Моя единственная опора

      На улице стояла прекрасная погода. Тепло, светло и не душно, как обычно бывает летом. Вокруг всё начинает цвести и благоухать, весна, как никак.       Однако по правде говоря, Рейх никогда не любил весну. Никакие сказочки про «Природа просыпается!», «Новая жизнь начинается с весны!» его не вдохновляли на эту самую новую жизнь. В основном своём, немец чувствовал недостаток сил и энергии именно в этом время. Скажем так: «весенняя ломка» настигала его этой порой. Ничего серьёзного, просто не любил он это время, даже несмотря на то, что его день независимости (и зависимости от Адольфа) именно весной.       В этом году всё было плачевней. У него были периоды, когда он чувствовал себя необыкновенно легко и даже радостно, ведь понятие «счастье» не очень подходило к Рейху, в другие же паршиво, проживая дни в угрызениях совести и в усталости. (К тому же, он понимал, что в скором времени и Союз будет замешен в этом всём. И, конечно же, будет не на стороне арийца. И это удручало.) А самое печальное то, что во время, когда его душа гниёт, он обязан преуспеть везде, заверяя, что всё процветает. Ему обязательно вести себя, как бесстрашный Фюрер, любящий родитель, надёжный товарищ, сильный союзник… А по ночам в одиночестве выпускать свою настоящую слабую, беспомощную сущность. Настоящего, полумертвого, живущего в страхе себя. И вот это всё просто разрывало Тройку на части, не позволяя ему проявлять свои настоящие эмоции, даже ночами. Он сам иногда сомневался: были ли эти чувства подлинными? Тому причиной было то, что в любой момент он мог пустить слезу, в другой, смеяться без устали, а в душе чувствовать холод и пустоту. А может и наоборот, ходить с полным безразличием на лице, а на самом деле, находиться на грани срыва из-за огромного количества эмоций. И приключилась эта смена «диапазона» его настроения и чувств всего за несколько месяцев.       Больше всего не везло рабочим. Психующий Рейх, хоть и являлся зрелищем редким, но запоминающимся на всю жизнь. Его жесты, мимика, то, как надрывая горло орал на кого-то без весомой на то причины, содрагаясь всем телом, будто в Сибири в одной рубашке стоит…это всё было запечатлено в памяти любого из тех «везунчиков», которые попадались арийцу под руку. Облегчало ситуацию лишь то, что Адольф не пытался грузить его работой, будто стараясь его завалить, как делал раньше, и Рейх, который привык работать качественно, даже с бешенной скоростью, естественно заработал себе и свободное время, которое тратил на детей и на успокаивающее рисование. Он поверить не мог, что вернулся к своему хобби. (скрипку, если что он забросил сразу после старшей школы, всей душой ненавидел на ней играть, хоть и обожал музыку)

