Моя единственная опора

      Время шло. Лето прошло ужасно медленно. А если вспомнить, что страны должны работать в эту жару, то это «ужасно медленно» превращалось в «убийственно долго».       Рейх за это время раз сто захотел выйти в окно и упасть на землю, чтобы избавиться от стресса, а то он просто заживо сгорит от перегорания мозгов из-за огромной кучи работы и жары. Но каждый раз он просто задумывался о своих детях, как о чём-то, что держит его здесь. В этом гнилом мире, где есть одна иллюзия свободы и того, что мы можем выбирать из чего-то, хотя как итог нас все равно заставят сделать то, что «правильно», а иначе просто выгодно.       В этом самом гнилом мире единственными светлыми и чистыми созданиями была его любимая двойня. Они где-то в начале июля научились ходить и говорить несложные односложные и двухсложные слова в виде «Papa», «Vatti» «gib», «bitte» и даже «danke»**. И это ох как грело сердце Дитриха. Их звонкий смех, сияющие глаза, сказанные ими слова были, как бальзам на израненную душу.       Единственное, что волновало в состоянии детей было даже не то, сколько времени он может с ними тратить, а состояние дочери. Ей всего несколько месяцев, что является временем ходьбы для ребёнка-страны, а она все ещё ползает, громко дышит, в попытках отдышаться после своих действий и не спит. В первые два-три месяца всё было в порядке с её сном, а сейчас Анна с трудом засыпает. Он обещал себе пойти к врачу в конце августа, даже записался и медлить не собирается.       А так, с чадами всё было прекрасно. Рейх пытался проводить с ними время, разрываясь на части на работе и дома. Один Ханс помогал, следя за детьми. Япония и Италия тоже страны, к тому же, замешанные в войне, следовательно, времени у них с Герой и Бель нянчиться не было. Дюрер их прекрасно понимал и даже на подсознательном уровне не смел на них из-за этого злиться.       Дома было всегда уютно и приятно находиться. Рейх после случая с русским в старом доме, перебрался в новую «квартиру», представляющую из себя достаточно просторный двухэтажный домик с небольшим садом позади и беседкой. Беседка была часто под тенью самого дома и деревьев, поэтому Тройка часто там сидел в жаркие дни по вечерам, общаясь с Хансом или проводя время с Восточной и Западным. Одним словом, он начал все с чистого листа. Никаких страданий по поводу неудавшейся личной жизни, меньше мыслей о неправильности своих действий. Что было, то было.       Вы не представляете, но Третий даже поздравил СССР с тем, что он стал отцом. У Советского родился чудесный мальчишка с вьющимися русыми волосами и почему-то голубыми (скорее всего от дедушки) глазами. Советскому, хоть и не очень нравились мысли и идеология своего отца, он назвал его в память о Российской Империи — «Российской Федерацией». Иначе, Руслан. Правда, в первую же неделю РСФСР — старшая сестра Союза и младшая сестрёнка — УССР поссорились. Мол, Советский назвал своего сына в честь россиянки, а не украинки. Краснову пришлось объяснять, что не в честь РСФСР он Руслана назвал, а в честь монархиста. Обе девушки поизвинялся, поздравили братца вместе с остальными Республиками и разъехались к себе.

