Моя единственная опора

      Детский плач разносился по всему дому. Драгоценный и короткий сон хозяина квартиры был нарушен.       Рейх раскрыл глаза, сонно глядя в потолок, чтобы сфокусировать своё зрение на чём-то. После родов нацист решил не «жить и спать» в Рейхстаге, а перенестись в какую-то квартиру. Он не хочет издеваться над ушами Ханса. Правда, немец будет чуть ли не двадцать четыре на семь находиться в Рейхстаге, но с двумя детьми это место в любом случае, не годно для жительства.       Дитрих встал на ноги, вяло шаркая босыми ногами по паркетному полу. Конечно, неприятно в пол третьего ночи просыпаться из-за чьего-то плача, но это же маленькие детки, они только и могут плакать, чтобы дать знак, что что-то не так, поэтому он их не винил. К тому же, национал-социалист за эти два месяца уже привык к этому.       Брюнет поискал взглядом ночник, рядом с которым должны лежать в кроватке дети, а затем, найдя малышей, несколько вопросительно на них глянул. Те сразу замолкли от чего-то, смотря на него большими глазками, сжимая и разжимая маленькие ручки. — Не понял, — прокомментировал этот «жест» со стороны двойни фриц. — Вот зачем вы меня звали тогда? Двойняшки очаровательно улыбнулись, приняв попытку засмеяться. Сероглазый устало вздохнул, не смея злиться на этих милашек. К тому же, вряд ли эти двое понимают недовольство «мамочки». — Ладно, будем спать вместе… — беря на руки два энерджайзера, предложил парень. — Ну-с, пошли, — уже тихо ступая по полу, прошептал Тройка. Младшие что-то агукнули в руках брюнета и окончательно успокоились.       Аннабель и Герман заняли одну половину двухспальной кровати, а Рейх другую, лежа лицом к двум этим чудам. Бель и Гера изредка переглядывались, а в основном, глядели на умиротворённое лицо родителя во время сна. Потом, последовав примеру спящего, закрыли глаза, тоже засыпая.       Утро прошло незаметно и слишком быстро для немца. Ариец толком не выспался, хотя чувствовал себя намного легче, чем обычно.       День начался со звонкого смеха малюток и хорошего настроения Дюрера. На самом деле, Фюрер прекрасно понимал, что по истечению полгода он не сможет столько времени проводить с ними. У них война, хоть и пока что пассивная, но всё-таки война, а он тут проводит чудесное утречко. От этой мысли даже паршиво стало как-то. (Рейх благополучно забыл, что пашет шесть дней подряд, как не знаю кто)       Стоя у плиты, немец мирно себе что-то готовил, при этом разогревая смесь для ФРГ и ГДР. Взяв небольшие ложки и, скажем так: детское питание, нацист уселся напротив своих чад, что заинтересованными взглядами сверлили старшего. Тот усмехнулся и пожалев голодных малюток, помог тем поесть. Сам он позавтракать успеет, тем более, аппетит у него был.       Честно говоря, всё оказалось намного легче и приятней, думал Рейх. Младшие в основном были славными малышами, да не капризничали вовсе. Лишь ночами могли резко заплакать, чтобы привлечь внимание родителя или по причине голода. Вот и всё. А так, детишки дарили одно счастье и позитивную энергию, ну и кучу покупок в виде подгузников, детских смесей и молока.       На самом деле, подобное времяпровождение очень расслабляло немца, хотя всё должно было быть наоборот. Это отвлекало от дневной рутины и от безумной работы в течении шести дней. Только по воскресеньям, Рейх с чистой душой следил за ФРГ и ГДР, попутно разбирая какие-то документы. Даже по выходным ему приходилось работать. А то и понятно, на собрания он ещё не шёл.       Нацист чуть не выронил вилку из рук, вспомнив про собрание, ему же через три-четыре дня на поезд, на первое собрание после такого «прогула». В Москве.       Своим взволнованным выражением лица он привлёк внимание младших. Они сморщили носик, забавно двигая губами и непонимающе уставились на немного нервного фрица. Заметив взгляд двух пар глаз, ариец пришёл в себя. — Ох, вот ничего не подумайте. Ваш папа забыл, что у него собрание через несколько дней, — рассеяно протянул брюнет. — Но сегодня я весь и полностью посвещён вам, — с неким трепетом пролепетал национал-социалист. Брат и сестра не первый раз слышали эту фразу, поэтому заполнили кухню детским смехом. На душе у старшего стало теплее.