***

      Солнце ярко светило и совсем не пекло. Сидеть в беседке в такую погоду самое то. Пока дети носились по саду, Третий в своей выполнял работу, расслабленно читая текст. Наблюдая, как двойня резвится и веселится, нацист слабо улыбнулся, радуясь тому, что хотя бы дети могут так беззаботно проводить время, а потом, вернул свою концентрацию, немного раздражённо уставившись на макулатуру.       Сегодня был выходной: воскресенье. Немец хоть и чувствовал себя, как обычно, а точнее, полным олицетворением слова «никак», был в более-менее приподнятом настроении. Прогресс. «Удивительно, как ты живёшь и улыбаешься, при этом являясь тварью, что скоро разорвёт мирный договор к чертям собачьим!» — подсознание подкинуло не лучшую мысль. Немец сжал ручку в руке покрепче и нахмурившись, погрузился в работу. «О, а то, что ты начал вторую мировую, как твой недалёкий папаша и ведёшь свой народ в никуда, тебя не смущает?» «В никуда? Мы победим, во что бы то не стало!»       Рейх ссорился в мыслях сам с собой. «Отлично, я схожу с ума», — заключил брюнет, нервно перечитывая документ.       Благо, из дома послышался спасительный звон домашнего телефона, и национал-социалист смог выбраться из пучины своих мыслей. Третий лениво откинулся назад, на спинку скамейки, а затем, сказав детям, что сейчас вернётся, зашёл в дом.       Небольшая тумбочка с телефоном стояла прямо в уголке спальной, поэтому он довольно быстро поднял трубку, выдав своё «Alo?» — Guten Morgen, Führer, — послышался знакомый голос за трубкой. «Ни с кем не спутаю» — Привет, Союз, — хихикнул Рейх. От него тоже послышался смешок. «Как дела?» — в унисон спросили оба. — Скажу сразу, что у меня всё отлично. А у тебя? — поинтересовался русский. Брюнет уселся в кресле, на секунду проверив через большое окно детей, а затем, выдал обычное «Всё в порядке». — Зачем звонил? — решил перейти к делу немец. — Сможешь подъехать к Рейхстагу? — задал вопрос Советский. — Нам нужно обсудить некоторые вещи. Ты знаешь, копим эти документы, а потом резко вспоминаем, что оказывается, должны были неделю назад с друг другом разрешить какой-то вопрос. — Прости, не смогу. Я…занят, — извинился Дюрер. — М-м-м…может я к тебе подъеду? — предложил он, через трубку чувствуя, как младший хочет отказаться от столь неожиданной идеи. По этой причине Краснов добавил:  — Теперь ты знаешь, что я приеду, значит, волноваться не стоит, да? — Да, — тихо согласился Дитрих, мысленно протестуя. — Как я понял, ты у Рейхстага и будешь… — И буду через полчаса, — докончил вместо арийца коммунист. — Хорошо, до встречи? — спросив, нежели утвердив, произнёс брюнет. — До встречи, — попрощался старший.       «Мне. Капутт», — чётко прошлось в голове. — Ладно, не стоит драматизировать, — успокаивающе выдохнул немец. — ГДР и ФРГ будут у себя в спальне и всё! — заключил брюнет, быстрым шагом покидая помещение.       Восточная и Западный в это время уже закончив игру в догонялки, поливали цветы. Две маленьнкие фигуры вместе держали немного тяжёлую, заполненную водой лейку, орошая растения. Это было их любимым делом. У них были и розы, и васельки, а сзади дома были даже яблони. Третий не горел желанием сажать такое, однако дети клятвенно и сердечно обещали, что будут ухаживать за садом. Рейх не мог отказать их «пожалуйста-пожалуйста!». Он согласился, разрешив обоим чаще всего с ним, а иногда и самим ухаживать за растениями. — Аннабель! Герман! Подойдите ко мне, — позвал младших Дитрих, помахав обоим рукой. Двойня синхронно кивнула и побежала к папе. — Анна, ты уже побегала, необязательно так быстро бежать ко мне, — недовольно напомнил Фюрер. — Ну, па-ап! Я уже поела таблеток! — расстроенно настояла на своём Бель. — Таблетки глотают, — достаточно слышно прошептал ФРГ, не желая, чтобы родитель услышал его слов. Дюрер усмехнулся «беспалевному» исправлению брата и продолжил: — Ко мне сегодня приедет кое-кто, — многообещающе начал он, присев на одно колено перед ними, чтобы быть с ними одним ростом. — Вы сможете тихо посидеть в комнате? — немец с надеждой посмотрел на обоих. — Так точно, сэр! — опять же, одновременно согласились детишки. Ариец им слабо улыбнулся, хлопнул себя по коленям, выдохнув облегчённое «Отлично!» — А кто это? — полюбопытствовала ГДР. — Мужчина или женщина? Третий помялся, чтобы покорректнее всё объяснить. — Очень хочу, чтобы это была женщина! — добавила она. Представители мужского пола сразу повернулись в её сторону. — Это ещё почему? — ненавязчиво поинтересовался рейхсканцлер. — Ну, чтобы ты не был один! — словно это был элементарный вопрос, ответила младшенькая. Брюнет остановился. Чёрт, маленький ребёнок назвал его одиноким. — А я и не один, — возмутился он, на что даже Герман, старающийся отмалчиваться, скептично выгнул бровь с выражениям лица, а ля: «Да ну?» Кажется, именно сейчас Нацистская Германия пожалел, что интеллект стран-детей так быстро развивается. — У меня есть вы. Что ещё я могу пожелать? — по-доброму улыбнувшись и приобняв детишек за плечи, объяснил он. — Вы у меня самые дорогие и любимые. Кроме вашего счастья, здоровья и сохранности, я ничего не хочу, — с материнской родительской любовью пролепетал немец. — Я тоже очень тебя люблю, папочка, — обняв брюнета за шею, полушепотом проговорила она, следом его обнял и сын. — Вообще, я очень красивая и умная, я тоже могу выйти замуж за тебя! Третий засмеялся. — Я не красивая? — похлопав зелёными глазками, спросила девчонка. — Ты у меня самая красивая, Анна, — ответил он, замечая довольную и смущенную улыбку на лице дочери. — Следовательно, ты женишься на мне, да? — Ещё чего! — всплеснул руками блондин, недовольно притягивая зеленоглазку к себе. — Если ты выйдешь замуж, то только за меня! Когда я буду взрослым, то защищать тебя и папу буду я! — гордо проговорил он. «Дети», — с теплотой и трепетом подумал фриц.