***

      В детской спальне было невероятно тихо. Споко-… Ладно, кого я обманываю? Рейху было далеко не «спокойно». Скорее, он был напряжён и озадачен манипуляциями врача. Педиатр убрал некоторую аппаратуру, которую привез с собой и серьёзно, хоть и с абсолютным покерфейсом взглянул на Дитриха. Дюрер хотел бы прочесть настоящие эмоции этого доктора, но его умения читать людей как книгу сказали, что ему просто все равно. Никакого волнения и сострадания, этому врачу было плевать кого и с каким диагнозом он лечил. — Сейчас я Вам задам некоторые вопросы, а Вы мне будете отвечать «да» или «нет», — утвердил, нежели спросил он, однако Тройка кивнул на всякий случай. — Отдышка и низкий уровень физической устойчивости есть? — Да, — незамедлительно выпалил немец. — Отставание в развитии? — задал вопрос врач. В голову пришло то, что в столь малом возрасте чады «воплощений» государств должны уметь многое, а Бель не могла. Была спокойна, не ходила, редко говорила, да даже не реагировала ни на что, если это не было связано с Германом и Дитрихом. — Да, но… — Без «но», — прервал, если уж не перебил педиатр. — Только в ходьбе, — соврал Третий. — Это сейчас только в ходьбе, — намекая на фразу «Кто знает, что будет дальше?», явно раздражённо ответил он. — Ладно, плохая память, бессонница? — Бессонница… — Ясно, — кратко сказал врач, записав все симптомы в небольшой блокнот. — По моим обследованием, у Вашей дочери возможный врождённый порок сердца, — так же холодно и сухо докончил он. Однако увидев, как от такой резкой и неаккуратно кинутой ему в лицо фразы Рейх чуть ли не упал, доктор поспешил его успокоить. — Это пока что! Аннабель ещё мала, ей всего несколько месяцев. Всё это неточно. Приводите её ко мне в сентябре, хорошо? Национал-социалист беспомощно осел на край дивана, посмотрев для начала на мужчину напротив, а потом на ничего не понимающую доченьку, что угукала, еле шепча беспокойное «Vatti». Рейх стёр слезу волнения и дергано улыбнулся, чтобы не подавать младшей виду. Всё в порядке, Анна.       Через месяц они посетили того самого врача. Аннабель за это время подросла. Благодаря своей нечеловеческой сущности она была размером с четырехлетнюю девочку. Говорила и ходила, как следует, но не могла ни бегать без одышки, ни спать ночами и даже дышать ей было изредка сложно. Поэтому нацист бросил всё и под осуждающие взгляды Адольфа забрал своё дитя, позвал Ханса, чтобы тот следил за Западным и уехал в больницу. Их визит тогда был несколько нежданным, но герр Эрих — врач-педиатр принял их почти сразу.       Все опасения немца были оправданы. Диагноз был поставлен. Порок сердца. После того сеанса у мистера Эриха нацист был в не себя от горя и злости. Я виноват. Господи, я виноват в том, что мой ребёнок болен!       И плевал немец, что это врождённая болезнь. Ему было страшно за развитие этой болезни и за жизнь своей Анны. Он не переживёт, если её зелёные глазки закроются навсегда. Рейхсканцлер не позволит ей умереть. Только через его труп.       Оказалось, что порок сердца излечим несколькими способами. Первым способом было использование медикаментов, чем Анна сейчас не могла лечиться из-за её столь раннего возраста. (Кстати говоря, эти лекарства появились только недавно) Рейх не терял надежды, понимая, что есть и другой способ. Серьезная операция, замена сердца. Были врачи, которые просто напросто отказывались. Мол, не хотят собственными руками убить наследницу арийского престола. Дитрих был зол на них. Очень зол. «Все вы трусы! Слабаки! Вы даже не…пытаетесь».       Когда в течении нескольких недель нацист нашёл доктора-хирурга, то он готов был ему ноги расцеловать лишь бы тот не отказывался от задумки. Если будет операция, то всё! Никаких болезней, никаких осложнений и угроз для жизни ГДР.       Как же он был глуп и наивен. Пока гонялся в поисках кандидата на должность доктора, немец вовсе забыл о самом главном — о доноре. Не с небес же ему упадёт подходящее сердце для малышки. И тогда, как назло оказалось, что донора для сердца нет. «Возьмите моё! Я отдам своё, только сделайте что-нибудь!»

***

      Рейх был убит. Не в первые он был заживо закопан в проблемах и в страхе за других. В страхе за народ, за детей, за близких. Уже который раз его трясло в истерике у себя в спальне. Он не мог. Если обычно, когда не было детей, он вваливался в дом, заваливался себе в комнату в нужное время, приходя в себя, то сейчас нужно было по-иному. Надо аккуратно и тихо зайти в дом, улыбнуться, излучая счастье и позитив, мать его, направо и налево, поухаживать за ФРГ и ГДР, а затем сквозь слезы и подкативший ком истерики работать перед ними, периодически улыбаясь, чтобы дать понять, что все прекрасно.       И только сейчас можно было разреветься, согнувшись наполовину от всей убийственной смеси отчаяния, печали и злости на себя, что обдавало все тело и внутренности. И не спрашивайте, почему на себя. Рейхова беспомощность, жалкость и слабость по его мнению были достойны ненависти и всеобщей ярости.       Дюрер просто очередной раз попытался выпрямиться и бессильно упал лицом в постель, вцепившись пальцами в покрывало. Успокоился. Послышались тихие, еле слышные всхлипы и рваные вздохи. Он медленно перевернулся на спину и уставился пустым взглядом в потолок. «Нужно встать и продолжить работать», — твердили внутреннее трудолюбие и ответственность, но немец не мог двигаться, будто застыв в одном положении. Тело сковали усталость и эмоциональное истощение. «Гера и Анна спят, я тоже могу поспать, нет?» — с жалостью к себе подумал немец.

