяснить уже не своему немчуре. Хотя какое здесь может быть нормальное объяснение? Сергей и сам не знает, как оправдаться в глазах младшего. Наверняка, тот всеми фибрами души его ненавидит. Ну, не подойдёт же Краснов со словами: «Слушай, это было чрезвычайно важное государственное дело, мне нужно жениться на какой-то левой женщине». Не лучший вариант. Да, и вообще, уж лучше, чтоб Рейх его ненавидел, а не продолжал питать тёплые чувства. Они не смогут быть вместе, верно? — Верно. Тогда зачем, вот на какую пьяную башку нужно давать надежду на невозможное?

***

      Проснулся Дитрих к половине двенадцатого. Все ещё сонно он перепроверил все документы и около часа вёл внутренний монолог о том, что он делает не так во время разложения вещей в спальной. Короче говоря, он отчитывался перед собой. (первые признаки шизофрении во время карантина)       Конечно, ему ещё пришлось переодеваться из серого кителя с вышитыми символами серебряного орла в чёрный и более строгий китель, со свастикой на рукаве. — Наконец-то, — выдохнул он, закрывая дверь, но всё еще держась за ручку двери. Поправив воротник рубашки и завязав чёрный галстук потуже, нацист в своём стиле порепетировал секунд так тридцать улыбку и отправился прямиком в зал, хоть до собрания и оставалось полчаса.       По дороге ему к великому «счастью» попался Союз в своей фирменной ушанке. — О, здравия, Рейх, — стараясь говорить как можно беззаботней, поздоровался русский. — Здравствуйте, СССР, — отрешённо поприветствовал ариец. — Может хотя бы «Союз»? — негодовал Сергей. Тройка выждал паузу и чуть раздражённо улыбнулся. «Тебя это так ебёт?» — вертелось на языке. — Вас это не должно волновать, Союз Советских Социалистических республик, — хладнокровно отрезал национал-социалист. Краснов переменился в лице, хмурясь. — Ладно, Третий Рейх, будь по-Вашему, — скрипя зубами, выдал коммунист. — Благодарю за понимание. Революционер открыл дверь, начав: — Леди вперё… Осекся. Нет, сейчас себе такого позволить он не мог. Скептичный взор прищуренных глаз немца был тому подтверждением. — Проходите, — сухо докончил, пропуская младшего. — Danke, — тихо поблагодарил брюнет, переступая порог входа в зал.       Зал встретил их тишиной и пустыми местами. Немец не удивился, ведь привык приходить рано и всегда успевал заставать помещение без остальных. А Большевик обычно приходил прямо к времени. Ни раньше, ни позже. — Не удивляйтесь.Через пятнадцать минут и остальные подтянутся, — сам не зная почему, сказал немец. Всё-таки Тройке очень хотелось поговорить с Красновым. Рассказать обо всём. Чтобы тот согрел его успокоительными объятиями и заверил, что всё будет хорошо. — А, ясно. Ты… Вы привыкли приходить раньше всех, да? — Определённо, — кивнул ариец. — Вам ли не знать? — слетело с языка. Красноармеец кашлянул. — Да, я видел Вас где-то в семь. Вы были в духе, да? — усмехнулся он. В голове всплыло, как по-детски умилительно немчура передразнил его, а в данный момент так отчуждённо с ним разговаривает. Третий горько усмехнулся, чуть неловко взглянув на старшего. — Забудем, — сорвалось с искусанных губ. В поисках своего места, обозначенного табличкой с его именем, фриц заметил и чужое имя рядом с собой. — Рейх, если моё имя там, то скажи, а я пока тоже поищу, — прозвучал голос революционера. — Оно тут, Вы сидите рядом со мной, — спокойно продолжил рейхсканцлер. СССР удивлённо покосился на младшего. — Можете пересесть, если что, — проглотив дрожь, напомнил немец. — Да нет. Просто мы обычно сидим напротив друг друга, поэтому эта перестановка показалась странной, — отрицал коммунист, мигом оказываясь рядом с арийцем. — Я тоже удивлён не меньше. В голову Великобритании многое может прийти, так что… — Хах, Ваша правда, — согласился Большевик, с теплом на душе приметив хоть и слабую, но какую-то улыбку Фюрера.       Через минуты две явились и Империя с Королевским. Яюми кинула на русского презирающий взгляд. — Яп, привет, — встав из-за стола и пожав руку приятельнице, нацист помахал рукой и улыбающемуся Фабио. Риччи поприветствовал и Советского, продолжая разговор с товарищами.       Рейх общался с ними так непринуждённо, во время того, как с Сергеем словами обменивался только по необходимости. И это огорчало коммуниста. Правда, он осознавал, что виноват во всём. Сердце сжималось от того, что больше он также как раньше с немчурой общаться не будет. Назвать его «Рейхи» или же «Веник» не посмеет, да и услышать заветное «Совок» и «Союзик мой» не сможет.       С каждой минутой в зал приходило больше народу. Ровно к часу дня все замолчали, и в помещении воцарилась тишина.       Собрание было объявлено начатым. Великобритания начал свою нудную беседу, пока всем приходилось слушать, чтобы не дай Бог не суметь ответить, когда тот спросит их мнение или идеи.       Немец также, как и все внимательно слушал, стараясь не обращать внимания на подступившую тошноту. Долго продержаться он не смог, незамедлительно попросив выйти. Третий сразу поймал взволнованные взгляды друзей, включая и самого Советского. Почему-то было приятно, что Союз за него волнуется.       Третий вышел в холодный коридор, и чтобы не продрогнуть и не замёрзнуть, он быстро направился в ванную своей спальни. Честно говоря, он еле успел. Мороки в виде: достать ключи, нормально их провертеть, зайти в комнату и дойти до раковины заняли приличное количество времени.       Немец безвольно склонился над раковиной, «выудив» из себя пищу, съеденную за сегодня. Вообще, он старался питаться нормально, даже разок тайно к врачу наведался, чтобы тот прописал ему чего-то для его положения. Всё-таки он хотел, чтобы ребёнок родился здоровым. Фриц уже любил дитя, сам не зная по какой причине. Просто любил, с трепетом ждал этого малыша, а может и малышку. Он уже представлял, как будет рассказывать ребенку сказки по ночам, как его у дверей будет встречать маленькое дитя после работы. Правда, он будет один, но это неважно.       Вернулся Рейх в зал через минут десять. На протяжении последнего получаса саммита, русский чуть беспокойно поглядывал на младшего. Весь бледный, уставший и помятый. Нетипичный Рейх.       С объявлением конференции закрытой, нацист хотел было пойти навстречу к товарищам, однако у дверей его остановили. Чужие тёплые и немного тяжёлые руки легли на хрупкие плечи Фюрера. — Чего Вам, СССР? — даже не поворачиваясь и на вид, как на «отъебись», спросил Дюрер. — С тобой всё в порядке? — немного угрюмо поинтересовался Союз. Рейхсканцлер наконец-то повернулся к нему лицом и процедил: — Всё было, пока Вы не подошли. Ложь. У него всё было не в порядке и до прихода Большевика. — Я хочу помочь. — Я не прошу помощи, — отказался немец. — Ты никогда о ней не попросишь, — констатировал факт русоволосый. — Союз, у меня есть друзья, и они заботятся обо мне, когда это необходимо. А вот тут было обидно. «Ясно, понятно, пошёл я нахер», — пронеслось у старшего в голове. — Просто… — начал красноармеец. — Обращайся, если что. Господи, это прозвучало так… отчаянно? Даже Рейх сквозь барьер обиды и злости на коммуниста почувствовал это. Дитрих на мгновение сломался. Ладно, возможно не он сам, но его чувство понимания и принципы. Нацист вообще не понимал Союза. Вроде, недавно немец объяснил себе, что «нас» не было, и всё было обычной и правдоподобной игрой, а сейчас… Сергей искренне волнуется и хочет помочь. С чего бы? Непонятный тип. Поправочка: Непонятный тип, которого Рейх любит всем сердцем.       Описывать последующие три дня на территории Великобритании смысла нет. Рейх проводил время в компании Японии и Фабио, изредка оставаясь с Сергеем наедине и, то ли холодно, то ли неловко общаясь в течение трёх минут и не больше. Сам же Краснов проводил время в компании самого себя и всего один раз с Китаем. В основном, СССР был один.