***

      По всей светлой спальни раздавалось тиканье настенных часов. На пушистом, ворсовом ковре, что покрыл паркетный пол, лежала коробка монополии с некоторыми выпавшими карточками и фишками, но к ней никто не притронулся. В комнате стояла невероятная тишина. Брат почему-то замолчал и стал за несколько минут таким скучным, просто наблюдая за стрелками часов! — Гер… — с кровати послышался тоненький голосочек. Сероглазый всё еще сидя на кушетке подоконника, обратил свой взор на сестру. — Мне о-очень ску-учно, — специально растянув некоторый буквы, сообщила Аннабель. Герман вздохнул, еле слышно «дав отзыв» комментарию сестры: — Информативно. — Может поиграем во что-нибудь, а? — в умолительном тоне поедложила младшая. — Во что же? — немного уныло протянул мальчишка, слезая с подоконного диванчика. — Ну вот у нас есть монополия, — Бель спрыгнула с кровати и почувствовав сильное головокружение, остановилась. Такое с ней случалось часто из-за чего она должна была пить лекарства, чтобы не грохнуться в обморок во время таких болей. — Снова? — немного испуганно спросил световласый. Анна закивала и решила, что похождений сейчас хватит и просто села обратно, сверля взглядом пол. Всего за несколько секунд девочка из весёлой и открытой превратилась в тихую и замкнутую в себе. Боль не утихала, и по этой причине зеленоглазка нахмурилась сильнее, вжавшись руками в простынь. — Хочешь я пойду за папой и попрошу таблетки? — усевшись рядом с сестрой, пробормотал старший. — Нет! Ты что? Папа сказал сидеть на втором этаже, — отказалась она, замотав головой. Она подняла ноги, что были в белых носочках с бантиков и домашних вязаных бошмачках к себе, обняв руками колени, а затем, уложила на колени голову, наблюдая за часами, что и делал её брат до этого. За несколько мгновений они будто поменялись ролями. — Я всё-таки пойду, — он подскочил и под взволнованный взгляд сестры вышел из комнаты, оставляя её в недоумении.