«Выстави себя жертвой ещё раз, если тебе так будет легче»

      Это был обычный обрывок из сна, но Рейха передёрнуло и затошнило от собственных пропитанных жалостью слов. Он, словно ошпаренный спрыгнул с кровати, буркнув себе под нос «Меньше жалости к себе». — Сон подождёт, — даже как-то равнодушно, хотя скорее, устало выговорил Дитрих заплетающимся языком.       Сон не подождал. Он отключился прямо за столом. Ни кофе, ни пощёчина от самого себя не помогли ему не заснуть. И это неудивительно, ведь нацист не спал достаточно долго, вырубаясь на час-два сна, а потом просыпаясь. И так на протяжении двух-трёх недель. (лишь благодаря тому, что он страна, у него была способность качественно «функционировать в спящем режиме»)       Проснулся он, кажется, только утром. Голова до жути больно раскалывалась. В голову лезли странные мысли, будто от похмелья очнулся. Внимание его привлекли пробудившие его дети, которые тянули его за рукава рубашки. На него смотрели, казалось бы, четырёхлетние дети. На самом деле, Рейх привык к тому что Восточная и Западный растут чуть ли не по дням, поэтому немного удивился, когда они перестали расти так быстро. За это время двойня даже научилась говорить на уровне чуть ли не пятилетних (ну, Герман) — Пап, — позвал сын из-за чего Третий полностью переключил внимание с «пьяного» мозга на наследников. — Анна голодна, — сказал Герман, указательным пальцем тыкая в плечо сестре. Тройка чуть не расхохотался от этого, а это — возмущённое личико ГДР. Невероятная мимика! Немец только хотел объяснить, что так делать неправильно, как ФРГ начала протестовать. — С чего это я? Ты тоже голоден! — возмутилась зеленоглазка. — Ты меня пробудила, сказав, что ты голодна, — намного холоднее и спокойнее младшей объяснил он. Рейх прыснул в кулак от детской ссоры и поспешил погладить обоих по макушке. — А теперь скажите мне, кто из вас хочет есть? — прозвучал спокойный ласковый голос арийца. Двойня переглянулась и разразилась выкриками в виде, «Я!» и «Нет, я больше!». Нацист цыкнул и, взяв ГДР и ФРГ за руки, направился на кухню. Она была близко, прямо напротив гостиной, нужно было пройти всего одну арку и всё.       Когда обычные утренние сытные бутербродики и два стакана с апельсиновым соком были на столе, Рейх наказал обоим идти мыть руки в ванной, которая, кстати, находилась на втором этаже, напротив детской. — Если я буду первой у раковины, то делишься своим пудингбрецелем**! — воскликнула она, уже сияя пятками, оказываясь в коридоре. — Эй, так нечестно! — обычно тихий блондин закричал в ответ и побежал за сестрой. — Аккуратнее на лестнице! — следом напомнил немец, снимая фартук и вешая его на ручку духовки.       На лестнице же проходили «супер-пупер профессиональные и официально-торжественные» гонки. (Теперь ясно, кто подал идею на Формулу 1). ГДР в начале гонки была впереди, однако к финишу выдохлась, стараясь отдышаться. Анна почувствовала, как где-то в районе сердца кольнуло. Она остановилась, просто не в силах двигаться оперлась руками на колени и задышала пуще прежнего. К этому времени успел подбежать и Западный. — Ты что пыхтишь, как трактор? — непонимающе протянул старший, глядя на бессильную сестрёнку. — Д…дышу! А не пыхтяю! — Не «пыхтяю», а «пыхчу», — исправил сероглазый. Он встретился с злым и одновременно обиженным взглядом ГДР. Её ручки задрожали и она была готова заплакать просто потому, что проиграла спор, хотя была впереди умничающего Германа. — Ты плачешь? Девчушка замотала головой. — Ты плачешь, — утвердил Западный. — Не унывай, — хотел помочь Гера. — Ува-а-а, — младшая захныкала. ФРГ опешил, беспокоясь о сестре и вообще, если честно, не догоняя, почему она плачет. Он тоже мог заплакать от вида плачущей сестры, он ведь тоже ребёнок. — Всё, что хочешь сделаю, — по-детски безысходно залепетал ФРГ, обнимая еле дышащую сестру. Рядом в начале коридора послышались шаги родителя. — Ну и что вы успели натворить? — беззлобно поинтересовался Рейх, только замечая обоих. — Хочешь я десертом п-поделюсь? — не терпя плача младшей, на крайний случай выдавил всхлипывающий мальчишка. Он вертелся вокруг расстроенной зеленоглазки, пытаясь утешить. Тройка вздохнул и потянулся руками к плачущим детям, притягивая их к себе. — Не плачьте, — успокаивающе пробормотал Дюрер, гладя обоих по волосам. Он тоже был тронут тем, что старший готов был десертом (десертом!) с младшей поделиться, чтобы та не грустила. Если вы не знали, то сладкое для детей многое значит.       Как итог, немчура поцеловал обоих в лоб, через свою всё ещё не отошедшую усталость и, искренне гордясь за сына, улыбнулся обоим. Завтрак закончился без происшествий.       Рейх впервые за несколько недель чувствовал себя легко и живо. Он даже не думал о противоречивых чувствах радости за продвижение и хорошую позицию в войне. Если бы немец знал, что для счастья нужен всего лишь сон, то сделал бы это раньше.