«Всё не так уж и плохо…»

      В дверь позвонили. Третий успокивающе улыбнулся застывшим детишкам, что считали любой громкий звук и чужого человека угрозой себе и «маме». — Сейчас приду, — сказал нацист, вставая из-за стола и открывая дверь кухни, что вела в коридор — к входной двери. Открыл он её, чтобы Восточная и Западный по желанию посмотрели и убедились, что папа в сохранности. Дети на самом деле, часто ревновали брюнета к другим. Будь то даже к Хансу, который часто навещал с едой и нянчился с детьми, словно настоящий дедушка. Господи, как Третий был благодарен дворецкому. Хоффман стал ему чуть ли не отцом, а Япония и Италия родными сестрой и братом.       По логике, Рейх ожидал увидеть либо дворецкого, либо сделавшую сюрприз своим визитом Яюми под руку с Фабио. Кто это ещё мог бы быть? На вряд ли, Адольф. В дверь ещё раз позвонили. — Я сейчас! — счастливым голосом и громко чуть ли не пропел Дитрих, подойдя к двери. Поправив сползшую с плеча футболку, рейхсканцлер отворил замок и открыл дверь.       За ней стоял он. Как только серые и зелёные омуты встретились взглядами, рейхсканцлер оцепенел от ужаса. Союз стараясь быть дружелюбным, помахал, улыбнувшись домашнему виду «друга». Это казалось милым до тех пора, пока национал-социалист спешно не захлопнул перед носом СССР дверь.

«Что этот русский здесь забыл?!»

      У Дюрера, как сами немцы говорят, сердце в штаны упало. Волнение током прошибло тело арийца. У него за дверью стоит отец его детей, который кстати, уже женат, а на кухне те самые дети. Хотелось просто встать, открыть дверь и крикнуть тому в лицо «Что за хуйня?!», потому что на самом деле, что за хуйня?        Однако всё это лишь в мечтах. Сейчас сердце Рейха отбивало наибыстрейший ритм, поднялось ко рту, заклокотав где-то глотке, не давая и вздоха сделать. Сам нацист будто врос в дверь, вмиг похолодевшими и парализованными руками закрыв рот. «Пусть думает, что меня нет дома». И срать хотел Третий на то, что Союз его видел.       Брюнет и сам не знал, по какой причине так запаниковал. Наверное, минутная слабость его настигла. Та самая минутная слабость отяжелила светлую и лёгкую ауру уютной квартиры. Даже двойня почувстовала тревогу в будто разряжённом электричеством воздухе. А дети, как и говорилось раньше, на то и дети, что плачут по причине и без. С кухни послышался детский плач.        Стоящий за дверью СССР подумал: не послышалось ли ему? — У тебя там дети, что ли? — непонимающе протянул русский. За дверью послышался всхлип. Ну, не может все это Советскому послышаться.       Фриц наровился задохнуться, потому что рот его был плотно прикрыт ладонями, а нос заложен от выступивших слёз. Дышать он не мог, да и не думал о дыхании сейчас. Нужно было успокоить Анну и Германа, а то о детях узнают намного раньше, чем планировалось. Однако Фюрер не мог шевельнуться, лишь активно закачал головой. То ли он так ответил на вопрос Краснова, то ли чадам так велел быть потише. Что бы то не было, но двойня замолчала, будто уловив импульсы со стороны родителя.       