***

      Во дворе дома уже стояли фигуры воплощений двух стран. — Ты мог бы оставить документы в Рейхстаге, я потом за ними заехал бы, — напомнил ариец. Союз покачал головой, продолжив: — Мне нужно было увидеть тебя. — Увидеть меня… — повторил немец, пытаясь уловить что-то во взгляде зелёных омутов. А зачем тебе видеть меня?       Союз осекся. Ему нужно было видеть Рейха. Просто нужно. Потому что национал-социалист выглядел нуждающимся в помощи. Имеется в виду, не в войне или в чём-нибудь таком, а ему нужна была моральная поддержка. Ментальная помощь. Нацист иногда выглядел со стороны не столь холодно-безразличным, как потеряно-апатичным. Скучающие глаза, иногда уставившиеся в пустоту, дрожащие руки и частые уходы в себя. Он был как-будто посередине процесса ломки. Будто его медленно ломают. С каждым днём всё сильнее давя на основной стержень сущности Рейха, состоящий кроме как из остроумия, ответственности, трудолюбия и доброты, так ещё и из страхов, частых загонов и «самобичевания». За таким наблюдать трудно, не стоит говорить, каково через это проходить. — Ты выглядишь неважно, — даже как-то бестактно выдал СССР. — М-м, спасибо, — усмехнулся Фюрер. — Ты знаешь, что у тебя иногда полностью отсутствует чувство такта? — сквозь тихий смех процедил он. «Умирает и смеётся», — отлично подходит под ситуацию. — Прости, я неспециально, — засмеялся в ответ русский. — Ладно уж, прощаю, — наигранно высокомерно проговорил брюнет. — О, ты придумал имя сыну? — спросил немец, с некой тенью грусти, но с искренним любопытством и счастьем за друга. Союз неловко почесал затылок. — Нет, пока что, — протянул он, замечая немного осуждающий взгляд хитрых глаз. — Я говорил, что думать — не твой конёк, — хихикнул сероглазый. Сергей хмыкнул, покачивая головой. Даже сейчас он шутит, как ни в чём не бывало. На самом деле, русский очень рад, что их дружеские отношения сохранились. Рейх просто напросто «забыл» их любовную полосу. Это немного ранило чувства старшего, однако это было лучшим исходом, о котором он и мечтать не мог. Но тень беспокойства и грусти прослеживалась в действиях арийца. «Конечно, ничего не будет, как прежде» — Я спрашивал о твоём самочувствии, — напомнил славянин. Фюрер что-то промычал в ответ. — Усядемся в беседке? Я чаю принесу, — резко поменял тему нацист, ступая по дорожке. Вовсе не волновало, что до этого русский отказался. — Рейх, — тёплая ладонь схватила немчуру под локоть, буквально заставляя обратить на себя внимание. Дитрих отвёл взгляд, не в силах смотреть прямо в глаза напротив. Его загрызёт вина, немец уже готов сквозь землю провалиться от стыда. — Союз, конечно, я чувствую себя не очень. — Чужой успокаивающий голос сорвался на вздох. — Война меня загоняет. Мне трудно сейчас, но со временем пройдёт. Не стоит волноваться. — Ты прав, — отпустил ручонку из сильной хватки СССР, согласившись не расспрашивать дальше. Сероглазый благодарно кивнул, собираясь продолжить путь до назначенного пункта. — Чем я могу помочь? — Будь готов к войне, — немного резко выпалил фриц. — Я не вижу никакой угрозы, — упрямился русоволосый. — Зря. Просто будь готов, — немец был серьёзнее некуда. — Это всё, что я прошу, — Рейх звучал отчаянно. — Если ты хочешь что-то мне рассказа-… — Папа! — сзади послышалось голос ребёнка. «Блять».       