***

      Всего хорошего по малу. По истечению месяца даже длительный сон не помогал. Хоть сальто в постели делай! Серые будни вернулись. Адольф с почему-то вечно приподнятым настроением ходил по Рейхстагу, с еле подавимой победной ухмылкой, сыпал на Фюрера чуть ли не дожди из документов, будто упиваясь превращением фрица из любящей свою семью и народа личности в ходячего мертвеца. Его, и правда, можно было назвать ходячим мертвецом, если бы не его эмоциональная нестабильность. И так, изо дня в день одно и тоже: работа, дом, дом, работа, срыв, дом, работа, работа, дом, срыв.       Нацист очутился в кабинете. Только вот, когда он успел? Хотя, если вспомнить, что немец чувствует всё, как в дымке последние недели, то не нужно задаваться такими вопросами. Возможно, он просто не помнит, как в тумане приехал в Рейхстаг. В голове были одни вопросы по типу: «Что я, кто я? Где я?» А затем пошли вопросы по типу: «Можно я выйду в окно? Почему я должен это терпеть? Какого черта Гитлер такой радостный весь этот месяц?!» Вот последний вопрос брюнета сильно волновал. Все время ворчащий и недовольный Адольф весь день хитро улыбался, еле сдерживая хохот при виде Третьего. Его будто забавляло, каким стал ариец. Из талантливого, пытающегося быть холодным парнишку-оратора в за правду, в большинстве своём, безразличного, а в своих покоях нестабильного страдальца. Да и вообще, Рейх выглядел, мягко говоря, неважно. Под глазами, на обычно всегда прекрасной, но сейчас серой коже были синеватые круги. И так худое, стройное тело стало более костлявым и пряталось под тёплой, но все равно не согревающей одеждой, руки и ноги дрожали по причине и без. Национал-социалист выглядел и был больным. Однако его внутреннее состояние было в разы хуже. Борьба с собой, с непонятными окликами совести и постоянным желанием умереть утомляли. Настолько утомляли, что Рейх иногда мог раздражаться из-за собственных детей. В такие моменты Дюрер чувствовал себя конченным эгоистом, подливая масла в огонь самобичевания и саморазрушения.       А Гитлер наслаждался этой беспомощностью оппонента. Казалось, так он заставит его сделать всё. Даже на СССР напасть, к чертям собачьим разорвав мирный договор. — Ещё чего! — шикнул на себя немец. «Я в жизни такого не сделаю!»       Из пучины не самых трезвых мыслей его вырвал скрип двери. Он поднял взгляд уставших очей на вошедшего человека. И это был Гитлер с огромной кипой бумаг в руках. Колпак от ручки, что был в трясущейся руке арийца столкнулся с потолком. «Только не это!» — взмолился Рейх, проклиная всё и вся. Однако на действиях он измученно что-то промычал и принял из чужих рук макулатуру. — Вы выглядите очень уставшим, — приметил Гитлер, улыбаясь и садясь напротив. Третий то ли настолько устал, что не заметил противную улыбку, то ли просто решил сделать вид, что ничего такого не было. — Я таковым являюсь, Адольф, — с присущим нацисту безразличием выдал он. Рейх измученно взглянул на стопку бумаг, принимая кофе со сгущёнкой от Гитлера. Если Адольф прекратит манипулировать и угрожать, то он станет бесценным помощником — Господи, откуда берутся эти договоры, предложения и поправки? А это что за проекты? Научные проекты во время войны?! Они там с ума посходили?! — ариец стукнул по столу, прожигая взглядом гребаный клочок бумаги. Мужчина рядом усмехнулся: — Это для медицины. Для лечения порока сердца у детей. У нас еще нет таких медикаментов.       В серых глазах промелькнуло волнение, а затем они вернули прежнюю отдалённость. Ну или попросту, похуизм. — Точнее, такое лекарство есть, но не в продаже, — добавил он, наблюдая за внешне непоколебимым Дитрихом.       Внутри него росла тревожность, страхом вливаясь в кровь с каждым словом Адольфа. «Неспроста». — Как дела у Вашей дочери? ГДР, да? — непринуждённо выдал кареглазый. Кажется, у Рейха в один момент разум дал сбой. Документ о лекарствах о пороке сердца, что есть у Адольфа, вопросы по поводу Аннабель. Если Гитлер узнает про то, что у Бель какая-то врождённая болезнь, то… «Он её убьёт!» — Если ребёнок родится больным — убью сразу же, — Гитлер был серьёзен, даже с этой пугающей и горделивой ухмылкой на губах. Национал-социалист нервно сглотнул, подрагивающими руками стараясь опираться о край стола. — Согласны? — чужой голос, словно гром среди ясного неба устрашающе донёсся до ушей