Немец ещё раз всхлипнул, отодвинув от рта искусанную руку. Оказалось, он до крови закусил тыльную сторону ладони, чтобы не издавать лишних звуков во время паники. Рвано вздохнув, сероглазый хрипло, но достаточно громко спросил: — Ч-что ты здесь делаешь? — Во-первых: рад, что на «ты»; во-вторых: Велик послал проведать тебя, отдать некоторые документы, обсудить некоторые вещи и убедиться, что с тобой всё хорошо, — объяснил Большевик. — А ещё… мне послышалось или ты работаешь нянькой? — еле сдержав смех, добавил коммунист. Рейх чуть не подавился от возмущения. Нацист чуть ли не истерит от страха, а этот ржет и лыбится за дверью. — Совсем, что ли?! С ума сошёл?! — Ладно-ладно, впусти меня, поговорим, — спокойно продолжил красноармеец. — Ты понял, что со мной всё хорошо, так сваливай! — не желал иметь с русским дело Тройка. Советский усмехнулся за дверью. — По моим наблюдениям с тобой не всё хорошо. У тебя паника началась из-за того, что я за дверью оказался, — высказал своё мнение Советский. — Знаешь, как это у нас в народе называют? — Нет, не знаю, — осмелившись встать на дрожащие ноги, сказал немец. В следующюю секунду Фюрер пожалел, что так резко поднялся. Голова закружилась то ли от той самой резкости движений арийца, то ли от заполнивших голову мыслей. Что бы там не было, немцу пришлось несколько раз предпринять попытки удержаться на ногах, хотя бы держась за стену. — Беды с башкой, вот как, — прыснул зеленоглазый. Рейхсканцлер вскипел от злости. — Да как ты смеешь?! — яростно процедил немец, несильно стукнув кулаком по двери. — Не злись ты так. Я не чтобы обидеть, — виновато произнёс Ушанконоситель. — В любом случае, твои слова не могут обидеть. Оставь бумаги у двери и уходи, — приказал ариец. Революционер недовольно и устало вздохнул. — Ты хотя бы на собрание придёшь? — Бумаги оставь и уходи, — сухо повторил ариец. — Так придёшь? — слышно поставив документы в твёрдой обложке на землю, переспросил Союз. — Приду я, приду, — нехотя, ответил он. — Отлично. До встречи, дружище, — попрощался старший.       За дверью послышались тяжёлые шаги. "Ушёл", — не озвучил свои мысли он, повторно скользнув спиной по двери и спрятав лицо в коленях.       Через несколько долгих секунд Рейх облегчённо вздохнул, всё ещё боясь открыть дверь. Он для начала проверил детей, успокоив обоих, а затем еле дошёл до входа, открывая со звяканьем замок в виде цепи.       СССР на полпути к выходу из здания решил проследить немножко за младшим. Да, это неправильно, но тем не менее, хотелось проверить состояние фрица. Голос его звучал не очень.       Притаившись за лестницей, коммунист гипнотизировал в течении убийственно медленных десяти минут дверь. Казалось, Рейх вообще, обманул его и даже документы не возьмёт. Но надежда умирает последней, поэтому русский всё ещё ждал. «Веник вот-вот откроет уже эту сранную дверь».       И русский не прогадал, за эти десять минут национал-социалист немного пришёл в себя.       Послышалось то самое звяканье замочной цепи. В холодном коридоре появился Дитрих в одних, видимо, неплотных штанах и футболке. Союз еле сдержался, чтобы не цыкнуть. Немец уселся на колени, всхлипнул разок, стирая тонкими запястьями почему-то ещё оставшуюся слезинку. Взял в всё ещё трясущиеся то ли от злости, то ли от накатившей печали и непрошедшего волнения руки макулатуру. Как же хотелось обнять его. Но лучше сейчас не высовываться, Рейх не будет рад видеть русского. Большевик так сделает лишь хуже.       Нацист встал на ноги, немного подозревающе оглядел коридор и не заметив никого, что-то шепнул на немецком. А потом, тихо, почти неслышно хлопнул дверью.