Рейх успел раз сто мысленно дать себе пощёчину. Но потом до него дошло, что просто так ФРГ его не ослушался бы. И вот тогда стало беспокойно. — У тебя есть сын? — кстати поинтересовался Советский. Он был…удивлён, если не шокирован. — Есть, как видишь, — неловко протянул Дюрер. — Можно уточнить: от тебя или… — намекая на то, что некоторые страны могут и сами родить. — От меня, конечно, — правдоподобно соврал немец. «Господи, можно мне уже оскар?» — Конечно, — повторил русский, задумчиво поддакнув. — Не думал, что ты можешь быть свер… — удар локтём и шиканье перебило русского. Герман за это время успел дойти до взрослых. — Здравствуйте, — вежливо поздоровался на немецком мальчишка, нисколько ни растерянно разглядывая гостя. — Здравствуй, — ответил Краснов, так же на немецком. Лучшая встреча отца и сына, нечего сказать. — Мне нужно забрать папу на несколько минут, — потребовал он, тяня родителя за рукав рубашки и требовательно привлекая внимание серых, как и у него омутов. «Яблоко от яблони не далеко падает», — вспомнил Тройка. Славянин часто так привлекал его внимание.       Ребёнок отошёл с брюнетом на несколько шагов вперёд, подальше от СССР и попросил того наклониться, чтобы он смог сказать, что хотел. Сергей наблюдал за этим издалека, подавляя смех и улыбку, что сама наползала на лицо. Рейху шла роль «мамочки». Однако та самая улыбка сползла с лица, когда ариец обеспокоенно пробормотал немецкое «Ein Minute, Union!» и попросив прощения, ушёл в сторону дома. Герман же повернулся в сторону отца русского, немного любопытно произнеся: — Как Вас зовут? Такая манера речи и «наглость» забавляли Советского, поэтому он решил подыграть. — СССР. Просто Союз, — ответил он. — Тебя-то как звать? — Федеративная Республика Германия, ФРГ. Можно Герман, — отчеканил младший. Не осталось и тени сомнения, что это сын Третьего Рейха. — Рад знакомству, — коммунист протянул тому руку в подтверждение своим словам. Маленькая ладошка недоверчиво потянулась в сторону взрослого, и рукопожатие подкрепилось словами согласия младшего. — Герман, не знаешь случаем, куда он спешит? — К сестре, — честно ответил он. Спрашивать «У тебя есть сестра?» было бы глупо, поэтому Большевик только открыл рот, чтобы спросить, что с ней. Однако наблюдательный ФРГ понял, что у него спросят и ответил сам: — Она болеет, — немного грустно и по-детски расстроенно пробормотал он. Русовласый не был настолько бесчеловечным, чтобы спрашивать дальше и лишь кивнул.       Немного запыхавшийся немец вышел из-за дверей дома через минуту. В то время двое представителей мужского пола уже уселись в беседке. — То есть…ты называешь свою сестру и сына Россией? Рейх, что только к ним присоединился, хотел было поругать блондина и напомнить, что к взрослым обращаются на «Вы», но революционер успокаивающе улыбнулся, намекая, что всё хорошо. Фриц послушно кивнул, усевшись слева от сына. — Да. Например, и тебя, и твою сестру можно называть Германией, но Вы совершенно разные. Ты ФРГ, а она ГДР, — объяснил он, на что получил удивлённый возглас мальчишки, который поправил большую ушанку на голове. — Как ты узнал про… — брюнет чуть нахмуренно глянул на младшего, не подозревающего ничего сероглазика. — Ясно. — Ну и как она? — с ноткой сострадания поинтересовался Краснов. — Спит, — поправляя перчатки на руках, процедил нацист. Совсем не хотелось обсуждать это с ним. Знаете, это странное чувство неудобства и поднимающегося раздражение, вперемешку со злостью. А Рейх, хоть и зла на русского за прошлое почти не держал, мог бы и накричать. Оно само. Думаете, Дитрих контролирует свои вспышки гнева?       