рейхсканцлера. — Согласен, — сероглазый еле сдержал дрожь. Слова их подкрепились рукопожатием. — Ч-что… — Рейх раз кашлянул. Горло першило. — Что ты задумал? Гитлер будто именно этого вопроса и ждал, расслабленно откинувшись на спинку кресла. «Ты ещё ноги мне на стол поставь!» — с возмущением подумал фриц. — Выполнить условия нашего изначального договора. Ухмылка сама полезла на наглую морду Гитлера. По-другому это назвать было нельзя. — Я ведь Вам говорил про последствия рождения ребёнка больным, да? — как бы кстати, удостоверился он. Фюрер кивнул, смотря прямо в глаза. Удивительно, как он ещё не вмазал старшему. — И так вот, так получилось, что Ваша доченька — Аннабель больна, — Адольф был готов расхохотаться тут же. — Вы об этом знали? Рейхсканцлер и слова вставить не успел. — Конечно, Вы знали! Но мне не сказали, да? — Гитлер самодовольно и злобно сверкнул тёмными очами. — Думаете, Вы один тут такой умный? Нацистская Германия молчал, будто не слышал его. Его резко и грубо потянули за волосы, на что он вскрикнул. Чего-чего, а такого Третий не ожидал. Гитлер знал, как быть непредсказуемым. — Отвечай мне, когда я у тебя что-то спрашиваю, щенок! — чужой голос истерично дрогнул. Рейх смотрел на Адольфа, как на больного. «Псих! Больной! Боже, кому я доверял?!» — Т-ты не посмеешь её тронуть, — зашипев от боли, выплюнул ариец. Его отпустили. Старший будто взорвался от смеха, захохотав словно в не себя. «Ему смешно?» — сквозь еле сдерживаемую панику, ужаснулся бездушности Гитлера, Дитрих. — Забавно, — смахивая слёзы, что появились из-за смеха с глаз, проговорил он. — С чего такая уверенность? Национал-социалист застыл, будто парализованный страхом, уставился исподлобья на Адольфа. И правда, с чего уверенность, что Гитлер не посмеет сделать что-то плохое не ему, так его детям? «По-пал»       Глаза застилала пелена безудержных слёз, а Рейх вцепившись в рукоятку кресла, задрожал, пока старший с дикой улыбкой нависал на хрупкой фигурой. — Однако! — весело объявил Адольф. — Я её не убью, — потянувшись руками к чужому подбородку, он заставил младшего смотреть ему в глаза. Сероглазый всхлипнул, тяжело задышав. На лицо наползла наивная улыбка, а немец проморгался. Хрустальные слёзки брызнули на руки Адольфа, и он немного скривился, ведь всегда отвращался при виде чужих слёз. Для него это было тоже самое, что и сопли или тому подобное. Мерзко. Но выглядело поистине эстетично. — Н-не убьёте? — закряхтел Дюрер. — Конечно, — легко и лживо-сладостно выдал он, сжимая чужие немного впалые щёки. Даже болезнь не влияла на арийскую красоту Рейха. Руки Гитлера медленно и подозрительно мягко спустились вниз, к горлу. Третьему стало страшнее. «Он меня задушит?»       А, нет. Гитлер миновал шею, спустившись прямиком к ключицам, под аккуратный воротник. — Если, конечно Вы… Грубые, сухие пальцы схватили тонкую цепочку с крестом, мгновенно обвязывая ею тому горло. Фриц захрипел, паникующе глядя в карие глаза напротив, что горели азартом. — Выполните некоторые условия. «Всё, что угодно»       Сероглазый закивал головой, на что ответом ему послужила усмешка. — Вот и славно! Цепочка разжалась, и Адольф отпрянул от всё ещё задыхающегося Рейха, ловящего воздух. Поступивший в лёгкие воздух, словно наркотик, вскружил ему голову, и он бессильно откинулся назад, на спинку кресла. Горло болело. Там остались следы удушья, наполовину скрытые воротником. — Касается Вашего товарища СССР, — начал он. Рейх приоткрыл глаза, при этом сжимая в руке тот самый крест, видимо, молясь. — У него есть некоторые выгодные для Великой Империи земли. Да и в войне мощь советс… Нацистская Германия замотал головой. — Пакт. Нет, мы подписали договор! — запротестовал брюнет. — И мы слабее, я уверен, мы проигра-… — Молчать, — раздражённо рявкнул старший. — Если твой дорогой Союзик не будет готов к нападению, то отпора дать не сможет, — заключил Гитлер. — Н-но… он узнает как-нибудь… — с надеждой на то, чтобы переубедить «бредящего», пробормотал Третий. — Он ведь не узнает. Вы не расскажите ему. Вы же не хотите быть предателем своего народа, да? Рейх был в тупике. — К тому же, Ваша дочь будет не в зоне риска, и я сделаю всё, чтобы она пережила свою болезнь, — добавил он. Гитлер заметил шок на лице Фюрера. И с чего-то (конечно, себе в пользу) решил сжалиться. — У Вас есть время для обдумывания. Два дня.