***

      Поездка была отвратительно долгой. Союз устал до невозможности, оставаясь в купе около сорока трёх часов, и по той причине родной край, свежий воздух казались ему чем-то блаженным и незаменимым.       Пятнадцать республик встретили его весело, поздравляя с будущей свадьбой и желая побольше детей. Одна Сьюзан изредка непонимающе поглядывала на революционера. Что касается Сталина, так он был скажем так: на одной волне с республиками. Оказалось, что наговорил он Екатерине — невесте Союза столько всего. Мол, жить без неё Советский не может, сердце болит у старика, когда русского таким видит. Екатерина — молодая девушка, красивая, образованная, ничуть не капризная, всё детство до революции в поту лица работала. Была прекрасной женщиной и, наверняка, женой. Поверила Катечка словам Иосифа, польстило ей такое, вот и согласилась.       С этим Краснову всё было понятно. Однако было то, что разозлило очень даже сильно. Тема касалась Иосифа и Рейха. Виссарионович успел отправить приглашение на свадьбу Дитриху. Это же так бестактно.

***

      Сразу после прихода к национал-социалисту подлетел Ханс, увлечённо спрашивая, чем бы фриц хотел поужинать, как прошёл саммит и, конечно же, самочувствие Фюрера. — Ханс, письма не приходили? Великобритания должен был послать некоторые документы, — хотел удостовериться рейхсканцлер. — Да, приходило одно письмо, Господин, — Хоффман кивнул. Сказать о чём письмо он не мог. Дворецкий не читал чужих писем — права не имел. — Хорошо, я пойду и проверю, — решил брюнет, направляясь у рабочую комнату.        Стопка конвертов была на столе в кабинете. Третий уселся в кресле, вяло взяв в руки первое письмецо. Первое — макулатуру от Велика. Нацист немного нахмурился. Второе — результаты УЗИ. Он слабо улыбнулся, с некой осторожностью кладя бумажку в нижний ящик стола и закрывая небольшим ключиком. — А это что? — в руках оказалось письмо советского оформления. — Неужели, Союз написал мне? — оглядев присланное, удивился национал-социалист. Нет, дата была трёхдневной давности. Следовательно, хоть письмо и с территорий СССР, явно не от него.       Тонкие пальцы раскрыли конверт. Было видно — приглашение, так ещё и приглашение на свадьбу.

«Дорогой Третий Рейх, у Союза Советских Республик…»

      Дальше он читать, взглянув на концовку послания.

«Будем очень рады, если Вы разделите этот счастливый день с нами»

      На лист упало несколько капель слёз, с неким глухим звуком ударившись о плотную бумагу. — Ненавижу, — откинувшись на спинку стула и скомкав записку, прошипел Рейх.