Союз заметил, как немец колебался и волновался. Видимо, больная тема. Советский приступил к бумагам, хотя его начало мучало множество вопросов. И, конечно же, чувство жгучей ревности. После всего содеянного русский не имел права ревновать арийца к кому-то, однако как бы то типично и заезженно не звучало: сердцу не прикажешь. — С этим покончено! — немного громко и с облегчением заявил Сергей. — Потише, — цыкнул нацист, кивнув головой в сторону спящего Геры. Того спросили с самого начала: хочет ли он обратно в дом, но ребёнок поупрямился, а в итоге заснул прямо в беседке. Холодно быть ему не должно было. Он был укутан в русскую шинель, ушанка всё ещё была у него на голове, да и погода была не такая уж и прохладная. — А, да, прости, — коммунист серьёзно закивал головой, забавно что-то буркнув. — Ещё чаю? Или кофе? — Откажусь, — выдохнул он. — Пожалуй, мне пора. Рейхсканцлер поникнув, угукнул. — Хорошо, погоди я сейчас отдам шинель и ушанку. — Не нужно будить ФРГ, пусть останется. — Нет-нет, у меня осталась шинель с прошлого раза, Совок, — возразил брюнет, с лёгкостью возвращая головной убор. «Как он только что меня назвал?» — Мне послышалось? Национал-социалист в это время аккуратно вытаскивал пальто. — О чём ты? — недоумевая, переспросил Третий. — Ты хранишь мою шинель уже как год, а ещё… «Совок»? — Советский еле сдерживается, чтобы не усмехнуться. А Фюрер в тупике. Не первый раз.       Брюнет обескураженными голубоватыми глазами смотрит на русского, хотя лицо безразлично неподвижно. — Я сейчас всё объясню, — само вырвалось с его уст. Он не обязан оправдываться, тем более никто его сейчас не винит. Глупо. Глупо. Глупо. — «Это не то, что ты подумал!» — спародировал Большевик, добродушно посмеявшись. Он не злится. Он не чувствует отвращения. Он не хочет заставить Рейха выкашлить кровью сказанные слова (как скорее всего, сделал бы Адольф, если бы его назвали «Адольфик»). Союзу смешно и весело. Это…хорошо? «Для него мои чувства шутка?»       Рейх глупо и даже нервно хихикнул. Просто шутка. — Хаха, — смутившись, выдал он. — Я от усталости такие глупости говорю, — голос начинал дрожать от почему-то сдающих нервов. Немец быстро взял на руки Германа, ведь оставлять ребёнка мёрзнуть не лучший родительский поступок. — Тебе и правда, стоит поспать, дружище, — дружеский хлопок по плечу, и коммунист обворажительно улыбнулся, ласково и невесомо погладил белобрысую макушку их, вообще-то, общего сынишки. Фриц, хоть и выглядел внешне холодным и адекватным, внутри бил тревогу, словно пазл собирая остатки здравого смысла. Ведь мысли в данный момент потекли не в то русло. В голове укладывалась картина о том, какая они чудесная семья! Они гуляют вместе вчетвером по паркам, обнимаются, рассказывают детям сказки на ночь и любя…стоп, не в то русло. — Ты прав, — с дребезгом ломая свои мечты и надежды, ведь скоро их можно будет только и врагами назвать, согласился немчура. — Тогда пока! — революционер оптимистично прощается, будто неуклюжий медведь, обняв обоих. Мальчишка на руках старшего что-то забормотал, поднимая голову и отодвигаясь от изгиба шеи родителя. — Ты ещё… — Федеративный зевнул, прикрывая рот ручонкой. — Приедешь? СССР не устоял этим наивным, серым, как у его хорошего-товарища-и-бывшего-возлюбленного, глазкам, что были полны надежды, поэтому ответил позитивным «да». Малыш лениво прошептал умилительное «Пока» и заснул. — До встречи, — сказал Рейх — До встречи, Веник, — Союз специально выделил последнее слово, изчезнув за дверьми калитки домика немецкой семейки и услышал вслед за собой смущённый писк, то ли визг.