«Обратный отсчёт пошёл»

***

      Рейх уже второй раз за этот год принимал собрание у себя. И это подозрительно. Лимит пройденных саммитов у одной страны не должен превышать одного, однако Великобританию по-видимому, это не заботило. Пришлось всё-таки идти на уступки и принять «предложение» британца провести конференцию у арийца.       Немец нутром чувствовал, как его пилят убийственными взглядами, сдерживаясь, чтобы не подняться с места и не придушить на месте же. Единственными не желающими зарезать брюнета были некоторые страны, принявшие нейтралитет, а ещё СССР и те же Япония с Италией. Яюми и Фабио выглядели уставшими, однако нервно курили в сторонке, если их сравнивать с рейхсканцлером. Ему удалось заснуть этой ночью. И то наверное, нацист позволил себе сомкнуть очи, чтобы на собрании не выглядеть помятым и убитым. Но от его друзей и Союза состояние немчуры не укрылось. Поэтому после того, как нацист навешал лапши на уши японке и итальянцу, красноармеец решил расспросить его. Не сказать, что их отношения стали, какими были, но Рейх сделал вид, что ничего выходящего за границы дружбы не было и просто продолжал вести себя с ним, как союзник с союзником. Русский был благодарен арийцу за то, что он не поднимает тему «Как ты мог так со мной?». Не то, чтобы национал-социалист права на такое не имел, нет, как раз наоборот. Дело в том, что Союз не нашёл бы подходящее объяснение, только ещё сильнее бы расстроил и ввёл бы в заблуждение. Пускай немчура думает, что всё в прошлом и все эти чувства погребены со стороны обоих. Мы-то прекрасно знаем, что СССР в данный момент душу бы продал, чтобы прекратить всю эту ложь, однако сына своего любил, да и привилегий, как разорвать ни с того, ни с сего брак с Катериной у него не было.       Когда Союз дошёл до Рейха, то тот периодически смотрел на дверь в ожидании кого-то или чего-то. — Рейх, — тёплая рука оказалась у немца на плече. Дружеский жест, ничего более. Немец вздрогнул, переводя потерянный взгляд на русского. — Привет, Союз, — он через силу улыбнулся, что выглядело бы очень правдоподобно, если бы не эти пустые глаза. — Извини, я тебя не встретил по приходу, — сожалеюще выговорил рейхсканцлер. — Да ничего! — отмахнулся русоволосый. — Ты лучше расскажи, что с тобой произошло? Ты с ног валишься. Фриц уныло пожал плечами, спросив: — Как Россия? — Не переводи тему, Рейх, — коммунист кинул на него суровый взгляд, смягчаясь при виде загнанного уже который раз в тупик немца. Третий молчал, пока мысленно он уже ринулся старшему в объятия, рыдая, извиняясь, объясняя, что он не хотел соглашаться, но ему пришлось, а Союз прощает, гладит по голове и заверяет, что всё будет хорошо.       На деле, СССР присаживается напротив, успокаивающе беря чужие ладони в перчатках в свои руки. «Всего лишь дружеский жест»       Если это дружеский жест, то как объяснить сожаление и беспокойство в зелёных глазах напротив. Национал-социалист готов говорить всё. — Я… — но эти самые зелёные омуты напомнили ему об Анне. — Я просто устал, — выдал брюнет, утешительно улыбаясь. «Не то слово»        Революционер хмыкнул, выпуская невероятно холодные руки. — От чего же? — От дел, наверное. — А есть что-то кроме дел? Рейх замотал головой, выдав на вид уверенное «нет». Краснов не первый день его знает, ложь и правду изредка, но иногда различать может. — Я знаю, что тебе сложно, если уж не мерзко со мной говорить, но сейчас можешь рассказать мне о том, что тебя тревожит. Тем более, никого нет. «Мерзко? Что за бред он несёт?» — негодовал фриц. — Тебе кажется, что никого нет, — холодно и отстранённо выдал Фюрер, ловя на себя сконфуженный взгляд старшего. — Давай за чашечкой кофе обсудим всё, хорошо? Сам выберешь нужное местечко, я ведь доверяю твоему вкусу и тебе. — Н-не стоит! — заверещал ариец, резко схватившись за чужую руку и вгоняя русского в недоумение. Его взгляд был устремлён куда-то за спину коммуниста, и сам он в этот момент был полным воплощением разбитости и страха. СССР обернулся назад, однако никого там не обнаружил. — Не д-доверяй мне! — Что…? — Боже, — немец, весь напряжённый уселся на стул обратно, а точнее, осел, вздыхая. — Мне привиделся Гитлер, — смеясь над собой, процедил брюнет. — Тебе точно нужно поспать, — даже не спрашивая, чего он так испугался от обычного варианта того, что там мог бы быть Адольф, посоветовал Союз. Он понимал, что Рейх сейчас чересчур дерганный и взволнованный и поговорить нормально сейчас не получится, поэтому просто повторил своё предложение насчёт встречи. Тройка пробормотал слышное только СССР «Ja». — Ну всё! Высыпайся, а потом, пойдём решим некоторые вопросы. Да, союзник? — с энтузиазмом заявил русский, замечая, как младшему даже сидеть, не свалившись со стула, с трудом удаётся. Третьего замучила совесть, но он всё равно согласился, желая исчезнуть с глаз зелёных долой, чтобы не чувствовать вины и стыда.