***

      Наконец. Рейх доехал до Москвы весьма беспокойно. Детей оставлять он не хотел, даже под присмотром Ханса. На душе немца было неспокойно. Проблема была лишь в том, что отвертеться у арийца в любом случае не получилось бы. Слишком много он пропускал собраний, а тут он ещё и Совку пообещал, что приедет. Не то чтобы он это делает для Союза, просто Советский знает, что Рейх не болеет и от недугов никаких не страдает, так что…то, что Дитрих не будет на собраниях примут за обычное наплевательство и безответственность. А это Дюреру надо? — Несомненно, нет.       Уже начало июня, а в России всё ещё холодно. Точнее, несколько часов назад было невероятно жарко, а сейчас наоборот. «Что за аномальная погода!» — мысленно недовольствовал национал-социалист. Он и так еле на ногах стоял от длительной поездки и жары, а тут ещё ветер ему в уставшую мордашку, да ливень. Что за неудача!       Яюми друга встретить не смогла, но встретил его Фабио. Кудрявый стоял на станции в лёгкой одежде, под ливнем. И немец не ожидал встретить итальянца там. Точнее, не хотел, чтобы его приятель ждал его в такую погоду.       Как можно было догадаться, Рейх выходя из купе, был очень удивлён, заметив товарища. — Дружище! — громко и весело послышалось с его стороны. — Приду я, приду, — нехотя, ответил фриц. — Отлично. До встречи, дружище, — попрощался Советский. Русский так просто выдал это дружеское обращение в отношении к немцу. И Рейх был готов поклясться, что ему было и паршиво, и хорошо от этого замечания. Союз, видимо, прекрасно свыкся с тем, что нацист не больше, чем друг. С одной стороны это прекрасная новость, ведь коммунист начал новую главу в своей жизни, так будет легче им обоим, но, а с другой удручало, ведь…казалось, немец с этим свыкнуться никак не мог. СССР продолжал ему снится, как в кошмарах, так в мечтах, сердце сероглазика всё ещё отбивало чечётку при виде него, а странное ощущение тепла, почему-то, мать его, существуещего доверия и любви гуляло по телу. Конечно, это уже не бывалые бабочки в животе, потому что Фюрер не маленький влюблённый мальчишка. Ах, лучше бы это была влюблённость ветренного подростка, а не устоявшаяся любовь взрослого человека.       Даже капли воды, что стучали по макушке и носу младшего его не не тревожали. Лишь, когда нациста потрясли за плечо, только тогда он сумел выбраться из омута раздумий и воспоминаний. — Эй, Рейх! — послышалось где-то близко, но очень отстранённо и будто не здесь вовсе. — Я… Италия, привет, — поздоровался немец, несколько раз моргнув и мотнув головой, чтобы удостовериться в реальности всего. — Когда в последний раз ты спал? — с усмешкой полюбопытсвовал Риччи, оглядывая товарища. — Да не во сне дело, — отмахнулся брюнет. — Ага, конечно. Прошло всего два месяца, а ты уже запустил своё здоровье. Вот, попей, — протягивая стаканчик с горячим кофе, произнёс итальянец. Рейх благодарно кивнул, умилительно закутываясь в шарф по свой красный от холода носик. Взяв в руки согревающий напиток, немец сделал глоток, однако горький вкус кофе ему не понравился из-за чего он еще милее поморщился. — Благодарю, и прости, но без сгущёнки не пью, — отказался ариец. — Не за что и прости, но не хожу с банкой сгущёнки под пальто, — парадируя манеру речи младшего, ответил Ита. Рейх лишь закатил глаза, и используя напиток, как отопление для рук, последовал за Королевским.       Рейх и ФИ оказались у учреждения русского достаточно быстро. Италия успел разговорить молчаливого арийца, подняв настроение сонного немца. Третий был благодарен всему белому (да хоть чёрному) свету, что у него есть столь прекрасные и поддерживающие друзья. — Спасибо, что встретил, — слабо улыбнувшись, выдавил из себя с хрипом нацист. — Успел простудить себе горло? — Тут такая погода… в начале лета, что я даже не знаю, как это прокомментировать. Переменчився всегда. — В принципе, соответствует СССР, — захотел в юмор Италия. Неважный видок и поникший взгляд, хоть и замаскированный улыбкой, заставил итальянца понять, как он лоханулся в ту секунду. — Плохое соответствие, правда? — Да нет, по-моему, как раз! — с каким-то энтузиазмом ответил Тройка. Королевский даже не успел разобраться: искренне ли это было или это игра? Он склонялся ко второму. — Попей кофе, ничего, что горькое. Очень даже вкусное. Рейх с чего-то послушно сделал глоток, смакуя вкус горькой жидкости, однако всё было не настолько плохо.       «Хотя бы кофе тёплое»       Когда оба оказались у нужного здания, немец резко остановился, решив спросить достаточно подозрительный и даже несколько глупый вопрос. — Что-то не так? — тоже остановившись, поинтересовался итальянец. Рейх всё-таки мог немного отстать, и Италия бы это понял. — Ходить сложно? — Нет-нет! Я хотел задать вопрос, — вроде достаточно безразлично начал Третий, однако в следующий момент неловко замялся. — Разве не Союз должен был встретить меня? Королевский скептично оглядел друга, явно не понимая смысла вопроса. — Должен был, но я сказал ему, чтобы он не волновался, и что я сам встречу тебя, — ответил Фабио, замечая некое облегчение национал-социалиста. — Ты поэтому такой расстроенный? Из-за того, что не он пришёл, что ли? Рейх собирающийся сделать глоток остывающего напитка, поперхнулся, прокашлившись. На лице его было написано одно: «Ты за кого меня принимаешь?!» — Чего? — не поверил услышанному нацист. Нечего ему делать, печалиться из-за этого. Не факт, что он бы смог заглянуть тому в глаза после своего концерта.       «Господи, как же стыдно. Наверное, все уже считают меня истериком». — Я не печальный, это во-первых. А во-вторых, плевать я хотел на этого русского с высокой колокольни, ясно? — Хотел. Не факт, что ты это делаешь, — константировал факт Риччи. Дитрих к его счастью, не закипел, как сделал бы несколько месяцев назад. — Да я уже, — выбрасывая стаканчик в какую-то левую урну, продолжил свой путь Третий.

***

      Не будем ходить вокруг да около: собрание прошло не столь плохо и безнадёжно, как казалось немцу. Хотя на него нередко кидали взгляды полные страха и непонимания. Честно говоря, Рейх чувствовал примерно то же самое, однако за всё собрание не показал и капли бури эмоций, что бушевала на окраинах понятий «сознание» и «душа». На той самой душе скребли кошки, а где-то в уголке сознания здравый смысл неслабо так давал намёки, что происходящее неправильно, что так быть не должно, да и что-то не сходится. Никакой этой войны и в помине быть не должно, Польша не должна сидеть напротив чуть ли не дрожащая от усталости и боли, остальные не должны кидать на Яюми, Фабио и Дитриха осуждающие взгляды. Ну, как говорится, кашу заварил, сам и расхлёбывай. Полячку было жаль. Он сожалел. Отчасти**.       И вот за это вот «отчасти» брюнет чувствовал себя мерзотно, а изнутри поедала совесть. На ряду с ней Дюрера мучили смутные подозрения насчет планов Адольфа на другие страны и противоречивые мысли и чувства по теме происходящего. Вроде, сожаление и эмпатия не должны приследовать Фюрера арийской рассы, Третий обязан подавлять в себе приступы внезапной совести. Но с другой стороны… разве вот эта вот игра в «Сурового и сильного правителя» не подразумевает под собой бытие кровожадным и безжалостным диктатором? Таким же отвратительным диктатором, коим был его ненавистный отец. Поступает ли Рейх правильно, идя по следу человека, за которым следовать не хотел бы никогда?       Фриц уменьшил количество вариантов, явно желая облегчить себе задачу, но получилось наоборот. Как итог, он уже сотый раз в голове прокрутил в голове, что сейчас у него нет выбора между «правильным» или «неправильным». Есть одно: «обязательное». Это то, что он должен и обязан своей Родине и священной территории Империи. И увы, это намного важнее, чем его внутренний спор о том, делает ли какое-то действие его хорошим и плохим.