***

      Двадцать четвёртое марта! День независимости Великой Третьей Империи! Улицы были обвешены красными флагами и свастикой, народ громко ликовал, празднуя выгодные позиции в войне и временный приход своих мужей, братьев и сыновей с армии. Приехали военные всего на несколько дней, не более. Немецкие матери, соскучившееся по своим сыновьям, с облегчением выдавали своё «Sohn!», при этом нежно и ласково обхватывая морщинистыми руками лица родненьких. Жёны преданно обнимали, пока дети восторженно носились рядом.       Столица, хотя бы на день сменила свою строгость на праздничный наряд из множества флагов, гербов и постеров с лозунгами из немецких газет. В обычно сером городе было уютно. Все были по истине, счастливы.       Тот же Рейх был в хорошем расположении духа. Никто морально не насиловал ему мозги, никто не действовал на нервы, и Третий мог спокойно, без лишних вопросов, покинуть Рейхстаг.       Дорога заняла немного времени, но внутреннее шестое чувство так и твердило немцу, что что-то не так. Скорее всего, это было потому что, Ханс сегодня не смог остаться с детьми. Всё-таки, у него тоже есть свои неотложные дела, поэтому Дитрих отнёсся к этому с пониманием.       На всякий случай, Дюрер приказал водителю немного ускориться, на что тот сказал, что постарается, как можно быстрее доехать, однако на улицах были пробки по причине торжества.       Если в машине он просто забил на волнение, то как только оказался у знакомого помещения, не смог побороть нарастающую тревогу, что сковала грудь, не позволяя нормально дышать. В один момент захотелось просто забежать в дом и проверить, всё ли в порядке. Открытая калитка подкинула дров в костёр беспокойства.       Внутри царила тишина. Обычно дети с радостными возгласами бежали к нему обниматься. А сейчас, стояла словно нагнетающая атмосфера. От чего-то бешено стучащее сердце с громким и болезненным уханьем упало в пятки. Фюрер быстро поднялся по лестнице и дошёл до комнаты двойни. Тихий скрип двери пронёсся по всей спальной. Фриц спокойно выдохнул, усмехнувшись своей паранойи.       ФРГ и ГДР сладко спали на подоконнике с какой-то разноцветной книжкой в руках. Аннабель положила голову на мальчишье плечо, заснув, а Герман уложил белобрысую макушку на пушистых и мягких волосах сестрёнки. Оба ребёнка нашли себе альтернативу подушке.       Нацист, прикладывая усилия, донёс детей до кровати, что слава Богу, была рядом. Он с трепетом оглядел своих ангелочков, ласково целуя обоих в лобик, а затем, тихо, чтобы не разбудить их, покинул «детскую зону».       Сегодня был нерабочий день, однако, как вы помните, Рейх вернулся с работы. Фрицу приходиться работать и в праздники, и в выходные. Он же страна, так что, считайте он формально находится на выходном, хоть и работает.       Решив, что оставшейся макулатуры мало, рейхсканцлер переоделся и направился на кухню. Со вчерашнего дня остались Маульташены**, которые дети часто просили готовить, да и с завтрака сохранились Фламмкухен**. Значит, оставалось приготовить лишь праздничный суп. Пришлось вытащить огромное количество ингредиентов для Айнтопфа** и терпеливо мыть и нарезать овощи. Скучновато, но для человека после долгой и утомляющей работы, это являлось расслабляющим делом. Почти таким же, как и рисование. — Рисование. Чёрт, нужно будет докончить портрет, — с укором себе напомнил немец. Всё-таки, хобби, как хобби, но работы доканчивать нужно.       Стол был почти накрыт. Подуставший Третий разложил вилки, ложки и тарелки, отправившись за мисками с супом.       Сверху послышись шажки. Пара детских ног пробежалась по лестнице вниз, оказываясь прямо на кухне, рядом с папой. Родитель, увлечённый приготовлением, а точнее, выливанием супа в миски, не заметил, можно сказать: не услышал шагов ребёнка. — Папа, — тоненький, сонный голосок вырвал нациста из пучины мыслей о своих делах. Он немного рассеянно глянул на дочь. — Сокровище моё, как спалось? — заботливо поинтересовался ариец. Анна что-то невразумительно пробубнила в ответ. — На этот раз точно приняла таблетки? — лукаво щуря глаза, хихикнул немец. Бель сразу активно закивала головой. — Точно, папочка! — Отлично, — подбодрил он, проходя через арку в гостиную и приобнимая дочь за хрупкие плечики. (вся в мать, пх) — Что насчёт твоего брата? Проснулся? — Да, — кратко ответила девчушка. — Сегодня к нам приезжа… Речь младшей прирвал спускающийся Герман. — Пап! — мальчишка радостно окликнул брюнета, скользя по перилам. Несомненно, ФРГ и сейчас проявлял свой спокойный и серьёзный характер, однако в нём преобладало мальчишье озорство. — Гера, поосторожнее! — наказал Тройка, взволнованно приближаясь к сыну. — Я не упал, — оправдался Федеративный, слезая с перил. — Не факт, что в следующий раз удача обернётся к тебе лицом, — объяснил немец, потрепав светлую шевелюру.       Ужин прошёл прекрасно. Дети поблагодарили родителя, немного позанимались, пока Дюрер разбирался с небольшим количеством документов, а затем им сказали идти спать.