***

      Дома его с порога встретили дети, что радостно звали его «Vatti». Рейх с ними пообедал (а точнее, поел воздух), провёл в их компании некоторое время, получив удовольствие от незамысловатого диалога несмотря на усталость, а потом, следовательно, пошёл спать. Кровать оказалась, как никогда мягкой и прохладной. Самое то для того, чтобы заснуть и не проснуться. Национал-социалист буквально упал на кровать, удивляясь, что вообще дошёл до дома, не заснув по дороге. «Чудо».       Глаза закрылись моментально, бессонницу, как рукой сняло, как только в голову залезли мысли о свидании с русским. Сонной голове было плевать на то, что это была обычная встреча, лишённая романтического контекста. Дитриху удалось заснуть и не увидеть кошмаров, чему он был благодарен, как никогда. Ему даже приятный сон приснился. И всё это потому что, Союз видите ли, поддержал его за руку, да поволновался за него. «Что за глупости? По какой это причине взрослый человек должен витать в облаках из-за чужого дружеского прикосновения?» — ругал себя немец, даже сквозь сон. «Я по крайней мере, ему не безразличен», — фраза сама наровилась слететь с уст спящего. Он повертелся на кровати и обняв подушкупохоже на признаки одиночества, погрузился в более глубокую дрёму.       По истечению двух часов зазвенел будильник, в попытках пробудить всех троих жителей дома арийцев. Пока дети недовольно что-то бурчали на кровати, пытаясь заново заснуть, Третий лениво разлепил глаза, чувствуя себя и бодрее, и менее сонным. У него есть час, чтобы подготовиться, позвонить всегда готовому (магия вне Хогвартса) Хансу и пойти к Рейхстагу, где они с Красновым должны встретиться.       Фюрер переоделся во что-то менее торжественное, а точнее, в обычные тёмно-серые брюки и чёрного цвета водолазку. Спустившись вниз, он сообщил детям, что идёт на встречу к другу. «По делам?» — грустно спросила двойня. Рейх кивнул и обещал, что купит чего-нибудь сладкого по дороге домой из кондитерской. Накинув бежевый плащ макинтош, с ремнём и тёмно-чёрными, то ли тёмно-коричневыми пуговицами и надев обувь, фриц вышел из дома.       Погода была прекрасная, несмотря на мороз в воздухе. Не было ни дождя, ни тумана, как оно бывает под конец ноября в Германии. Немец хотел приехать к Рейхстагу раньше Советского, однако русский уже ждал арийца там. Руки в карманах шинели, взгляд сосредоточен, видно, что кого-то из толпы выискивает. Нацист немедленно подошёл к старшему, здороваясь. — Ты как-то рано, — заметил рейхсканцлер, поправляя воротник пальто и зарываясь носом туда же. — Я знаю твою манеру приходить пораньше, вот и решил не заставлять тебя ждать, — добродушно выдал Союз. — Куда пойдём? — наблюдая за немцем, который кутался в пальто потеплее, поинтересовался революционер. Тройка задумался, чуть нахмурившись. Однако, когда он вспомнил кафе-кондитерскую, где раньше они часто «тусили», бровья Рейха поднялись наверх. — Вижу просветление, Рейх, — усмехнулся Большевик, получив радостный кивок. — Я просто вспомнил то кафе. «1900 Café Bistro»! Всего в пятнадцати минутах от Рейхстага, — заявил немчура, светясь, то ли от счастья, то ли от радостных воспоминаний. — Раз ты так хочешь туда, а у меня других вариантов нет, то почему бы и нет? Пошли, — Сергей моментально взял младшего за руку, другой подзывая любое такси. Дюрер чуть на землю не грохнулся от резкой «перестановки». Благо, виновник этого происшествия послужил ему опорой, и нацист просто ткнулся ему в плечо лбом, чуть зло смотря снизу вверх. — Прости, не подумал, — Краснов выпустил приглушенный смешок, извиняясь. «Да уж, думать не твой конёк» — послужило тому ответом, на что русский прыснул в кулак громче.