***

      Понятно, что среди этих «чудесных» рассуждений вспоминать о русском ариец не стал. И так за несколько часов саммита чувствует себя дерьмово. Настроение себе портить не хотелось. Вместо него это сделал англичанин, без разрешения рейхсканцлера объявляя следующую встречу на территориях Германии. Наглец, ну попробуйте не согласиться!       В конце коридора послышались два голоса. Один из них был знаком национал-социалисту. — Кать, скажи мне на милость, вот что ты здесь делаешь? — прозвучал упрекающий басс чужого голоса. — Тем более, ты в положении! Дома не сидится? — более заботливо прозвучало со стороны СССР. — Милый мой, не могу же я весь день дома сидеть, — нежно пролепетала супруга, обращая внимание того на себя. «Милый мой»? «В положении»?       Рейх замер на полпути. Разбитое сердце прямо и строго крикнуло, чтобы тот сворачивал. «Господи, просто от греха подальше, сверни».       Но нет же! Рейх магнит для неприятностей. И послушвашись не ума, а свою многострадальную задницу (конечно, была и доля любопытства), Третий тихо подошёл к уголу. Ну, как «тихо»? Дитрих был на туфлях с небольшими каблуками, но даже так, он попытался быть ниже травы, тише воды. «Или тише травы, ниже воды? Ай, ну как эти русские говорят!» — успев за секунды две себя разозлить, вёл внутреннюю дисскусию младший. Вот сколько учит он русский, считайте, с самого детства, так никак не может научиться говорить без акцента и запоминать странные пословицы и фразеологизмы. — Хорошо, всё ясно. Мало как-то причин, чтобы ехать сразу ко мне, — подозревающе протянул Союз. Катерина стыдливо отвела взгляд, смотря куда-то вдаль. — А ну-ка, выкладывай, — дразнящим и фальшиво-строгим тоном произнёс коммунист. — Скажи честно, здесь нет никаких женщин? Ревность — вот оно что. — Есть, — пустив смешок, ответил революционео, приобнимая жену, на что та надула щёки. — Разве это что-то меняет, Катя? Ты моя жена, официально провозглашенная супруга, следовательно, я верен тебе до тех пор, пока ты верна мне, ясно? Карие глаза ещё раз спрятали свой взор. — Ясно? — повторил Советский, поднимая двумя пальцами россиянку за подбородок, чтобы та взглянула на него. — Не прячь свой взгляд, у тебя очень красивые карие глаза. Большевик обворожительно улыбнулся. И не догадаться, как русского тошнит от себя       Катерина влюблённо кивнула, чмокнув в щёку. Дюрера просто напросто распирало изнутри чувство ревности и остатков разбитости вперемешку с печалью. «Да как он сме-… Как она сме-…!»       Немец нахмурил брови, скрипя зубами, чтобы не атаковать парочку всеми матами, которые он знает. Если раньше Фюрер старался не портить свой язык уличными фразами, так сейчас не побоялся бы сквернословить.       Но Союза хотелось просто размазать по стенке. Врезать в невероятно красивое лицо. Вымучить по самое ой-мама-не-горюй. На вопрос «За что?» ответить нахальным «За всё хорошее!» Вложить в эти три слова все раздирающие чувства. Следом… обнять. Зарыться в русой шевелюре пальцами, прижаться, как можно сильнее, расцеловать ему расквашенное о стену лицо и попросить остаться с ним. И всё равно, что рядом какая-то «Катечка», называющая его Союза «милый мой».       