***

      В детской царил уют. Рейха после «сеанса сказок» умоляли полежать с ними немного, а Тройка не смог отказать. Он сидел спиной к изголовью кровати ФРГ, прижав двойняшек к себе. Герман и Аннабель несмотря на дневной сон, все ещё хотели спать, но невозмутимо это отрицали до того момента, как немец не пригласил их в свои объятия. Они поудобнее устроили головы на родительской груди и прикрыли глаза, желая заснуть, пока их папа не ушёл. Фриц же даже дышал тихо, чтобы не мешать. Его хрупкие, сделанные будто из фарфора пальцы были вплетены в тёмные локоны дочери, а вторая рука мирно лежала на голове старшего сына, изредка поглаживая. Герман заснул первее, что было неудивительно, ведь Аннабель засыпала поздно. — Пап… — раздался тихий голос снизу. Рейх еле разлепил тяжелые веки, заспанно что-то промычав. — Что-то не так? — хрипя, спросил он. — К нам сегодня приходил герр Адольф, — Нацист одобряюще и вяло кивнул, не вникая в сказанные слова. Но когда смысл фразы дошёл до сонного мозга, немец рвано вздохнул, обеспокоенно глядя на дочь. — А-адольф? — голос дрогнул. — Он вам не навредил?! — немец закопошился, забыв, что под боком спит ФРГ. Брюнетка похлопала глазками, не понимая беспокойства фрица. — Нет, — взгляд зелёных омутов так и твердил «С чего бы?» — Слава Богу, — облегчённо промямлил Фюрер. Зачем Гитлеру было сюда приходить? — Зачем он приходил, Анна? — Герр Адольф ничего не сделал. Передал мне какую-то бумажку и ушёл, — честно рассказала она. Национал-социалист окинул дочь вопросительным взглядом, явно желая получить послание. Бель на это кивнула, спрыгнула с кровати, маленькими ножками потопав к жакету, висевшему на стуле. Она запустила руку в левый корман ткани и вытащила маленькое, сложенное в квадратик «письмо». ГДР послушно отдала письмецо родителю. Рейх благодарно кивнул, раскрыв лист.

«Дорогой Рейх, если ты читаешь это, то значит, ты догадался, что я заглянул к вам в гости»

      Фриц был готов покляться, что гостя нежеланнее Гитлера у него не было.

«Просто предупреждаю: твоё поведение очень подозрительное, боюсь, русский обо всём догадается. Не зови его, сведи общение на минимум и даже не пытайся его предупредить. Или же наоборот: втерись в доверие и веди себя, как можно нормальней, не давая поводов на подозрительные мысли.»

      Третий нервно закусил губу. Адольф знает. Он мало того, что ворвался к нему в дом, так и длительное время следил. «Жутко».

«Не заставляй меня показывать, на что я способен»

      Хах, Фюрер был в курсе, на что его «правая рука» способна. И от этого становилось страшнее. Эта бесчувственная тварь никого не жалела. Ему было абсолютно плевать, кто будет страдать, и кто будет по кому скорбить. Делом Адольфа было одно: расчистить путь и убирать с него тех, кто мешается под ногами. Рейхсканцлер не хотел подвергать опасности ни свою семью, ни Союза. Однако был принуждён плясать под дудку этого манипулятора. Рейх был слаб и невероятно чувствителен в один момент, и Гитлер этим воспользовался. Сейчас Третий всегда слаб и чувствителен, когда Адольф рядом. Факт того, что Гитлер живёт с ним на одной Земле, дышит одним воздухом…до отвращения к себе пугал нациста. И боялся он не за свою жизнь, а за жизни близких. За судьбу его двойни, за Ханса, Союза, Японии и Италии. Все они могли быть обмануты Гитлером. Так же, как и ариец.       Поймите, Адольф средь бела дня, без всяких проблем вломился в его дом, чтобы оставить записку. Представим, что было бы, если бы Гитлер запланировал что-то серьёзное. — Всё хорошо? Зелёные очи с волнением, любопытством и детской любовью уставились нацисту прямо в душу. — Всё хорошо, — согласился он, кивнув и притянув обоих к себе обратно. Веки от усталости и от внезапной волны стресса потяжалели, а мозг хотел просто отключиться, чтобы хотя бы на час не думать о чём-то угрожающем.       Нацистская Германия прижал к себе обоих детей, сквозь пелену сна процедив отчаянное и при этом полное надежды «Никому не отдам вас, мои сокровища». Он сделает всё, чтобы его будущее — его дети были спасены.