***

      Через те самые пятнадцать минут они оказались у маленькой забегаловки, выполненной в нежных тонах. От кафе так и веяло детством. — Надеюсь, у них до сих пор продаётся Apfelkrume, — мечтательно залепетал Третий, выходя из машины. — Яблочная крошка штука вкусная, конечно, но те маффины, которые ты мне дал попробовать ещё тогда, в детстве, это нечто! — открывая дверь немцу, добавил он. Во всём небольшом помещении послышался звон колокольчика, висящего у двери. — Низких вперёд, — с насмешкой выдал русский, ехидничая. Немец несильно зарядил тому локтём в бок (яблоко от яблони), всё равно заходя первым. Лёгкие заполнились сладким запахом печеного. Парочка направилась к небольшому столику у окна, откуда виднелись и столы на улице. Оба уже прочли меню, хотя уже знали, что будут. — Что будете заказывать, мальчики? — послышался приятный, хриплый голос рядом. Эта была хозяйка кафе — фрау Беккер**. Доброжелательная старушка с ласковым взглядом янтарных глаз и собранными в пучок немного поседевшими цвета каштана волосами.       Союз кивнул Рейху, мол, ты начинай. — Фрау Беккер, нам одну порцию горячего шоколада и одну порцию… — Яблочной крошки? — добавила бабуля, записывая на всякий случай в блокнотик. Она помнила этого сладенького мальчишку, всегда опрятного и аккуратного, нередко забегавшего к ней вместе со своим другом.— Мальчик мой! Я думала, совсем обо мне забыл! — наигранно обиженно протянула Беккер. — А это кто? — спросила она, вовсе не узнав старшего. — СССР, — коротко ответил коммунист. Хозяйка кафе несколько раз моргнула, а затем расплылась в улыбке. — Союз, как ты вырос! Красавцем стал! — взяв в ладони щёки старшего, сказала она. — Ты, конечно, и тогда был красивым малым, ты не обижайся, — договорила она на всякий случай, чем вызвала смешок обоих. — Благодарю, фрау Беккер, — ответил революционер. — Не за что, не за что. Значит, порция горячего шоколада и Apfelkrum, dann… eine Cappuccino mit Maffin, ja? — на своём немецком пробормотала она. Не дождавшись ответа, она выговорила себе «ja» и умчалась на кухню. — Ты не будешь против капучино и маффина, да? — усмехнулся брюнет. — Да нет, она угадала вообще-то.       Небольшая посиделка обоих прошла без сложностей и, в общем-то, чудесно. Благо, Союз не стал спрашивать ничего про фразу «Не доверяй мне» или что-то подобное, поэтому немцу не приходилось нервничать. Они поболтали о том о сём, правда, пришлось немного поработать, потом, поблагодарили фрау Беккер за радушный приём и попрощались.       По приходу домой, Рейх, как и обещал, купил младшим сладостей, за что получил от русского фразу: «Я волновался, что ты недоедаешь, а оказалось, наоборот». Пускай думает, что это всё немцу. Ничего страшного.       А затем, уложил и так сонных детишек спать, прочитав им рассказ из любой, выбранной ими наугад книги. Этот день прошёл волшебно, хоть и начинался сущим кошмаром.