Рейх не сделал ни первое, ни второе. Опустил чудом не дрожащие плечи, прекрасно понимая, что никакого «его Союзика» и в помине нет. Что и Екатерина, и СССР любят друг друга, живут счастливо и, наверняка, долго, как в сказках. А фриц не такая сволочь, чтобы рушить чужую семью и ломать надежды на превосходную, полную любви жизнь лишь, потому что… точно также сломали сердце ему.        «Они подходят друг другу», — заключил Нацистская Германия. «Не то, что ты с коммунягой», — шепнул гадкий голос.       Ну всё! С нациста хватит, достаточно — насмотрелся. Национал-социалист собирался уходить прочь. — Мистер Рейх! — позвал женский голос. Фриц шикнул под нос своё «Scheise» и повернулся в сторону парочки. Надев на лицо расслабленную улыбку, он безразлично сверкнул глазами и молясь на то, чтобы не выйти из колеи, подошёл с четким стуком каблуков к обоим. — Знакомы? — делая лицо, будто он пытается вспомнить эту особу, задал вопрос нацист. На Сергея внимания не обратили. — Екатерина, просто Катя. — Екатерина. Смутно припоминаю, — начал он. Большевик хотел было вмешаться. — Ох, Вы супруга СССР, да? — Угадали, — чуть ли не в ладоши похлопав, согласилась Катя. Ничем хорошим это знакомство для русского не сулило. — Какая Вы милая и наивная особа, — сделал комплимент немец. — Союз, у Вас определённо есть типаж. Дерзкая и при этом полная горечи, если приглядеться ухмылка окрасила личико младшего. Катерина непонимающе взглянула на обоих. Оба переглянулись, одарив друг друга натянутыми улыбками. — Удивительно, я сам такого за собой такого не замечал, — наконец-то заговорил Советский.  — Так, взгляд со стороны, дружище, — отмахнулся он. Нацист зацепился взглядом за отчётливо видный живот. — Мальчик или девочка? — с искренней улыбкой на губах, поинтересовался он. — Ещё не знаем, хотя надо бы пойти узнать. Начало седьмого месяц уже. Рейх поднял ошеломлённый взгляд на красноармейца, хотя ни одна другая мышца лица не дрогнула. Он выглядел до предела спокойным. — Как ты быстро, Союз, — ухмыльнулся брюнет, скрещивая руки на груди. Это когда нужно было успеть всё это дело, если сейчас начало июня, а женились они в середине декабря. — Рейх, не думаю, что это подходящее время для разговора, — перебил коммунист. «Испугался?»       Рейх прочитал во взгляде старшего стыд. Вот и правильно, пусть стыдится, раз без угрызений совести и без чувства вины занялся плотскими утехами при первой же возможности. И Рейха не волнуют обстоятельства, да хоть пистолетом Союзу угрожали, было плевать на то, как это произошло. Итог: это было при первой же возможности. «Ясно, понятно», — с болью и отвращением, которые сковали немца, подумал он. — Я и так ухожу, — парень сказал это в тоне «Без паники, я уйду и ты вздохнёшь с облегчением». Рейх обратился, к Катерине: — Как только узнаете пол малыша, сообщите. — Конечно, — Катя при этом кивнула. Один будто революционер понимал, что Тройка не из чистого интереса спрашивает. Хотя, кто знает. Может интересно стало, кто родится у русского. Кто родится у бывшего-любовника-тире-изменщика-и-мудака. «Как же! Чисто из интереса!» — с сарказмом высказался про себя коммунист. Образ разбитого и хрупкого немца, что впал в панику и был на грани от истерики при одном заявлении Советского, всплыл в памяти, а затем, он посмотрел на Рейха рядом. Такой весь из себя вежливый и интересующийся, с улыбкой на лице. Видно же, что ему не до улыбок. «Просто успел приготовиться, но тогда я застал его врасплох», — добавил про себя Краснов. Сергей очнулся только, когда ариец полюбопытствовал, откуда же кареглазая его знает. О, только не эт-… — Вы не представляете, как много он о Вас рассказывал, — начала девушка. Третий неверяще изогнул бровь, глянув на СССР. Он с фейпалмом, полностью заигноренный со стороны супруги стоял в нескольких метрах от Фюрера. Интересно, что он мог рассказать Екатерине о национал-социалисте? — Вы же его друг детства, да? «Конечно! История дружбы!» — дошло до Рейха. Что ещё Большевик мог рассказать? Конечно, только дружба. — Именно, — поддакнул рейхсканцлер. Он был крайне удивлён, что россиянка хоть что-то о нём знала. — Ну, а фотографии я Ваши отыскала, мне было скучно дома… — Ты…что? — переспросил коммунист. Вот не говорите ему, что девушка, с которой он поженился понарошку, не обвинял ни в чём, играя роль мужа, не позволял и мысли допускать о фальшивости всей ситуации, «отыскала» некоторые его фотографии! (а точнее вырыла в его личных ящиках!)       Рейх пустил смешок. Господи, недоумённая и одновременно злая физиономия Большевика выглядела такой забавной. Союзу было, как бальзам на душу, когда ариец так делал в его присутствии. Он готов был строить, нет, да хоть корчить рожицы и похлеще, чтобы фрицу было не так больно и отвратно дышать с ним одним воздухом. — Простите, мне пора, — понимая, что ещё немного и он расстает под небезразличным взглядом, выдал. Катя хотела было что-то сказать, но её опередил коммунист. — Не смею тебя задерживать, — решил не мучать младшего Союз. Он знал, что и представить не может растоптанные чувства.       Тройка сказал своё обычное «До встречи» и ушёл. И всё. Что бы не случилось, он чувствовал себя лишним и не хотел мешать. Точнее, хотел, но не смел. Наверное, он очень дорожил революционером, раз не мог сделать нечто, что тому бы аукнулось.       Честно говоря, что убило Рейха в ситуации с СССР и его супругой, так то, что его вторая половинка не была кем-то плохим. Вот, что заставляло немца просто захотеть сдохнуть. Выйти в окно. Опять же, он рад, что Сергей с такой прекрасной женщиной, но не счастлив из-за этого. Это который раз ломало ему сердце. Если до этого он мог обвинять русского… В голову резко ударили отголоски прошлых событий. Нацист ненавидел себя жалеть, но в последнее время часто этим занимался. Жаловался себе, обвинял одного Союза во всё неудачах, что произошли в его жизни.        Теперь он не считал Краснова всему виновным. Ариец чувствовал себя никем по сравнению с его «заменой» и виной всему считал уже себя. Хоть метеорит на Землю упадёт, немец смотря на это через окно купе закричит, что это всё он всем портит. «Возможно, я не был тем самым человеком в его жизни, может я что-то сделал не так?»       Ядовитая мысль, которая гласила, что Дитрих все это время выставлял себя жертвой, жалел себя без причины и был пустым местом со всей своей жалкостью и эгоизмом вместе взятых ввела Рейха в нокаут. Он напросто забыл о том, что Союз тоже умеет чувствовать. Правда, он не совсем правильно думал о том, что же чувствовал русский. «Может ему было очень паршиво и гадко в отношениях со мной, но он не хотел меня задеть и именно по этой причине всю эту свадьбу и рызрыв слпанировал тайком?»       Сероглазый украдкой взглянул на часы, освещённые лунным светом. Три часа ночи. Мать его, прекрасное время, чтобы пофилософствовать! Рейх, ты не заснёшь этой ночью.